Хранитель Баланса
Но Омен не слышал их. Или не хотел слышать.
Он шагнул вперёд.
Каждый его шаг оставлял за собой след, в котором лёд превращался в прах. Снег чернел под его ногами, будто само его присутствие выжигало жизнь из мира. Клинок резал воздух, но не касался тел – они рассыпались прежде, чем он успевал ударить, само его присутствие было уже смертоносным.
Он не сражался.
Он уничтожал.
Методично. Безжалостно. Эффективно.
Как машина. Как стихия. Как сама смерть.
Когда предводитель пал, его огромное тело с грохотом обрушилось на землю – удар был таким мощным, что лёд треснул на мили вокруг. Трещины расходились от места падения, словно паутина, рассекая зеркальную поверхность равнины.
Омен остановился над ним.
Великан ещё дышал – хрипло, с белой кровью на губах, стекающей по подбородку. Его огромная грудь вздымалась, тяжело, медленно. Глаза – меркнущие, теряющие свет – смотрели вверх, на три луны, которые были свидетелями его рождения.
На луны, которые теперь смотрели на его смерть.
– Ты… – выдохнул он, и голос его был едва слышен. – Ты чудовище. Хуже… чем мы. Хуже… чем тьма.
Омен присел на корточки, глядя ему в глаза.
Впервые за всю битву на его лице мелькнуло что-то живое. Что-то похожее на боль.
– Я знаю, – сказал он тихо.
И провёл ладонью над лицом великана, закрывая ему глаза.
Жест почти нежный. Почти человечный.
Великан выдохнул последний раз – долгий, хриплый выдох, который растворился в ветре – и затих.
Три луны отражались в глазах Омена, и в их свете он выглядел не человеком, не богом, а самой стихией – живым воплощением равновесия.
Безжалостным. Непреклонным. Пустым.
Он поднял руку, и тени послушно растворились, уходя обратно в землю, будто никогда и не существовали.
Тишина. Абсолютная. Оглушающая. Ничего не осталось. Ни криков. Ни дыхания. Ни жизни. Мир снова обрёл покой. Баланс восстановлен.
И только ветер шептал над равниной, перебирая тела павших, как страницы забытой книги:
«Без жалости. Без сомнения. Без права на слабость».
Омен опустил голову.
Клинок в его руке гас, теряя свечение, превращаясь в тусклый осколок света. Чёрные прожилки на левой руке пульсировали, словно живые вены, напитанные тьмой, которую он призвал.
Он знал. За каждый восстановленный баланс приходит расплата.
Где-то, в другом мире, прямо сейчас должен был рухнуть свет. Где-то надежда умрёт, не успев родиться. Равновесие – это не справедливость. Это цена. И он платил её снова и снова, тысячи лет подряд. Не потому, что хотел. Не потому, что выбрал. А потому, что таким его создали.
Он встал среди мёртвых, и на миг ему показалось, что одна из лун дрожит. Видит его, осуждает.
Он посмотрел вверх, в то холодное, безразличное небо, и прошептал – не вслух, а в пустоту, которая всегда слушала:
– Если даже вечность порицает меня – пусть станет свидетелем. Я исполняю волю Равновесия. Я делаю то, что должен.
Его голос растворился в ветре. Ответа не было. Ответа не было никогда.
И мир снова погрузился в холод.
Прошла тысяча лет.
Но в его памяти снег всё ещё падал – медленно, бесконечно, неумолимо. Каждая снежинка – как душа, которую он лишил тепла. Каждый крик – эхо, которое не затихает, даже когда закрываешь глаза. Каждое лицо – упрёк, который не смыть никакими веками.
Он научился не смотреть назад. Научился двигаться вперёд, не оглядываясь на оставленные за спиной руины. Научился не чувствовать. Потому что чувствовать – значит сломаться.
Но память не отпускала. Она возвращалась в снах – белым полем, тремя лунами, глазами умирающего великана, который смотрел на него и шептал: "Ты чудовище."
Она возвращалась в тишине, когда он оставался один – в башне из стекла и безразличия, в офисе на сорок втором этаже, в номере отеля, где не было ничего, кроме пустоты.
И ничто не могло заглушить её шёпот:
«Ты чудовище».
«Я знаю».
