Саша Пушкин, как ты был неправ!

– Чур меня! – зачурался домовой.

Заброшенные места выглядели энергоёмкими. Матушка-природа заботилась о них, заполняя пустоту растительностью. Но самыми мрачными были места обитания алкашей и наркоманов. Там обитали лярвы – сущности, питавшиеся бросовой энергией.

– Ах ты ж мать честная! – Ванечка присмотрелся. От лярв оставался тот самый мерзостный след, который домовой сегодня вычищал. – Так вот кого ты нам приволок, ирод! В рот тебе дышло!

Эйфория улетучилась.

– Люди, вы во что свои дома превратили? Силу разбазариваете, сидя в своих интернетах!

Но тут же себя одёрнул:

– Стыдись, «Белое перо», не в людях проблема. В каждой избушке свои домовушки, пусть присматривают. А ты приноровись и отыщи своё заветное место.

И точно. Через мгновение учуял свежую струйку аромата лесной земляники со мхом. Удивился лесному духу в обжитой округе. Поманило его, приласкало. Потерял след, посетовал. Вспомнил про прелый папоротник в горах – отозвалось, поманило. Осторожно он последовал за ароматом и оказался в комнате, где сидел его «коллега по цеху» и внимательно читал книгу, делая пометки на полях.

ГЛАВА 4

Ждан Всеволодович был не простым домовым, вернее – он вообще не был домовым. То был былинный чародей, который уже пожилым мужем гостевал на пирах у киевского князя Владимира.

Именно при нём случилась история с Русланом и Людмилой, когда новоиспечённый муж проворонил свою невесту. Ждан мог бы вмешаться, помочь, так как прекрасно знал проделки Черномора, но не стал. Он видел, как гости провожали молодых в опочивальню, желали ими добра всякого. И стал кто-то Руслану дифирамбы петь, «елеем по губам водить». Остановился Руслан, на лесть повёлся, а Людмила одна в опочивальню ушла. Тут колдун и подоспел.

Эту историю чародей самолично рассказал молодому поэту, но мало того что юнец выставил его «монахом, который сохранил потомству верное приданье», так ещё и переврал весь рассказ, описав Финна как вещего старца.

Вещим-то он, может, и стал в последние двадцать лет ссылки, но с двадцати до семидесяти был одержим Наиной.

Смолоду этот бестолковый отрок не хотел обучаться ремёслам, а потому пошёл в пастухи, чтобы по лесам да дубравам гулять да за девками увиваться. Смазлив был, горяч. Сейчас бы сказали – харизматичный. От местных девиц ему отбоя не было, но нет же – прикипел к Наине.

Наина была чудо как хороша. Высокая, с белокурыми, с пепельным отливом волосами, глазами ледяного синего цвета, и сама словно изо льда выточенная. Характер – прямой, как удар меча.

Вот тут-то нашего любовничка как подменили: измором её брал, подруг подсылал. Наина даже бровью не вела, потому как знала, что Финн – парень «удом ведёный», сколько девок от него настрадалось! Не верила она его словам, да и в чародействе сама с малолетства была. Бабка её к ремеслу пристроила и беречь себя от плотских утех завещала, чтобы не растратить силу ведовскую. Она и в мыслях не имела завлекать Финна, сразу честно сказала: «Пастух, я не люблю тебя!».

Так что же Финн? Собрал толпу таких же безбашенных и пустился в грабёж – «делили дани и дары». Это Сашка Пушкин так всё красиво преподнёс: «бранной славы заслужить»… Не за свой край бился, не за Отчизну, а просто разбойничал.

Через десять лет вернулся опять к Наине со своей любовью и мошной. Опять давай перед ней токовать, золотом, жемчугом да кораллами награбленными хвастаться. Не подкупил гордую чародейку: «Герой, я не люблю тебя!». Ещё пуще охота в нём взыграла, совсем помешан на ней стал.

Пошёл учиться в колдуны. Вот тут-то и пересеклись со Жданом их пути-дороженьки. Никто не хотел брать вояку-переростка, потому как был он самовлюблённым эгоистом. А Ждан – взял. Прельстился не на его злато и жемчуга, а на заветный ковчежец, который тому достался после дележа разбоя. Знания в нём тайные были сокрыты, про жизнь вечную – бесконечную. Финну-то невдомёк, что за сокровище ему, недоумку, в руки попало, что за сила великая в нём таится. На вид это был просто небольшой ларчик, выточенный из африканского чёрного дерева – гренадила.

Учеником он был бестолковым: что бы ни изучал – всё впустую, только привороты искал. Сорок лет коту под хвост! Сорок лет своей жизни потратил, лелея надежду обладать той, которая его отвергла.

Приворожил. Потом – бросил.

Наина ведунам на Финна пожаловалась. Того в ссылку за «преследования и магический террор над чародейкой» в пустынь отправили. Вот и занялся предсказаниями, поджидая Руслана.

Ждан же был наказан сам собою за свою непомерную жадность к знаниям. «Многие знания – многие печали» – точно было про него.

Заветный ковчежец дался чародею не сразу, в аккурат когда Финн свой приворот над Наиной творил. Ждан и не торопился, знал, что для всякого волшебства – своё время. Сам открылся ларчик, засветился светом лучистым изнутри и распахнулся, как орех треснутый. Душа возликовала от радости – вот оно, сокровище невиданное! Заглянул, а там – пёрышко и кусочек бересты. Только пёрышко то было с вещей птицы Гамаюн, а береста – со священного ясеня Иггдрасиль.

«Перо то черней пера ворона,

тоньше нити шелкопряда,

на ветру да колышется,

на ветру да свою песнь поёт».4

И кто напишет своё заветное желание кровью, у того оно исполнится. Заметался чародей, задумался. Пока сорок лет ждал, когда ковчежец откроется, многое передумал. Однако понимал: что хоть и пожил сто с лишнем лет, а оканчивать свой век немощным старцем не хотелось. Вот и вывел про жизнь долгую да молодую – не сосунком каким-то, а мужем пожилым, годков так шестидесяти.

Примечания