Лиходеева. Игры с нечистью

Глава 1

Смотрела я на Глеба Ивановича Панфилова – моего непосредственного начальника, как всегда, с «нежностью»: то закатывала глаза, сидя на кожаном диванчике в его кабинете, то закидывала ногу на ногу, чего женщине здесь делать не просто нежелательно, а даже нельзя. Но женщина я была не обычная, не среднестатистическая, а потому позволяла себе многое.

– У них там такая свистопляска, Анна Львовна… Закрыть надобно сей притон, но сначала неплохо бы проверить эту самую…

– Блаватскую, – подсказала я фамилию дамы, о которой речь шла вот уже минут пятнадцать.

– Вот-вот, именно! Пооткрывали свои богомерзкие салоны, людей туда, значит, приглашают приличных, деньжищи такие из них выманивают, обещая недостижимые свои услуги…

Глеб Иваныч очень любил странные словосочетания, и на этот раз мой «словарик» пополнился его «недостижимыми услугами».

– Ой, да чего там проверять? – Лука, сидящий рядом со мной на диване в еще более расслабленной позе, ковырял ногтем в зубах. – Заигралась баба и все. Ничего там сверхъестественного не происходит. Приходит к ней скорбящая вдова, просит с мужем «соединить», ну, вроде как по телеграфу. А Блаватская ей: «Извольте, связь обеспечу, но вы двадцать рубликов оплатите, а то кошек стало нечем кормить». А потом, как получает в руки ассигнации, наболтает, мол, и там, в горних кущах, супруг ее, вместо того чтобы в котле кипеть, сидит на облаке, ногами качает, да супругу свою вспоминает добрым словом, ждёт – не дождётся в общем, чтобы дальше вдвоем сибаритствовать.

– Анна Львовна, вы чего замерли? Не слушаете меня совсем! – голос Глеба Иваныча стал строже.

– Никак нет, Глеб Иваныч. Задумалась просто.

Тут надо прояснить ситуацию, и объяснить, что Лука – не сотрудник, не друг и не товарищ, и даже не мой любовник. Лука – мой личный подчиненный. Бесправный, хоть и наглый с виду. И еще – вид его доступен только мне, поскольку обычный человек подобных Луке не видит.

Лука – бес.

Вероятнее всего, вы подумаете, что бес – это такая тощая фигурка на копытцах, покрытая шерстью, с пятаком свиным во всю морду и обязательно хвостом. И здесь вы тоже будете не правы.

Некоторые бесы выглядят как люди, потому что большинство бесов – и есть люди. Ну, не живые, конечно, из костей и мышц, а уже умершие, не прошедшие душевной ревизии на том свете по причине отягощения этой самой души грехами.

Нет, не все люди становятся бесами. А почему, и кто из грешников обретает такую вот необычную форму и возвращается на землю, я планирую рассказать позже.

Сейчас же я сижу в кабинете ротмистра Панфилова, как его подчиненная, и выслушиваю очередное задание. Проверить нужно тот самый спиритический салон Блаватской. На мой взгляд, отправить туда стоило бы совсем другую стражницу – ту, которая слышит или видит духов. Только вот, две тысячи двадцать пятый после Рождества Христова, из которого я прибыла, и одна тысяча восемьсот восемьдесят четвертый, в котором оказалась, похожи начальниками как братья близнецы. Лучше не спорить!

Луку мой руководитель не видит, и мне иногда от этого очень грустно: хотелось бы поделиться с обществом этим представителем бесовского братства. Ну, во-первых, Лука – интересный, хоть и назойливый собеседник. Я ему никогда этого не озвучу, но, если бы не он, умерла бы здесь от тоски смертной на второй неделе. Лука – мастер томно смотреть на меня, шутить грязно, обижаться и пить водку. В последнем мы с ним сошлись грандиозно.

Нет, я не алкоголичка, хотя… чего уж тут? Серый Петербург, беспрестанный дождь, сырость, плесень, вонь – все, что меня окружает. Я и в прошлой своей жизни не отличалась позитивным настроем, а тут – и подавно.

А вот с алкоголем тесно я сдружилась именно здесь, в девятнадцатом веке. Странным образом он не действует на меня так, как действовал в родном две тысячи двадцать пятом году: первая пара рюмок расслабляет и рассредотачивает слишком уж собранные мысли, а последующие помогают поддаться некоему сплину – смеси грусти и смирения. В общем, нет, на столе я пьяная не танцую. Наблюдаю за людьми и веду пространные беседы с Лукой.

