Хранитель Баланса

Глава 29. Наяву

«Самый опасный соблазн – не тот, что зовёт в грех, а тот, что обещает возвращение к себе настоящему»

Кофейня на углу была её личным убежищем от перемен. Маленькая, тесная, пропахшая пережаренным зерном и старым деревом, она существовала будто в стороне от городского ритма. Здесь не происходило ничего важного, жизнь текла по заученному кругу, и именно за это Нэтали её ценила. Место, где мир не требовал от неё решений. Место, где можно было просто исчезнуть на полчаса.

Апрельский дождь обрушился внезапно, превратив сухую улицу в зеркальное полотно за те пять минут, что она бежала от редакции. Нэтали ворвалась внутрь, борясь с зонтом и предвкушая тепло керамической чашки в ладонях, но буквально кожей почувствовала, что в этот раз здесь было что-то не так.

Он сидел за её любимым столиком в углу. Так, будто всегда знал, что это её место. Не как случайный гость, а как хозяин положения, который ждал ровно столько, сколько велит приличие, и ни секундой дольше. Волосы цвета вороного крыла. Глаза того нереального голубого оттенка… Элиас.

Нэтали остановилась посреди кофейни, и дверь за ней качнулась, впустив холодный сквозняк.

Он был настоящим. Не расплывался, не исчезал, если моргнуть. Слишком плотный для сна. Осязаемый.

– Ты промокла, – сказал он. Просто, без объяснений, как будто они продолжали разговор, прерванный минуту назад. – Садись. Я уже заказал.

В реальном мире он был ещё более невозможным. Слишком красивый, чтобы не настораживать. Слишком высокий – даже сидя это ощущалось. Одет просто: белая рубашка, расстёгнутая у горла, тёмные брюки, – но в этой простоте не было ничего случайного.

Но глаза…

В них было слишком много, чтобы это можно было выдержать спокойно.

И они смотрели прямо на неё.

Что-то внутри качнулось навстречу. В груди, там, где прижился осколок сердца Нуль, возник тягучий, вибрирующий отклик. Это была не симпатия и не страх – это была гравитация. Железо, тянущееся к мощному магниту.

«Это не моё, – приказала она себе, мертвой хваткой вцепившись в ремень сумки. – Это её память. Это Нуль…»

Она хотела развернуться и уйти в дождь, но пространство между ними вдруг сжалось до невыносимой близости. Элиас не подошел – он просто оказался рядом, будто само время сделало шаг ей навстречу. Его рост подавлял. Нэтали пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним глазами, и это движение ощущалось как первая капитуляция. От него исходил тонкий аромат – не парфюм, что-то более эфемерное, но околдовывающе притягательное.

– Нэтали, – его голос был безупречен. Ни одной фальшивой ноты, идеальный баланс мягкости и скрытой власти. – Я слишком долго ждал момента, когда смогу коснуться тебя без посредничества зеркал.

– Я не знаю вас, – вытолкнула она, хотя ложь горчила на языке.

Он улыбнулся. Терпеливо, как учитель, смотрящий на любимого, но упрямого ученика.

– Твое тело знает меня лучше, чем разум. После той ночи у рояля ты не можешь лгать. Я чувствую, как в тебе всё …откликается на меня.

Нэтали сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Улыбка Элиаса стала чуть шире – он читал её реакции, как открытую партитуру.

– Пять минут, – он указал на столик в том самом углу. – Просто разговор. Если захочешь уйти – я не стану удерживать.

«Немедленно уходи, – говорил один голос, чёткий и холодный. – Ты знаешь, что это ловушка».

Другой голос не говорил ничего. Просто тянул.

Нэтали медленно кивнула и прошла к столику, держась от него на расстоянии, которое казалось ей безопасным, хотя она уже понимала: никакая дистанция не станет для него преградой.

Элиас сел напротив. Его движения были текучими, лишенными суеты. Он не давил, он просто был, и этого присутствия оказывалось слишком много для крохотной кофейни.

– Ты боишься меня, – произнёс он просто как наблюдение.

– Должна ли я? – парировала Нэтали, обхватив чашку с уже остывающим капучино обеими руками.

– Зависит от того, чего именно ты боишься лишиться, – Элиас чуть наклонился вперед, и его взгляд снова стал бездонным, затягивающим в свою синюю пропасть. – Если ты боишься за свою жизнь – не стоит. Но если за ту хрупкую версию себя, к которой привыкла, тогда твой страх оправдан.