А сейчас…
Сейчас, вспоминая встречу на балу с Нэтали Гейл – такой живой, тёплой, хрупкой, но смелой, с улыбкой, в которой не было и тени того, что он видел тысячелетия, он понимал: если она – свет, то он – тот, кто может убить его.
Не намеренно. Не со злобой. Не из желания причинить боль. Просто потому, что такова его природа. Всё, к чему он прикасался, рано или поздно превращалось в прах. Всё, что он любил – а он давно забыл, как любить, – умирало.
Баланс не щадит никого.
Даже тех, кто его хранит.
Особенно – тех, кто его хранит.
Он стоял у окна своего офиса – того самого, с видом на город, на миллионы огней, на жизни, которые мерцали, как искры костра. В руке он держал бокал виски – янтарная жидкость медленно вращалась, отражая свет. Он не пил. Просто смотрел, как она движется, завороженный её простотой.
«Она улыбнулась мне», – думал он.
Она посмотрела на меня – и не увидела чудовище. К оснулась моей руки – и не почувствовала холод.
Как долго это продлится, прежде чем она поймёт?
И где-то в глубине – там, где веками было лишь безразличие, где не шевелилось ничего, кроме долга и расчёта – он почувствовал страх.
Не за себя.
За неё.
Потому что он знал. Равновесие потребует своё. Рано или поздно оно заберёт то, что стало для него важным. И он не сможет этому помешать.
Потому что он сам – часть этого равновесия.
Он сам – цена.
Омен закрыл глаза, и в темноте снова появилось белое поле. Три луны: синяя, бледно-зеленая, серебряная. Снег.
И голос, который не затихал никогда:
«Ты чудовище».
– Я знаю, – прошептал он в пустоту офиса. – Поэтому я не должен был её звать.
Но он позвал.
И теперь уже поздно отступать.
Баланс сдвинулся. Нить натянулась. И всё, что ему оставалось, – это ждать, когда она порвётся.
Или – страшнее – когда он сам оборвёт её своими руками. Как обрывал тысячи раз прежде.
За окном город мерцал огнями.
Снег не падал – здесь, на Земле, было лето, тёплое и живое.
Но в его памяти снег падал всегда.
И будет падать вечно.
Глава 6
Между мирами
«В физике центр тяжести – геометрия. В жизни – история о том, что для нас главное».
Омен не появлялся уже несколько недель.
Для других это было бы просто отсутствием – человек уехал, занят делами, вернётся, когда захочет.
Для него это было испытанием. Он пытался убедить себя, что сделал правильно. Отстраниться. Исчезнуть. Стереть след, пока ещё можно. Пока она не увидела слишком многое. Пока он не стал для неё чем-то большим, чем загадочный меценат с бала. Пока нить между ними ещё можно оборвать – одним резким движением, как он обрывал тысячи других нитей, когда Баланс того требовал.
Но каждый раз, возвращаясь из очередного мира – когда порталы за его спиной закрывались с треском расколотого пространства, когда воздух ещё дрожал от остаточной энергии, когда на коже оставался запах чужих звёзд и пепла – он неизменно поднимал взгляд к небу Земли. И останавливался.
Эта планета дышала иначе. Мягче. Теплее. Она казалась такой живой.
Здесь воздух пах дождём и асфальтом, а не серой и кровью. Здесь звёзды были далёкими точками, а не свидетелями резни. Здесь люди смеялись, любили, надеялись – не зная, что где-то, в других измерениях, миры горят и гаснут, как спички.
И где-то там, среди миллионов огней и множества судеб, была она.
Нэтали жила в привычном ритме. Редакция, статьи – срочные, важные, иногда бессмысленные. Мотоцикл – её побег, её крылья, дарующие иллюзию абсолютной свободы. Вечная гонка со временем, которую она проигрывала каждое утро и выигрывала каждый вечер.
Как прежде. Но не совсем…
Что-то изменилось после того бала. Что-то сдвинулось внутри – незаметно, тихо, но необратимо.
В её блокноте копились наброски – заметки о людях, которые верят в невозможное. О старике, который каждый день выпускает бумажных журавликов с крыши своего дома «на счастье незнакомцам». О девочке, которая спасла бездомного пса и теперь водит его на занятия по канистерапии в детский дом. О женщине, открывшей бесплатную библиотеку на крыше многоэтажки – «чтобы люди читали ближе к звёздам».
Редактор Марк шутил, листая её материалы:
– У тебя всё про доброту. Гейл, ты журналист или миссионер?