Новое дело нужно было принять, откланяться и приступать к выполнению оного. Но на улице лило, как из ведра, а моя прическа, к слову, выполненная искусным парикмахером для поднятия личного настроения, не была прикрыта шляпкой.

Если с корсетом я смирилась, и даже благодаря этому предмету гардероба рассмотрела в своей фигуре чрезмерно женственные черты, то шляпы моя голова отторгала: либо выглядела я в них как гриб с глазами, либо они попросту не держались на моей голове.

– Сутки вам, Анна Львовна. Ровно сутки на осмотр помещения, беседу с этой самой Блаватской и отчет мне, – ротмистр никогда не озвучивал очередность задач, но, вот таким образом, завуалированно, давал указания.

– Задача понятна, Глеб Иваныч. Разрешите…

– Разрешаю выполнять, – отрезал он и встал с рабочего места, поправляя мундир.

– Хочешь, я ему внушу чувство вины… или желание еще обсудить пару вопросов? – Лука скалился, прекрасно чувствуя мое настроение – выходить в дождь страшно не хотелось.

– Всего доброго, – я хотела сделать вид, что у меня к нему дело, но потом поняла, что желание воспользоваться способностями Луки вот-вот победит, и решила выйти из кабинета, щедро облицованного красным деревом и уставленного удивительно удобной мебелью.

Хотелось кофе, вытянуть ноги на диване, смотреть в окно, зацепившись взглядом за шпиль здания напротив, а не ехать по сырому городу в салон, где меня ждала максимум шарлатанка.

– Не смей мне больше мешать, обезьяна адова! А если начнешь применять свои эти штучки, наш с тобой уговор считай разорванным! – Шикнула я, как только мы покинули кабинет, и спускаясь по широкой лестнице, следила за своим «помощником», явно чему-то радующемуся.

– Ну, обезьяна из меня, допустим, никакая, поскольку…

– А я не спрашивала тебя ни о чем, так что, рот закрой, думать мешаешь, – настроение, и без того мерзостное, все больше портилось.

Да, чувство вины за такое отношение к Луке иногда возникало, но давило я его в зародыше, иначе, оглянуться не успеешь, а он уже на шее моей сидит. Хитрые твари – эти бесы!

Глава 2

В 1884 году в Петербурге самым модным развлечением скучающей знати были спиритические сеансы. Клевали на этот вид развлечения и средние слои. Но, если мужчины приходили в подобные места группами, то дамы предпочитали частные встречи. Уж очень хотели уточнить у умерших некоторые детали.

В доходном доме на Мойке и был устроен салон мадам Блаватской. О Лидии шептались, обсуждали ее умение говорить голосом из загробного мира, говорили, что она дальняя родственница «той самой Елены», но дар её куда темнее, осязаемей.

Лидия была женщиной монументальной. Грузная, с рыхлым лицом, покрытым толстым слоем белил, она передвигалась тяжело, опираясь на трость с набалдашником в виде черепа. Её необъятное тело всегда было затянуто в черный шелк, который трещал по швам, а запах тяжелых духов «Пачули» не мог перебить кисловатый дух пота и тлена, витавший в её комнатах.

Все эти вводные я узнала не от своего начальника, а от прислуги из доходного дома, где промышляла «Пифия». Потребовалось только облачиться в простенькую одежду, подкатить к молоденькой девушке, выходящей из нужного дома с черного входа с корзиной для белья.

– А тебе зачем про нее узнавать? Послал кто? – сощурилась, внимательно рассматривая меня светловолосая, симпатичная, но прыщавая особа, когда я в лоб спросила о Лидии.

– Дык, это… Робить к ней вроде как пришла, да боюсь немало. Разговоры ходят такие, что… – старательно имитировала я говор простушки, приехавшей в Петербург недавно.

– И правильно боишься, – девушка расслабилась, и даже глаза выпучила, чтобы выглядеть куда более убедительно. – Нечистое там дело, ох нечистое. Раньше-то Лидия Ивановна была женой стряпчего, а как муж заболел, то и началось: вонь из квартиры стояла такая, что жильцы жаловались купцу. Хозяину, значит, дома этого… оказалось потом, что муж ейный заживо гниёт. Худеет, сам на себя похожим быть перестал. А Лидия наоборот – раздобрела, да только как-то нехорошо, оплыла, как свеча, словно бы раздулась от водянки.

