Мы наблюдаем

Образ

Я просыпался не по будильнику – от статистики.

Телефон вибрировал под подушкой, как нервный зверёк: уведомления, отметки, комментарии, «отметил вас в истории». Я открывал экран – и видел себя: в ленте, в рекомендациях, в мемах, в чужих монтажах «смешные провалы», в подборках «10 моментов, когда он переборщил».

Настоящая жизнь была где‑то между всем этим – в промежутках, когда телефон садился или падала сеть. Первые годы казалось, что всё идеально. Я был везде: стримы, коллабы, подкасты, «залетай на наш эфир, просто посидишь, ты же звезда».

Меня цитировали без ссылки. Мой голос ставили на рингтоны. Мои реакции разбирали в тредах: «а он тут настоящий или уже играет?» Я не был особенно амбициозным. Мне просто нравилось видеть, как при моём появлении в кадре у людей меняется выражение лица. Это был лучший наркотик – пока его хватало.

Глюк я заметил не в голове, а в кадре. Мы делали большой коллаб‑стрим: лайв, мини‑концерт, тупые челленджи, по экрану бегут донаты, чат, который не успевал прогружаться. Я стоял за занавеской, смотрел на монитор с чатом – он летел стеной. Менеджер хлопнул по плечу:

– Всё, выходим. Работаем, как всегда. Ты знаешь.

Я знал. Точка входа – самая вкусная: первый кадр, первая шутка, первый мем. Красный индикатор «в эфире» щёлкнул. Свет. Микрофон в руке. Чужие лица по кругу. Чат прыгает, как сердечный монитор.

Я начал говорить. Шутки, реакции, крики. Любимый ритм: они пишут – я отвечаю – донаты – подхват чужой фразы – очередной «момент».

Потом вдруг стало… тихо. Не в эфире – внутри.

Картинка продолжала идти: я в окошке превью, гости, машущие руками, анимации спонсоров по краю, «класс», «топ», «ого, он ещё жив» – в чате. Но звук как будто уходит из моего уха. Как в фильме, где героя топят: всё вокруг ещё двигается, а у тебя в голове – глухой аквариум.

Я посмотрел на ладонь с микрофоном – и на долю секунды она показалась чуть прозрачной. Не метафорически. Как слой в редакторе, у которого убрали непрозрачность. Микрофон будто слегка прошёл сквозь саму руку. Я моргнул. Следующий кадр: я лежу на диване в гримёрке. Кто‑то смеётся. Кто‑то спорит, в какой бар потом. Менеджер сидит в углу, листает ленту.

– Ты норм? – спрашивает он.

– Что было? – спрашиваю я. Голос – как после простуды, во рту – железо.

Он пожимает плечами:

– Да ничего. Переутомился, ушёл на автопилот. Мы докрутили без тебя. Чат был в экстазе. И, уже отворачиваясь:

– Тебе надо поаккуратнее. Ты ж не интерфейс, ты пока живой.

Я смеюсь. Так проще. Провалы стали рутиной. После провалов я становился легче – буквально.

– Ты помнишь, как вчера вёл ночной? – спрашивал кто-то.

– В общих чертах, – отвечал я. – А что?

Я листал свои же сторис, как чужие: вот я, вот мои «самые честные пять минут», вот очередной «абсурдный заход в бар». Я помнил настроение. Не помнил, когда именно что сказал. Как если бы кто‑то вырезал из меня куски и вставил вместо старых «лучшие».

Жизнь делилась на: кадры, которые я делаю; кадры, которые делают меня; провалы между. Я перестал понимать, где я. Было главное: статистика. Охваты, удержание, вовлечённость. Менеджер приносил отчёты:

– Смотри, здесь ты провалился в удержании, но зато выстрелил по репостам;

– здесь просели лайки, но комментарии ушли в небо;

– тут алгоритм тебя чуть прижал, надо вернуть «честный формат».

Я кивал. Честность – это когда ты говоришь всё то же самое, только бесплатно и без логотипов.

Первый тревожный звонок прозвучал не в груди, а в аналитике. Утром я проснулся, потянулся к телефону. Лента, личка, отметки – привычный шум.

Только тон поменялся.

Не «ты бог», «я плачу и смеюсь», а:

– «А ты куда пропал? Решил завязать?»

– «Что‑то никто твои старые видосы не пересматривает. Чем ты алгоритмам не угодил?»

– «Я думал, ты уже умер, если честно».