Она отмахивалась, улыбаясь:
– Просто пишу то, что хочу читать сама.
Но внутри понимала: иначе не может. После того бала – после его взгляда, после танца, после слов «та, из-за кого этот баланс впервые дрогнул» – ей хотелось писать только о свете. Хотя сама она не могла объяснить, почему.
Может, потому что я видела тьму? И она не была страшной. Она была… одинокой.
Иногда, когда ветер касался её кожи – лёгкий, игривый, пахнущий дождём и чем-то далёким – она вдруг вспоминала его.
Особенно глаза. Тёмные. Бездонные. Древние. Тьма в них не пугала. Она манила. Как пропасть манит того, кто устал от высоты. Как океан притягивает того, кто слишком долго шёл по пустыне.
Где ты?
Она ловила себя на этом вопросе всё чаще. Набирая текст. Стоя в пробке. Засыпая.
Где ты, Омен Саар? И почему я не могу тебя забыть?
Он возвращался из миров, охваченных агонией.
В одном из них он остановил вулкан – не природное стихийное бедствие, а концептуальный, порождённый коллективным гневом целой расы. Лава не текла – она кричала. Омен погрузился в её сердце и заморозил крик изнутри, превратив ярость в пепел.
Континент был спасён. Но в другом измерении у ребёнка, который должен был в будущем спасти свой мир, остановилось сердце, так и не узнав, что такое любовь.
Цена.
В другом мире он погасил войну – превратив армию из тысяч в горстку праха, прежде чем пролилась первая кровь. Генералы исчезли. Солдаты рассыпались. Оружие заржавело за мгновение. Мир был спасён.
Но в другой реальности две души, чья встреча должна была изменить ход истории, разминулись в толпе. И тот мир медленно начал соскальзывать в пропасть войны, которую некому будет остановить спустя столетия.
Цена.
И всё же… Ни в одном из этих миров не было покоя. Каждое вмешательство оставляло трещину – в пространстве, в структуре реальности, в нём самом.
Он чувствовал, как равновесие внутри дрожит. Как будто в центре этой идеально выверенной системы, которая работала миллиарды лет, внезапно появилась она – и всё начало вращаться вокруг другой оси.
«Ты сделал правильно, – говорил он себе, стоя среди руин чужого мира. Ты защитил её от себя».
«Но, если равновесие требует её присутствия, – шептал другой голос, – разве уход не нарушает закон?»
«Тогда что есть закон, – отвечал третий, самый тихий, самый опасный, – если не живое сердце, стучащее вопреки всему?»
Он закрыл глаза, пытаясь найти тишину, пустоту, в которой существовал тысячелетия.
Но вместо тьмы увидел солнце, играющее в её волосах. Свет, отражённый в её ресницах, когда она смеялась. Тепло её ладони, которое он ощутил сквозь перчатку, когда они танцевали.
То, что я не должен помнить.
То, что не могу забыть.
Иногда он следил за ней издалека, оставаясь незримым, растворённым в тенях мегаполиса.
Он видел её в кафе. Нэтали смеялась, сидя напротив подруги, и Омен слышал этот звук сквозь гул машин и шелест толпы, даже когда его чувства не должны были быть настроены на эту частоту. Это был смех человека, который искренне верит в завтрашний день. И этот звук вдребезги разбивал его вековой покой.
Когда она неслась по улицам на своем байке, оливковый металл которого хищно блестел в свете фонарей, Омен стоял на краю холодной крыши. Двигатель ревел мощно, а ветер игриво трепал её волосы, выбившиеся из-под шлема.
И в его груди начинало пульсировать то, чего у него не должно было быть. То, что замерло эпохи назад. Его сердце подавало признаки жизни – тяжёлые, размеренные удары, похожие на набат.
«Вот она, – думал он, не отрывая взгляда. – Воплощённая сила хаоса. Ветер, рвущий мои цепи. Пламя, плавящее лёд, в котором я замуровал себя заживо».
Красный сигнал светофора. Она замерла, поправила шлем и улыбнулась какому-то сообщению в телефоне – той самой улыбкой, которая, казалось, меняла саму структуру пространства вокруг неё.
В тот миг он едва не шагнул вниз. Едва не материализовался из ночного воздуха, чтобы сжать её руку и признаться: «Я не могу. Я пытался, но это выше моих сил».