– Ну, болтает она, конечно, складно, да только от болезни могла Блаватская так вот пухнуть, или от… щей – такое тоже случается, коли пучит опосля. Тут ведь знаешь, как бывает, один раз… – Лука промолчать не мог, да и знал, что заткнуть я его при беседе с людьми не могла – не поймут, коли начну говорить в сторону пустого места.

Но я глянула на беса достаточно выразительно, чтобы тот заткнулся.

– Значит… думаешь, бесовское что-то там? Страшно, сил нет, а как без работы? – Голосом, срывающимся на плач, прогундосила я.

Девка выболтала все, что знала, а я, сделав вид, что перепугана до чертей, убежала не оглядываясь.

Дома переоделась, с особой тщательностью нанесла макияж, выбрала шляпку с черной сеточкой, которую часто видела на похоронах. Да, да, похороны, особенно похороны важных особ я старалась не пропускать. Ну, во-первых, нравились мне подобные мероприятия, а во-вторых, мой род деятельности подразумевал анализ странных происшествий в городе. По смертям многое можно узнать о запредельной жизни Петербурга.

«Запредельная жизнь»? А это обратная сторона бытия! Предел – это мир, в котором обитает все потустороннее, выпавшее, или изгнанное из ада. Да, и из ада могут изгнать, как бы это странно не звучало.

Вся эта нечисть из Предела постоянно стремится выбраться в наш мир. И открываются для нее двери в том случае, если человек слабеет: грехи, особенно грехи высшего порядка, разверзают в человеке некую кормушку – притягательная для бесов питательная среда из бывшей некогда бессмертной, души.

Пришла я к мадам Блаватской под видом обычной клиентки – молодой вдовы, ищущей утешения. Бес мой в этот день, надо сказать, был в скверном настроении: слова я ему не давала сказать с момента встречи с ротмистром Панфиловым.

– Здесь воняет дешевым театром, – проворчал Лука, дергая себя за ухо. – И жареной капустой. – Ему не нравилась теснота и обилие в прихожей квартиры икон, занавешенных черными тряпками.

Нас не встретили, но трескучий голос из большой комнаты с распахнутыми двустворчатыми дверьми и явно занавешенными окнами пригласил пройти.

Вонь, та самая вонь, не похожая ни на что другое, встретила меня, как только я перешагнула порог комнаты. Темные обои едва просматривались сквозь плотно развешенные на стене картины и фотографии, большой обеденный стол в центре комнаты был заставлен свечами и подносами с тлеющими на них травами.

И как бы запахи горящих трав не старались скрыть вонь, я ее чувствовала. Ту самую вонь…

Бес здесь был! Ротмистр не ошибся. Я пришла по адресу.

Описанная утром прислугой женщина предстала передо мной во всей своей отвратительности. В тот момент в моем сознании, кроме оплывшего телосложения отложилось одно – ее мутные, будто рыбьи, глаза. Когда я, спустя время вспоминала этот момент, видела только их.

Мадам Лидия, тяжело дыша, смотрела на меня. Я пыталась не смотреть на ее огромный горб на спине.

Она мотнула головой на стул, стоящий на другом конце стола. А когда я присела, вдруг завалилась назад и закатила свои белёсые глаза. Массивный подбородок затрясся, и она начала издавать гортанные звуки.

Домом это место назвать было трудно. Грязь, вонь, и ощущение, что вокруг тебя болотная жижа, и она все больше затягивает, заливается тяжелым запахом внутрь. И как женщины, даже ведомые своим горем, могли приходить сюда?

Борясь с отвращением, я внимательно посмотрела на медиума, булькающую горлом. Вонь шла прямо от нее.

А потом я заметила, что Лука обходит женщину со спины, рассматривая горб. Он стоял со сложенными на груди руками и завороженно смотрел на ее спину, словно там висела картина, детали которой хочется внимательно изучить.

– Ты видишь? – шепнула я, не разжимая губ.

– Вижу, – Лука перестал кривляться и запрыгнул на спинку стула. Этот товарищ мог балансировать хоть на острие шпаги, но если в первые дни нашего знакомства это меня забавляло, то сейчас уже только раздражало. – Жирный какой. Не меньше года он до размеров бобра отъедался! Обычный бес-паразит!

Я встала и обошла Лидию. Она замерла, и горб ее, будто почувствовав меня, вдруг задвигался.

На широкой, словно шкаф, спине Лидии Блаватской, в густой тени, которую отбрасывала её фигура, под шалью шевелилось нечто.