– Вы – Звук, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – И вам нужна Нуль. Вы здесь, чтобы использовать меня как ключ к запертой двери.

Слово «использовать» повисло между ними, острое и холодное. Она ждала возражений, ждала искусственной вежливости. Но Элиас лишь медленно кивнул.

– Это правда. Но лишь от части. Я любил её миллионы лет и люблю сейчас – через все преграды, что выстроила вечность. Без неё я – лишь затихающее эхо. Но ты… – он понизил голос, и он показался еще более завораживающим. – Но я не хочу уничтожить тебя, – продолжил он тише. – Не хочу стереть или подменить.

– Что же тогда? – выдохнула она, и ненавидела себя за этот вопрос, за то, что продолжает сидеть и слушать, что позволяет этому голосу делать с собой то, что он делает.

Элиас не ответил сразу. Просто смотрел на неё со спокойной сосредоточенностью.

– Я хочу чтобы ты перестала разрываться, – сказал он наконец. – Между двумя мирами, двумя версиями себя. Ты чувствуешь себя слишком слабой для одного и слишком странной для другого. – Он чуть наклонил голову. – Я вижу это в тебе. Вижу давно.

– Вы ничего обо мне не знаете, – сказала она.

– Я видел все твои версии, – возразил он мягко. - Ту, которой могла стать. И ту, которой боишься быть.

– Какой?

– Целой.

Элиас поднялся – плавно, как поднимается туман над водой – и обошел стол. Он двигался медленно, давая ей каждую секунду возможность вскочить и убежать, но страх парализовал её надежнее любых цепей. Или это был не страх?

Он опустился на одно колено рядом с её стулом. Этот жест должен был выглядеть покорным, но в нём было столько скрытого превосходства, что у Нэтали перехватило дыхание. Он взял её руку – нежно, почти благоговейно, – и обхватил запястье там, где под тонкой кожей бился пульс.

Он не спешил. Ждал – как будто точно знал, что она не отдёрнет руку.

«Уходи, – приказал внутренний голос. – Прямо сейчас».

Но она не шевельнулась. Тепло его рук ощущалось как что-то слишком знакомое, чтобы быть безопасным.

– Ты соткана из света Нуль и тишины, что была до начала времён, – произнёс он почти шёпотом, глядя на её запястье, словно читал на коже тайный шифр. – Ты – песня, которую вселенная ещё не успела допеть.

Нэтали стиснула зубы.

– Чего вы хотите от меня?

– Чтобы ты перестала бояться собственной сути, – он медленно поднёс её руку к своим губам.

Он не удерживал её. И от этого становилось только хуже. Его губы коснулись кожи едва заметно – но этого оказалось достаточно.

Осколок в груди Нэтали вспыхнул. Это не было больно. Это было хуже – сладко до дурноты, остро до слёз. Она не успела это остановить. Тепло обожгло запястье и стремительным потоком хлынуло к сердцу, оставляя после себя сосущую, невыносимую тоску по чему-то, что не было её – но отзывалось как своё.

Нэтали вырвала руку – резко, почти грубо.

– Уходите.

Элиас поднялся. Ни тени обиды, ни следа поражения – лишь спокойствие, в котором угадывалось бесконечное, пугающее терпение.

– Хорошо. На сегодня – достаточно.

Он взял пальто и направился к выходу. У самой двери на мгновение остановился и обернулся.

Взгляд его изменился – стал холоднее, чётче, словно в нём исчезло всё лишнее.

– Омен скоро вернётся, – произнёс он спокойно, почти буднично. – Подумай до этого времени: то, что ты чувствуешь рядом с ним – это тоже ты? Или тоже она?

Дверь закрылась. Тишина не вернулась сразу – она будто собиралась заново, по кусочкам, оставляя в воздухе след его присутствия.

Нэтали сидела неподвижно, держа обеими руками чашку, которая давно остыла. Запястье там, где коснулись его губы, всё ещё хранило тепло – настоящее, физическое, не объяснимое ничем, что она была готова признать.

«Это не я реагирую», – сказала она себе твёрдо, глядя на собственную руку. – «Это она тянется к тому, кого когда-то любила».

Объяснение было правильным. Логичным. Убедительным.