Я открыл статистику. Цифры были… нормальные. Живые. Но не те. Раньше каждый новый видос разносил меня по городу. Люди меня обсуждали, репостили. Теперь – ровный, вялый шум. Люди лайкали, скроллили, шли дальше.

Я выкинул в ленту кусок старого, проверенного: тот самый монолог «с которого всё началось». Раньше под ним писали: «золото», «это про меня», «плачу».

Теперь: пара десятков «класс», один «олдскул», один честный:

«Чёт уже не то, бро. Сам себя пародируешь».

Я смотрел на экран и впервые за долгое время почувствовал что‑то кроме усталости. Как будто сценарий, по которому я жил, начал сползать с таймлайна.

Идея «вернуться честно» пришла не мне. Её принёс Менеджер.

– Надо отыграть выгорание, – сказал он. – Люди это любят. Любят, когда им честно говорят, что всё это выматывает. Он улыбнулся своей правильной улыбкой: – Это хороший сезон для искренности.

Мы сняли студию – не нашу обычную, «рекламную», а тот самый формат, где он устраивал свои «разговоры по душам»: круглый стол, два микрофона, мягкий свет, ничего лишнего.

Я зашёл туда с другой стороны – не из‑под софитов, а из‑за камеры. Менеджер уже сидел, как всегда идеально собранный:

– Поговорим, – сказал он, показывая на стул. – Но сначала не в эфир.

Камеры стояли, но индикаторы не горели. Оператор ковырялся с балансом белого, ассистент вертел в руках петличку. Менеджер положил на стол папку. Тонкую. Без логотипов. На первой странице – моё настоящее имя. Не ник. Не бренд.

– Наши ребята из бэк‑офиса поговорили с платформой, – сказал он. – Ты им всё ещё интересен. Он говорил так, как будто обсуждает не мою жизнь, а рекламную кампанию.

– Интересен был, – отмахнулся я. – Алгоритм меня забывает.

– Алгоритм любит образы, – сказал он. – А ты сейчас – живой человек. Со сном, усталостью, страхами. Это всё мешает.

Он произнёс «живой человек» так, как будто это дефект. Я уставился на папку:

– И что вы предлагаете?

Он чуть оживился. Его глаза стали менее стеклянными.

– Есть новая опция, – сказал он. – Мы уже тестировали на нескольких.

Мы берём твой образ – голос, мимику, реакции – и собираем модель. Дальше модель работает с платформой напрямую. А ты… – он сделал паузу, – ты отдыхаешь.

– В смысле? – спросил я. – Мой клон ведёт эфиры?

– Что‑то вроде, – кивнул он. – Платформа умеет достраивать: подбрасывать шутки, реакции. Твой портрет, только менее уставший. Ты будешь получать процент с контента, даже если в этот момент будешь лежать на диване и смотреть в потолок.

Он перевернул страницу. Юридический язык, привычные формулировки: «неисключительные права», «использование образа», одна жирная строчка: «Платформа вправе создавать и использовать цифровые версии образа в отсутствие фактического участия носителя.»

– Ты и так уже отдавал нам это по двенадцать часов в день, – сказал Менеджер. – Сейчас часть нагрузки заберёт машина.

– А я… где буду? – спросил я.

– Ты будешь автором, – улыбнулся он. – Источником. Твоё дело – иногда подкидывать системе новые истории. Ощущения. Всё остальное – на ней.

Он подтолкнул ко мне ручку.

– Можешь не соглашаться, – добавил он. – Тогда через полгода будет ещё один «кто это вообще» в комментариях. Алгоритм не любит тех, кто устал.

Я смотрел на бумагу и видел: пустую кухню без софитов; родительскую квартиру, куда я давно не звонил; студию, где Менеджер будет уже с другим за этим столом; очередной стрим с кем‑то, кто «ещё держит».

Я взял ручку.

– Есть подвох? – спросил.

– Подвох в том, – сказал он, – что ты можешь вернуться к тому, кем был до хайпа. Обычным человеком. Без просмотров. Без нас.

Он сказал «обычным» так, будто это диагноз.

Я подписал.

Золотой месяц был красивым. Я почти ничего не делал. Контент выходил по расписанию. В ленте: новые форматы, рубрики, «тот самый честный выпуск».

Я включал телефон и видел себя бодрым, остроумным, чуть мудрее, чем я есть на самом деле. Где‑то в глубине радовало: «я ещё не совсем пустой, если из меня можно собрать такое». Где‑то рядом зудело: «я этого не говорил».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.