Шаль слетела с ее плеч и мне открылось то, что Блаватская явно пыталась скрыть от человеческих глаз. Существо напоминало гигантскую шишку, затянутую в хитиновый панцирь.

Оно вцепилось в спину Лидии в районе позвоночника чуть ниже лопаток. Платье в месте, где оно держалось было разорвано и сыро. В такт его движению двигались голова и руки женщины.

Эта тварь, словно кукловод, управляла медиумом! Когда Лидия «впадала в транс», тварь меняла ее голос.

Самое страшное было в том, что Лидия, возможно, считала себя настоящим медиумом. Она не знала, что её «дар» – это тяжелое, склизкое существо, которое годами сидит у неё на закорках, питаясь её жизненной силой и эмоциями её клиентов.

– Это «Шепот», – определил Лука со знанием дела. – Редкая, хоть и не особо опасная для нас с вами дрянь. Ему нужно большое тело, чтобы прятаться за ним, как за щитом. Он жрет её здоровье, а взамен дает ей эти дешевые фокусы. Он туп, как твои помощники, Анна…

– Мне напомнить, что разговоры у нас с тобой только по делу? – грубо напомнила я в момент, когда хозяйка начала не своим голосом вещать, что мой покойный муж просит пролить слезы по нему.

– Всплакните, Анна Львовна. Не пожалеете. Ну, хоть для наглядности, а? Увидите тогда, как этот уродец жрёт, – словно не слыша моего приказа, продолжил Лука.

– Я этого твоего Шептуна на похороны твои приглашу. Вот там и взгляну, как он от голода сдохнет, – ответила я, уже понимая, что сегодня мне, и правда, придется поработать.

– Не Шептуна, Анна Львовна, у нас, у бесов, такие имена, знаете ли, не в почете… Шепот!

Я сделала вид, что не услышала его комментария.

– Пойди, Лука, – приказала я, рассматривая отвратительное существо, – прикрой дверь, и сделай так, чтобы ни одна душа сюда не вошла, и уж тем более – не вышла! Придется посадить эту «даму» на диету.

Лука хохотнул, показал бесу неприличный жест, и в тот же момент я услышала, как захлопнулись двери за моей спиной. Что-то хрустнуло, и я свела брови.

– Канделябриком еще ручки укрепил. Теперь точно ни туда, как говорится, и не сюда, – голос Луки, с которым я наконец заговорила, стал в разы веселее. Дело предстояло грязное, но интересное.

Лидия замолчала. Горб на ее спине приподнял верхнюю свою часть, и я увидела его «голову». Нет, это не было головой, скорее, это было «началом» этой отвратительной личинки. Ни глаз, ни носа, только небольшое отверстие, которым он водил сейчас по спине Лидии.

– Что он делает? – не двигаясь, спросила я.

– Он так управляет ею, Анна Львовна. Там… под платьем… видите, он прицепился к ее телу, уже прирос, считай… А сейчас он понял, что ему грозит опасность.

– Мне кажется, это не моя работа. Нужно бы вызвать Туманову. По таким вот пиявкам у нас мастер именно она, – прошептала я, признавая, что, если я хоть что-то в них и понимаю, полной уверенности в положительном исходе дела не имею.

– Анна Львовна, да тут делов-то на пять минут! Считай, только иголочкой ткнете и все, благодарность от ротмистра у вас в кармашке! – Лука был убедителен, а я не хотела дергать сотрудницу по относительно простому делу. Раз уж я здесь…

– Я… я ни в чем не виновата, – вдруг, совершенно человеческий, высокий голос, срывающийся на визг, заполнил комнату.

– Не вы, Лидия. А тот, кто сидит у вас на спине, – спокойно ответила я, доставая из ридикюля длинную шляпную булавку с навершием из черненого серебра.

Бес – паразит, скукожившийся на спине своего носителя, зашипел, как шипит вода, попадая на раскаленную сковороду. Люди звуков этих не слышат, в отличие от меня. Но если на улице под окном сейчас пара прохожих остановилась, чтобы переждать проезжающий экипаж, внезапный приступ тошноты им обеспечен.

– Лука, фас! – скомандовала я. Юркий бес, только этого и ждавший, молнией метнулся через стол. Он прыгнул прямо на спину Лидии, но не коснулся её, а вцепился зубами в студенистую плоть паразита.

Уродец зашипел громче. Мадам Блаватская начала размахивать руками, как ветряная мельница, сбивая подсвечники и опрокидывая стулья.