Но он остался на месте. Он знал: одно касание – и нити судьбы запутаются в неразрешимый узел. Одно слово – и Равновесие, которое он охранял вечность, рухнет к их ногам.
– Не сейчас, – прошептал он в пустоту ночи. – Ещё не время.
Светофор сменился на зелёный. Нэтали умчалась вперед, превратившись в яркую искру, исчезающую в лабиринте улиц. А он остался стоять, и только ветер знал, какой титанической воли стоило ему не последовать за ней.
Нэтали ощущала его присутствие. Не глазами – кожей, интуицией.
Иногда, оставляя мотоцикл у редакции, она замечала на сиденье лепесток белой розы. Одинокий, девственно чистый, он казался чужеродным в этом царстве бензина и бетона. Она крутила его в пальцах, гадая: откуда? Принёс случайный сквозняк? Но лепесток всегда был странно тёплым, словно его только что сорвали с живого бутона.
Иногда, отрываясь от монитора, она ловила краем глаза странный отблеск на крыше соседнего здания. Свет, который не отражался, а смотрел. Но стоило моргнуть – и там оставались лишь серые тени.
«Ты сходишь с ума, Гейл», – шептала она, встряхивая головой. Но пульс учащался, а глубоко внутри росла уверенность: это он.
А ночью ей снились миры, которых она не знала. Ледяные пустоши под белым небом. Три луны – синяя, зелёная, серебряная – висящие так низко, что кажется, можно дотянуться. Звуки далёкой битвы – крики, грохот, треск льда.
И в центре этого безумия стоял он. Высокий силуэт в плаще цвета беззвездной ночи. Его волосы отливали холодным металлом, а в глазах отражались рождающиеся галактики. Он оборачивался, протягивал ей руку, и хотя губы его не шевелились, она слышала эхо, резонирующее в самой душе: «Я рядом».
Просыпаясь, Нэтали не помнила деталей, но сохраняла ощущение. Холод – пронизывающий, но не убивающий. Взгляд – тяжёлый, но не пугающий.
Голос, который говорил без слов: «Я рядом. Всегда».
Она сидела в постели, обняв колени, глядя в окно на ночной город, и шептала в пустоту:
– Если ты слышишь… мы встретимся снова?
Ответа не было.
Он не приближался. Не смел. Каждая частица его существа осознавала: её жизнь должна остаться неприкосновенной. Она была его якорем – единственным, что удерживало его на этой планете и напоминало о способности чувствовать. Но якорь, если за него держаться слишком крепко, может утянуть на дно.
Поэтому он уходил снова и снова. В бездну, в свет, в чужие катастрофы. Туда, где не было её образа. Но неизменно возвращался. Хотя бы на миг – увидеть, как она идет по тротуару с бумажным стаканом кофе. Услышать рёв её байка. Почувствовать, что она все ещё дышит.
«Ты обязан её забыть», – чеканил разум.
«Ты не сможешь», – отзывалось сердце.
«Ты вечен», – напоминал долг.
«А она – всё то, ради чего стоит эта вечность», – шептала душа.
Ночь накрыла город тяжелым фиолетовым бархатом. Омен стоял на самой высокой точке, откуда мегаполис казался живым организмом. Внизу – хаос человеческих жизней, который он когда-то считал иллюзией. Вверху – звёзды, напоминающие о его роли палача и бога.
Он больше не знал, где его дом. Он существовал в междометиях судьбы. В паузе между ударами сердца. В том кратком мгновении, когда день уже угас, а ночь ещё не обрела полную силу.
И только ветер, путаясь в его волосах, осмеливался озвучить то, что Омен боялся признать: «Она – и есть твое Равновесие».
Он закрыл глаза. И впервые в жизни не стал спорить с истиной.
Где-то на другом конце города Нэтали Гейл стояла у окна. Теплый поток воздуха коснулся ее лица, похожий на осторожное прикосновение пальцев. Она улыбнулась, сама не зная причины, и на сердце впервые за долгое время стало спокойно.
Глава 7
Интервью с вечностью
«Даже богам иногда нужно отвечать на вопросы.
Особенно те, на которые они не знают ответа.
Особенно когда эти вопросы задаёт кто-то, кто заставляет их вспомнить, что значит быть живыми».
– Гейл, слушай внимательно!