И потому она повторяла его снова и снова – даже тогда, когда за окном кофейни уже давно растворился в толпе силуэт в тёмном пальто.

Потому что правильные объяснения, которые приходится повторять, почти всегда означают одно: внутри ты им не веришь.

Глава 30.Последний аккорд

«Иногда отпустить – единственный способ не потерять»

Ночь просачивалась сквозь окна и стены, смывая остатки дня и унося за собой границы сознания. И где-то в этом медленном растворении Нэтали поняла: это сон. Но знание это не делало происходящее менее реальным, не ослабляло власть, которую видение имело над её телом и разумом.

Она стояла на берегу того самого чёрного моря, что видела прежде – моря из снов и воспоминаний Нуль. Вода плескалась у её босых ног, тёплая и липкая, пахнущая ничем. Небо над головой было усыпано звёздами, но они не мерцали – горели ровным, холодным светом, как тысячи наблюдающих глаз.

– Ты пришла, – голос за спиной заставил её обернуться.

Элиас стоял в нескольких шагах, и в свете звёзд он был ещё более нереальным, чем в кофейне. Будто сотканный из самого света и тени одновременно. Рубашка была расстёгнута, оголяя его идеальный торс. Его черные волосы развевались на ветру, которого не было. Глаза цвета электрического неба смотрели на неё с такой интенсивностью, что дыхание перехватило.

– Я не приходила, – возразила Нэтали, инстинктивно делая шаг назад, но вода за спиной не пускала дальше. – Это вы затащили меня сюда. В этот сон. В своё пространство.

– Наше, – мягко поправил он, медленно приближаясь. – Это место принадлежит нам обоим. Тишина и Звук встречались здесь, когда вселенная была молодой. Это их... наше тайное место, где не было никого кроме самого присутствия.

Он остановился так близко, что Нэтали чувствовала тепло его тела – странное для существа, которое не должно было иметь температуры, не должно было быть физическим.

– Ты думала о том, что я сказал? – спросил он, и голос его был как музыка, завораживающая, убаюкивающая. – О целостности. О силе. О том, чтобы не быть разорванной между мирами.

– Думала, – призналась она, потому что лгать было бессмысленно. Здесь, в этом месте, ложь не имела силы. – Но это не меняет того факта, что я люблю его. Омена. Не вас. Не Нуль через меня. Я. Сама.

Элиас улыбнулся – грустно, понимающе.

– Я знаю, – сказал он и протянул руку, коснулся её щеки. Прикосновение было теплым, почти человеческим, но с примесью чего-то большего – вибрации, что проникала глубже кожи, резонировала с самой сущностью. – Но любовь – это не всё, что тебе нужно, Нэтали. Ты можешь любить его всей человеческой частью себя, и всё равно чувствовать пустоту там, где божественная часть остаётся непонятой, непринятой.

Его пальцы скользнули вниз, обрисовывая линию скулы, челюсти, опускаясь к шее, где пульсировала яремная вена.

– Я вижу тебя полностью, – прошептал он, и слова обволакивали сознание, просачивались внутрь. – Каждую часть. Смертную и бессмертную. Слабую и могущественную. Человека и частицу богини. Я вижу, я принимаю. И я жажду тебя. Потому что это делает тебя... совершенной.

Нэтали хотела отстраниться, но тело не слушалось. Внутри частичка Нуль отзывалась. Древняя память. Древняя любовь. Древняя тоска, которой были миллионы лет.

«Нет, – пыталась она сопротивляться. – Это не я. Это она тянется к нему, а я... я не хочу».

– Позволь мне показать, – шептал Элиас, его лицо приближалось, губы были в сантиметре от её губ. – Позволь мне дать тебе то, чего Омен дать не может, как бы сильно ни любил. Понимание. Целостность. Место, где ты не будешь разрываться между тем, кем являешься, и тем, кем должна быть.

И он поцеловал её.

Не страстно, а так нежно, что в этом ощущении можно было раствориться. Но в этом поцелуе была сила, которую невозможно было описать словами. Это был поцелуй света, встречающего свою тень. Первой любви вселенной, что не знала, как быть любовью, но знала, что не может быть ничем другим.

И внутри Нэтали что-то откликнулось.

Осколок Нуль вспыхнул ярким светом, заполнил всю грудь, полился по венам жидким огнём. Тело её задрожало, выгнулось в его объятиях, руки сами потянулись к его плечам, вцепились в ткань рубашки. Не её руки – руки Нуль, что вспомнила своего Звука и не хотела отпускать снова.