– Убивают! – завопила она, пытаясь достать кого-то невидимого для нее на спине. Не теряя ни секунды, я шагнула к беснующейся медиуму. Нужно было попасть точно в «узел» – место, где паразит срастался с позвоночником жертвы.

– Держи его, Лука! – крикнула я.

Лука, рыча и плюясь черной слюной, натянул паразита на себя, открывая тонкую, пульсирующую фиолетовым светом шейку «Шепота».

В этот момент я и вонзила серебряную иглу в эту точку. Раздался звук лопнувшей струны. Лидию Блаватскую выгнуло, словно от удара тока.

Дрожащее тело паразита, потеряв связь с жертвой, начало сдуваться и чернеть, превращаясь в хлопья сажи. Лука брезгливо отпрыгнул в сторону, отряхиваясь.

– Тьфу, гадость! – проворчал он, вытирая рот и даже язык ладонью. – На вкус как прогорклое масло и вранье.

– Вранье имеет вкус? – говорить мне сейчас хотелось меньше всего, но знать ответ я была должна.

– О! Еще какой! Всё имеет вкус, дорогая моя Анна Львовна, – Лука уже сидел в кресле, с видом философа, рассуждающего об истинах высшего порядка.

Лидия в этот момент обмякла в своем кресле. Она тяжело дышала, но вдруг её глаза прояснились, взгляд стал осознанным, хоть и испуганным. Поведя плечами, она закрыла глаза и выдохнула.

Посидев так несколько секунд, посмотрела на меня с ужасом и… облегчением.

– Что… что это было? – прошептала она. – Мне вдруг стало так легко… Но так пусто.

Я спрятала булавку обратно в сумочку.

– Я просто убрала вашу «музу», мадам, – холодно улыбнулась я. – Боюсь, духи больше не будут с вами разговаривать. Зато спина перестанет болеть.

– Пошли отсюда, Ань, – зевнул Лука, распахивая двери. – Тут скучно. И жрать совсем нечего.

Глава 3

Лука любит пожрать, поговорить, и давать советы. А еще, он любит свободу. Но в нашем с ним случае, его свобода – понятие крайне размытое. Этот бес, и правда, больше нужен мне, чем я нужна ему. Но я ни за что в этом не признаюсь. Манипуляции – наше с ним любимое занятие, и мне приходится постоянно учитывать, что я этому делу училась у отца, а он, вероятно, в самом Аду.

Поэтому, когда, попав в специальную службу, я, наученная в монастыре кое-каким методам борьбы с этими самыми бесами, впервые вышла на охоту, меня ждали ошибки и разочарование. Ровно до того момента, когда я решила посетить место, о котором мне рассказывала моя бабушка Тамара Леонидовна.

Она в нашей семье, да и среди прочих, слыла несколько «не от мира сего», потому что корчила из себя дворянку. Нет, я поверила бы, что ее мама могла застать то время, и даже оказаться рафинированной особой с долей голубой крови в организме, но бабуля моя – дочь инженера и учительницы французского, родилась в Советском союзе!

В общем, жила бабушка с нами, и, если быть откровенным, скрашивала мою жизнь. Ее рассказы о дворянстве уносили меня в сказочные дворцы, где я вальсировала с широкоплечими военными на балах, носила шелковые платья с кружевом, ездила верхом на лошади, играла на фортепиано так, что все окружающие проникались и плакали.

Рассказывала она о старом поместье под Петербургом, где родилась ее матушка, а потом и она. В детстве я верила этому безоговорочно, но, когда побольше узнала историю и смогла вычесть ее возраст из текущего года, поняла, что она все это допридумала.

Возможно, в детстве, ее мать – дворянка, не понятно, как оставшаяся после революции в России, рассказывала ей эти истории, и маленькая Тамара привыкла считать эти истории своими? Считать эти истории полной выдумкой я не могла, поскольку в семье хранились фото Татьяны Иосифовны и Бориса Ильича – родителей моей бабушки.

Потрескавшиеся фото, которые тщательно прятались, и которые я впервые увидела лет, наверное, в восемнадцать. Это значило, что бабушка, конечно, со странностями, но не совсем «ку-ку».

Поместье я нашла не скоро. Экипаж, нанятый мной, проехал, вероятно, пару часов, прежде чем я оказалась перед трехэтажным, помпезным, с колоннами и огромным зеленым полем, особняком. Я примерно посчитала, и вышло, что, если бабуля не привирала, ее матушка сейчас должна быть в Москве, куда сразу после замужества уехала, продав дом. Родители ее рано умерли, и воспитывалась она под опекунством престарелой тетушки.