Голос главного редактора Марка не предвещал ничего хорошего – вернее, предвещал слишком хорошего, того самого "хорошего", после которого жизнь уже не будет прежней. Нэтали оторвалась от экрана, где допечатывала очередную горячую статью, и пальцы её замерли над клавиатурой в ожидании удара судьбы.
– У нас есть шанс, который выпадает раз в жизни.
Она медленно повернулась к нему, приподняв бровь:
– Только не говори, что мы наконец-то пишем правду про налоговую систему.
– Лучше, – сказал он и выдохнул. – Ты берёшь интервью у Омена Саара.
Ее мир словно заскользил вбок, теряя привычные очертания реальности.
– Что?
– Именно. Того самого. Ни одно СМИ до него не добралось за последние несколько лет. Его пресс-служба отклоняет все запросы. Но сегодня утром позвонили сами и попросили именно тебя. Через три дня. Персональное интервью.
Сердце ухнуло вниз, а по коже прошла волна холода.
– Меня? Почему меня?
– Я тебя об этом спрашиваю, – Марк прищурился. – Ты его знаешь?
Да-нет. Не знаю. Я танцевала с ним. Видела, как мир замирает, когда он касается меня.
– Я была на его благотворительном вечере месяц назад. Мы… обменялись парой фраз. Всё.
Он просто поселился в моей голове, в моих снах, в каждом вздохе. Ничего особенного.
Марк смотрел долго, словно пытаясь прочитать невысказанное в её лице, но кивнул.
– Неважно. Это наш прорыв! Подготовься. Это обложка, Гейл! Это то, что выведет журнал на новый уровень.
Она кивнула, чувствуя, как руки становятся холодными, а в груди разворачивается клубок из страха и предвкушения.
Когда Марк ушёл, Кира заглянула через перегородку:
– Ты в порядке? Ты побледнела.
– Я… не знаю. Он…
Мысль оборвалась, потому что Нэтали не знала, чего боится больше – встречи или её отсутствия.
Три дня пролетели как один – в череде подготовки, которая казалась одновременно бесконечной и мгновенной.
Нэтали готовилась к этому интервью с одержимостью, которая пугала её саму. Она по крупицам собирала информацию о нём – крупицы эти были до обидного скудными, – выстраивала сложные цепочки вопросов, безжалостно их перечёркивала и начинала всё с чистого листа. Но когда настал назначенный час, весь её многодневный труд показался ей ворохом бесполезной бумаги. Перед лицом реальности она чувствовала себя абсолютно безоружной.
Офис Омена Саара находился на вершине стеклянной башни – сорок второй этаж, где небо казалось ближе, чем земля. Нэтали стояла у ресепшена, поправляя волосы и проклиная собственное сердце за то, что оно стучит громче каблуков на мраморном полу.
Она надела строгий костюм – серый, деловой – волосы собрала, минимум косметики, профессионализм во всём. Но руки всё равно дрожали, выдавая то, что тщательно спрятано внутри.
– Мисс Гейл? Господин Саар вас ждёт.
Она вдохнула раз, потом второй… И вошла.
Он стоял у окна.
И её дыхание предательски замерло, застряв где-то между горлом и лёгкими.
Высокий. В чёрной рубашке – рукава закатаны до локтей, воротник расстёгнут. Свет падал на его платиновые волосы, окутывая их ореолом, и на мгновение показалось, что он сам излучает этот свет, а не отражает его.
Когда он обернулся, их взгляды встретились, и время будто остановилось. Нэтали утонула в его глазах – тёмных, глубоких, бесконечных – и в них жила усталость веков, печаль старше мироздания, и нечто ещё, что она не могла назвать.
Боже, кто ты?
– Господин Саар, – начала она, и голос прозвучал удивительно ровно. – Благодарю вас, что согласились на встречу.
Он чуть склонил голову, и на губах мелькнула тень улыбки.
– Мисс Гейл. Прошу, садитесь.
Его голос – низкий и спокойный, но с каким-то странным обертоном – как эхо из далёкой вселенной, как звук, прошедший сквозь толщу времени и пространства.
Она села, доставая диктофон и блокнот, и руки слегка дрожали, предательски выдавая волнение.
Почему я так нервничаю? Это просто человек. Просто интервью.
Он наблюдал за ней, не торопясь садиться, и его взгляд скользил по её лицу, будто запоминал каждую черту.