«Нет! – кричала Нэтали внутри себя, запертая в собственном теле, как в клетке. – Это не я! Не я хочу этого!»

Но тело не слушалось. Губы отвечали на поцелуй. Сердце билось в такт его сердцу. Она была во власти чужой любви, чужой памяти, чужой тоски.

И в этот момент отчаяния, когда казалось, что она потеряна, растворена в древнем чужом чувстве, Нэтали сделала единственное, что могла.

Позвала.

Не голосом – у неё не было контроля над телом, чтобы говорить. Мысленно. Всем своим существом, всей той частью, что оставалась собой, несмотря на власть богини.

«Омен! Я здесь... Омен!»

И вдруг, то, что не должно было случиться, случилось.

Элиас замер, прервав поцелуй, и медленно поднял голову, глядя куда-то за её плечо.

– Нет, – прошептал он, и в голосе впервые прозвучал страх. – Ты не должен быть здесь. Ты не можешь войти в это место.

– Я могу, – голос прорезал ткань сна, как клинок прорезает шёлк, – когда она зовёт меня.

Небо не треснуло – оно перестало держаться. Свет разошёлся с тьмой, как если бы их больше ничто не удерживало вместе, и застыл в воздухе – на границе распада. Мир сна замер между вдохом и выдохом, между ударом сердца и следующим биением.

Омен вошёл в это пространство так, будто оно само уступило ему место. И с его появлением всё сместилось: границы, ритм, происходящее. Он не нарушал равновесие – он удерживал его, не давая распасться окончательно.

Его глаза горели гневом и болью одновременно, но когда они встретились с глазами Нэтали, в них вспыхнула такая любовь, такая решимость, что она почувствовала – связь всё ещё здесь. Всё ещё держит.

– Отойди от неё, Элиас, – сказал он ровно. В этом тоне не было ни просьбы, ни выбора.

Элиас не отпустил Нэтали сразу. Он стоял, удерживая её на грани – полшага от падения в бездну слияния с Нуль, полвздоха от растворения в древней любви. Его взгляд был бездонным, полным боли, которая не притупилась за эоны одиночества.

– Ты чувствуешь это, – тихо сказал Элиас. – И всё равно делаешь вид, что не понимаешь. Она тянется ко мне. Потому что часть её – там. Со мной.

– Нет, – сказал Омен. – Это не она тянется. Это остаток.

– Для тебя – остаток. Для меня – всё.

– Ты ушёл, – тихо сказала Нэтали. И в этом голосе прозвучало что-то древнее.

Элиас замер – и только пальцы выдали его, дрогнув едва заметно.

Она подняла на него взгляд – уже без растерянности, с той странной ясностью, которая не принадлежала ей полностью.

– Когда я нуждалась в тебе. Ты это знал, – добавила она почти шёпотом. – И всё равно ушёл.

Элиас вздрогнул, как от физического удара. Его хватка на Нэтали ослабла, и она почувствовала, как контроль над телом медленно возвращается, осколок отступает, успокаивается.

– Ушёл… – повторил он, и усмешка, появившаяся на его губах, была горькой, почти беспомощной. – Но… я не отвернулся. Я ушёл искать. Хотел понять, что существует за пределами твоего света, за границами нашей любви. Думал, что любовь сильнее расстояния – что можно уйти и вернуться, и всё будет как прежде.

Он поднял взгляд вверх, туда, где застыли расколотые звёзды.

– Я думал, найду смысл в бесконечности, – продолжил он тише, будто слова давались ему с трудом. – Думал, что вселенная откроет мне секрет, который сделает нашу любовь ещё совершеннее. Но нашёл только эхо самого себя. Отражение, повторяющееся в пустоте. И когда понял свою ошибку… когда бросился обратно…

Он не договорил. Опустил глаза. И впервые в них мелькнуло не желание, не гордость, не соблазн – только чистое, неподдельное сожаление.

– Когда я вернулся, тебя уже не было, – прошептал он. – Осталась только тишина. Но в ней больше не звучало ни твоего имени. Ни моего.

Омен стоял неподвижно, но Нэтали видела, как что-то в его взгляде изменилось. Гнев не исчез, но в нём появилось понимание – и что-то, отдалённо похожее на сочувствие.