– Чем могу быть полезна? – женщина с доброжелательным лицом в одежде прислуги подошла к воротам.

– Я подруга Татьяны… – фамилия какого-то черта вылетела из головы, и я уже хотела плюнуть, извиниться и отправиться восвояси, отдать большую часть оставшейся на жизнь суммы извозчику и забыть эту историю навсегда. К слову, нам ни в коем случае нельзя было обращаться к нашему прошлому, и, давая присягу, я обещала не искать своих предков, не менять прошлого, чтобы не вызвать необратимых изменений.

– О! Подруга нашей Танюши, – глаза девушки моментально приобрели форму домика, и умиление и любовь пролились на меня такими теплыми лучами радости, что в сердце защемило.

– Да, вы ведь жили здесь при ней? Я уезжала, и вернувшись, узнала, что Татьяна вышла замуж, – грусть мне изображать не пришлось. Мысли о том, что я не верила бабушке, моментально заставили глаза увлажниться.

– О, да… А вы…

– Я Анна… Анна Лиходеева, вы меня не помните? – уверенно спросила я, и женщина сощурилась, словно вспоминая.

– Ох, память у меня не особо хорошая… Да чего это я вас держу у ворот, проходите. Хозяйки новой дома нет, но чаем я вас напою, дорогая, и даже пирогом со сливами угощу, проходите! – она суетилась, а я в этот момент не понимала, зачем мне нужно попасть в этот дом. Что-то тянуло, но в то же время пугало.

Если бы позже меня попросили описать дом внутри, я не смогла бы. Потому что, как только мы ступили на порог, ноги сами повели меня к лестнице. Смогла осознать, что стою в центре хозяйской спальни только тогда, когда та самая, приведшая меня в дом прислуга, со слезами на глазах не начала дергать меня за руку.

– Барыня, Анна… Как вас по батюшке-то? Ну чего это вы сюда-то сразу? Не надобно в хозяйскую-то спальню, мне же от Василисы Дмитриевны за это ой как достанется, – причитала женщина, а я смотрела на нее, чувствуя, что за спиной моей кто-то есть еще.

Резко обернувшись, я чуть не упала, когда увидела в кресле мужчину лет двадцати пяти – тридцати. Первое, что бросилось в глаза – его гримаса. Так мужчины смотрят, когда добиваются своего, и если бы можно было описать это выражение лица словами, то значило бы оно одно: «Я же говорил, что будет так»!

– Лучше молчи, душечка, а закричишь, эта дура тебя и вовсе выгонит. Чувствую, что кровь Лиходеевская, но точно не нынешняя. Ты кто? – бархатным баритоном с красивыми остановками проговорил мужчина.

Его глаза цвета янтаря, подсвеченного солнцем, не отрывались от моего лица. Он словно искал на нем какие-то знаки, или пытался узнать человека, которого где-то видел, но вспомнить не мог.

Чуть взъерошенные волосы цвета мокрого льна, острые скулы, брови, поднимающиеся в удивлении – настолько гармоничное лицо легко могло попасть на обложку журнала. А в сочетании с голосом, и в телевизор. Но здесь еще и речи не было о телевидении.

– Ты кто? – спросила я, морщась от вони, которая исходила от красавчика.

Одет он был странновато, но в этом была своя прелесть: мундир, явно с чужого плеча, распахнут на груди, белая сорочка под ним расстегнута на груди явно затем, чтобы золотистые завитки волос на груди были оценены вместе с рельефными мышцами и острыми ключицами.

– Вы с кем это говорите? – испуганно спросила женщина, стоящая теперь за моей спиной.

– Ответь ей, дорогая. Скажи, что говоришь сама с собой. Она меня не видит, как, в прочем, и остальные. Позволь мне пойти с тобой, иначе, придется вековать здесь, в комнате, хоть и с доброй, но такой неприятной с виду старухой, – его красиво очерченные губы скривились.

В голове моей скакали мысли, время словно замедлилось, и слова прислуги сейчас я слышала так, словно проигрывалась зажеванная в магнитофоне пленка.

– Воды… принеси мне воды. Плохо стало, – я нащупала ладонью край кровати и присела. Спина и правда, моментально стала сырой и в момент замерзла, по рукам поползли противные мурашки.