Почему я так нервничаю? Это просто смертная. Просто встреча.
И оба впервые поняли: ни одно из этих «просто» не было правдой.
– Можно? – она подняла диктофон.
– Конечно.
Запись нажалась с тихим щелчком, и несколько секунд тишины повисли в воздухе, тяжёлые и наполненные ожиданием.
– Господин Саар, вы известны своей закрытостью. За последние несколько лет вы не дали ни одного интервью. Почему сейчас? И почему именно мне?
Он сел напротив, и движения его были медленными, выверенными, словно каждый жест обдумывался заранее.
– Потому что вы задаёте правильные вопросы.
– Мы ещё не начали, – улыбнулась она.
– Я говорю не об этой комнате. Вы спрашиваете о людях. О том, что заставляет их верить. О свете в темноте. Это… редкость.
Нэтали почувствовала, как краснеют щёки, и тепло разливается по лицу.
– Вы читали мои статьи?
– Все.
Пауза растянулась.
– Все?
– Волонтёры в приюте. Девочка, спасшая собаку. Старик с бумажными журавликами. Женщина с библиотекой на крыше. Да. Все.
Она не знала, что сказать, и горло сжалось от неожиданности, от того, что кто-то действительно видел её работу – не просто прочитал, а увидел.
Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то… тёплое? Печальное? Нечто, балансирующее на грани между восхищением и болью.
– Вы пишете о надежде, мисс Гейл. В мире, который давно перестал в неё верить. Это… вдохновляет.
– Даже вас?
– Особенно меня.
Повисла тишина – тяжёлая, наполненная чем-то невысказанным, чем-то большим, чем просто слова.
Нэтали вернулась к вопросам, пытаясь восстановить профессиональную дистанцию.
– Ваши фонды работают в десятках стран. Миллиарды долларов. Но вы остаётесь в тени. Почему?
Он откинулся в кресле, сцепив пальцы, и задумался, будто ответ требовал взвешивания.
– Потому что внимание порождает ожидания. А ожидания – разочарования. Я не герой, мисс Гейл. Я просто… исполняю долг.
– Долг? Перед кем?
– Перед равновесием.
Она нахмурилась.
– Равновесием?
– Мир устроен так, что всё имеет цену. Свет создаёт тень. Добро рождает зло. Спасение одних означает потерю других. Я… стараюсь поддерживать баланс.
– Звучит почти… мистически.
Он усмехнулся – впервые, коротко, но улыбка изменила его лицо, смягчила жёсткие линии, сделала теплее.
– Возможно.
Нэтали записала что-то – больше, чтобы собраться с мыслями, чем ради содержания.
– У вас нет семьи. Друзей. Вам не… одиноко?
Вопрос вырвался сам, не из списка, не из профессиональных заготовок – личный.
Омен замер и долго смотрел на неё, а Нэтали вдруг показалось, что она видит сквозь него – в бездну времени, в пустоту веков, в вечную отрешённость, которая не имеет дна.
– Одиночество, – сказал он медленно, подбирая слова с осторожностью, – это цена, которую платишь за то, чтобы не причинять боль другим.
Она почувствовала, как сердце сжимается от его слов.
– Но разве жизнь в изоляции – не боль сама по себе?
Он не ответил, просто смотрел, и в его глазах было столько …всего.
Внезапно воздух в комнате стал тяжелее, плотнее, будто атмосферное давление изменилось за секунду. Нэтали почувствовала это физически – уши заложило, грудь сдавило невидимой рукой, а свет в лампах заколебался.
Омен резко встал и отвернулся к панорамному окну, сжав кулаки так, что костяшки побелели.
– Простите, – сказал он сдавленно. – Мне нужна минута.
Она сидела, не понимая, что произошло, но чувствуя, как по комнате прокатилась волна чего-то огромного и необъяснимого.
Он стоял, упершись ладонями в холодную раму, и металл тихо застонал под напряжением его пальцев.
Контролируй себя. Она не должна видеть. Не должна знать.
Но память ударила внезапно, как цунами, накрывшее с головой.
Флешбэк: Остров Девяти Драконов.
Небо – цвета расплавленной меди, горы – чёрные, изрезанные трещинами застывшей лавы, а воздух настолько горячий, что каждый вдох обжигал лёгкие, оставляя привкус серы. Он стоял среди пепла, окружённый чудовищами.