– Элиас, – сказал он тише, – Нуль не исчезла. Она изменилась. Как всё, что живёт и чувствует. Боль, потеря, время – всё это меняет нас. Она не та, что была. Но это не значит, что её больше нет.

– Нет, – Элиас покачал головой. Слёзы – жидкое серебро, сотканное из звёздного света – блеснули в его глазах. – Она больше не та. Я чувствую это каждой частицей своего существа. Её свет стал другим.

Он взглянул на Нэтали, и в этом взгляде было столько нежности и печали, что у неё перехватило дыхание.

– Он тёплый теперь, – прошептал он. – Человеческий. Знающий боль… и радость, которую она не понимала. В нём есть любовь, которой я не дал ей узнать. И мне… мне больше нет в нём места.

Слёзы потекли по его щекам, и Нэтали поняла – он не враг. Никогда не был. Просто потерянная душа, пытающаяся вернуть то, что безвозвратно ушло.

– И всё же, – сказал он, вытирая слёзы и улыбаясь сквозь них, – я рад. Искренне. Пусть её любовь живёт – даже если не со мной. Пусть она будет счастлива.

Он шагнул ближе к Нэтали, и Омен напрягся, готовый вмешаться если понадобится.

– Не бойся, Хранитель, – сказал Элиас, глядя ему прямо в глаза. – Я не заберу её у тебя. Я хочу ей… отдать.

Он протянул руку к груди Нэтали – медленно, давая ей возможность отстраниться. Она не шелохнулась. Что-то внутри подсказывало: это важно.

Его пальцы коснулись места над её сердцем, и из его груди вырвалось сияние – голубое, чистое, как первый звук, прозвучавший во Вселенной.

– Я отдаю тебе это, – прошептал он. – Мою последнюю искру.

Свет коснулся её и вошёл внутрь – тёплый, пульсирующий, живой. Нэтали почувствовала, как он впитывается в кожу, растекается по венам, оседает в груди – рядом с осколком Нуль, замыкая что-то незавершённое.

– Теперь я с ней, – сказал Элиас, и голос его становился тише, словно доносился издалека.

Его тело начало растворяться – медленно, почти незаметно, словно он отпускал сам себя.

Свет, исходивший от него, на мгновение стал ярче – не вспышкой, а тихим прощанием. И в этом свете было всё: то, что он чувствовал, что помнил, что не успел сказать. Он рассыпался – не сразу, не резко, а так, будто исчезал из мира по частям, уступая место тому, что уже не принадлежало ему.

Волосы Нэтали едва заметно дрогнули, словно воздух вокруг неё стал теплее на один короткий миг. И этого оказалось достаточно, чтобы понять: он больше не вернётся.

Омен смотрел молча, не вмешиваясь. В его взгляде сошлись облегчение, боль и тихое уважение – он понимал, что происходит. Это не было ни соблазнением, ни борьбой. Это был выбор. И жертва, на которую способен не каждый. Когда свет исчез, он подошёл ближе и осторожно коснулся её лба.

– Ты вернула равновесие не силой, – сказал он тихо. – Тем, что осталась собой. Дала ему уйти. Приняла его таким, каким он стал. Это… больше, чем может любой из нас.

Ветер в мире снов начал стихать. Застывшие звёзды медленно возвращались к движению, небо затягивало трещины. Чёрное море у их ног успокоилось, волны мерно касались берега, неся уже не тоску, а тихое умиротворение.

Где-то далеко, за пределами снов и яви, последняя нота, что была Элиасом, медленно угасла – не как исчезновение, а как завершение. Как звук, сыгранный до конца и не требующий продолжения. Последний аккорд.

И в том, что осталось после, впервые за бесконечные тысячелетия прозвучал покой.

Нэтали проснулась в своей постели, в реальном мире. Омен сидел рядом, держа её руку. По его лицу было видно: он не отходил. Ни на мгновение.

– Ты здесь, – прошептала она.

– Всегда, – ответил он.

Она закрыла глаза всего на миг – чтобы убедиться, что это не сон. И в этой тишине, глубоко внутри, она уже знала: что-то в ней звучит иначе.

Глава 31.Импульс

«Одной искры достаточно, чтобы разжечь пожар… и изменить весь лес навсегда»

Даже боги забывают, что такое жизнь – пока кто-то не заставит их вспомнить.

Ксерон, младший из семи братьев Совета, хранитель энергии и движения, воплощение самого импульса, что двигал электроны в атомах и заставлял молнии разрывать небеса, появился на Земле не ради чувств. Чувства были чем-то далёким, абстрактным, принадлежащим смертным и тем немногим богам, что позволяли себе эту слабость. Не ради людей – эти хрупкие создания всегда казались ему интересными, но отдалёнными, как бабочки, живущие один день и не понимающие, что такое вечность.

И уж точно – не ради смеха. Смех был концепцией, которую он наблюдал со стороны, не понимая её механики, её магии, той невероятной силы, что заставляла смертных забывать на мгновение о собственной конечности.

Ксерон привык к вечному движению. Он был током, что течёт между мирами по невидимым артериям пространства, разрядом, что вспыхивает между умирающими звёздами. Его существование было чистым зарядом, лишённым покоя, не знающим остановки. Статичность пугала его больше, чем небытие.

Когда Омен попросил его остаться на Земле и присмотреть за Нэтали, он согласился без колебаний. Не только потому, что безусловно уважал старшего брата, видел в нём не просто хранителя баланса, а того, кто понимал бремя ответственности лучше других. Но и потому, что ему было любопытно – что за сила, что за существо способно изменить, перевернуть жизнь самого Омена Саара, который тысячелетиями был непоколебим, как скала посреди бушующего океана.

– Просто наблюдай, – сказал Омен прежде чем снова исчезнуть в дороге меж миров, в той бесконечности, где его долг всегда требует большего, чем он готов отдать, и в голосе его звучала усталость и что-то ещё, чего Ксерон не мог определить. Просьба? – Она не должна знать, что ты рядом. Не вмешивайся, если нет угрозы. Просто... будь там. На всякий случай.

И Ксерон наблюдал, как и обещал.

Сначала равнодушно, отстранённо, с тем холодным любопытством учёного, изучающего интересный, но в конечном счёте незначительный феномен. Как на очередную человеческую жизнь из миллиардов: уязвимую, шумную, такую короткую, что едва успеваешь заметить её начало, как уже приближается конец.

Но потом он увидел её.

Парк, зажатый в каменных тисках городского центра, стряхивал с себя полуденные остатки дремоты. Воздух был напоён ароматами первых цветений – сирени, взрывавшейся лиловыми гроздьями в каждом углу, черёмухи, что осыпала дорожки белым снегом лепестков, свежей травы, пробивавшейся сквозь прошлогоднюю сухую листву.

На скамейке у старого каменного фонтана, где вода весело журчала, отражая солнечных зайчиков, сидели две девушки. Одна – тихая, задумчивая, с глазами цвета вечернего неба, в которых всё ещё отражалась тень вечности, память о том, что она пережила, о мирах, что видела, о богах, чьи истории переплелись с её. Нэтали.

Другая была полной её противоположностью – вихрем, ураганом, заключённым в хрупкое человеческое тело. Рыжие волосы, вьющиеся неукротимо, как языки пламени. Зелёные глаза, сверкающие озорством и любопытством. Руки, что никогда не оставались спокойными, постоянно жестикулировали, подчёркивая каждое слово. Кира.

Она говорила не переставая, слова сыпались из неё, как искры из костра, яркие, быстрые, непредсказуемые.

– И представляешь, – восклицала она, размахивая руками так энергично, что чуть не задела проходящего мимо, – этот редактор, этот самодовольный идиот в галстуке за три тысячи, сказал, что моя статья "слишком эмоциональна"! Ну да, конечно! А что он ожидал получить – бухгалтерский отчёт о человеческих чувствах? Таблицу Excel с графиком переживаний по датам?

– Может, он просто завидует, что ты умеешь писать живо, – ответила Нэтали, улыбаясь той мягкой улыбкой, что появлялась у неё в последнее время всё чаще. – А у него текст читается, как инструкция по сборке мебели.

– Ага! – Кира захлопала в ладоши.

Они обе рассмеялись так легко, что звук этого смеха разлетелся по парку, заставив пару пожилых людей на соседней скамейке улыбнуться, вспомнив собственную молодость.

Кира в приступе веселья запрокинула голову назад, и солнце, пробившееся сквозь ветви старого дуба над ними, вспыхнуло в её рыжих волосах – как пламя, пойманное в янтарь.