Дочь врага
Мы с Лиамом познакомились, как все дети в кланах, на утренних занятиях. Фрейя и я помним его пацаном, который предпочитал строгать ножом палку, а не учиться драться на мечах с остальными мальчишками. Подростком он сдружился с моим братом, и я стала видеть Лиама чаще. Иногда он дарил мне какую-нибудь из вырезанных им деревянных фигурок. Но только когда его подарки сменились учебниками, которые он втайне добывал у торговцев, мы стали друзьями. Рядом с ним было легко. Мы делились одними и теми же огорчениями и надеждами – в основном на то, что наши кланы перестанут терпеть жестокость и насилие. Скоро я начала таскать его сюда, чтобы он объяснял мне запретные вещи, о которых отец мне никогда бы не рассказал, и Лиам стал моим источником клановых новостей. Это он решил показать мне, как метать ножи.
Его черты размыты в темноте, но я не могу не заметить завиток черных волос, который вечно падает ему на лоб. Меня так и тянет отвести его от синих глаз. Лиам не будет меня останавливать, уж это я знаю. Даже в годы дружбы между нами всегда чувствовалось определенное напряжение, и я бессчетное число раз ловила на себе его взгляд. Но я все равно не понимаю, как это сделать – внезапно стать не друзьями, а чем-то бо́льшим. К несчастью, запрет на романтические отношения, исчезнувший лишь несколько минут назад, не дал мне подготовиться к этому моменту.
Я решаю начать со взгляда на Лиама. Изучаю его так, как он часто изучает меня.
Тусклый свет не позволяет рассмотреть многое, но выделяет самые выдающиеся черты Лиама. Выступающие скулы. Широкие плечи. Он возвышается надо мной, и все его тело дышит силой, налившейся за долгие дни, проведенные за рубкой деревьев и строительством домов. «Грубый», – так я описывала его Фрейе. «Грубовато-красивый», – так она меня поправляла.
– Прости. Мне надо было уйти, – говорю я.
– А. Так вот почему ты ранишь деревья в темноте.
Я не вижу его глаз, но знаю, что он улыбается.
От этого у меня на щеках появляется румянец, заставляя опустить голову. Я завожу за ухо прядь длинных светлых волос.
– Ну, я же не могу делать это при свете.
Не получив нагоняй за то, что подаю плохой пример другим женщинам клана. Женщин надо защищать. Оставь драки мужчинам.
Раньше я поддерживала это утверждение. Женщинам грозит дополнительная опасность – рабство и жестокость, – если их возьмут в плен Кингсленды, и логично, что нас держат подальше от битв. К тому же мы занимаемся важной работой: лечим, готовим, убираемся, рожаем и воспитываем детей. Но когда-то я поняла, что это мешает нашим целительницам помогать раненым на поле боя и лишает нас, женщин, возможности защитить себя, если Кингсленды прорвутся через границы и нападут. Пусть этого никогда не происходило, все может легко измениться. Особенно сейчас.
– А ты и правда очень хорошо метаешь ножи. Это страшно.
– У меня был очень хороший учитель.
Когда Лиам меня учил, он никогда не стоял так близко.
– Ученица превзошла учителя. С таким броском ты можешь и в бой идти. – В его глубоком голосе звучит гордость.
Я чуть не фыркаю, представляя, какой бы удар хватил отца.
– Вот только затеряться в рядах воинов я не смогу. Непохожа на солдата.
Лиам тихо смеется.
– Я заметил.
Я затихаю, а в животе расцветает щекотное тепло. И вот оно – изменение. Перемена между нами. Не знаю, что с ней делать.
Лиам откашливается, прерывая неловкое молчание.
– Вообще-то, я беру назад свои слова про бой. Не хочу тебя и близко подпускать к драке.
– И я хочу сражаться не больше твоего. Но… я могла бы помогать раненым. Что-то изменить.
Он притворно стонет, чувствуя первый упредительный выстрел знакомого спора.
– Ой, да брось, – говорю я. – Ты же знаешь, какая это бессмыслица – что наших солдат учат только вправлять кости и накладывать жгуты, а нам, целительницам, запрещено покидать дворы. Нельзя тащить раненых до дома, чтобы тут уже лечить как следует.
– Так заведено, потому что мы вас защищаем, – мягко говорит Лиам. – Мы ценим наших женщин. Наши семьи. Этим мы отличаемся от Кингслендов: мы приличные люди и не правим с помощью страха и насилия. И я об этом не сожалею.
У меня опускаются плечи. Он, может, и не сожалеет, зато я – да. Иногда. Конечно, я хочу безопасности. Но какой ценой? Чтобы наши мужчины умирали от ран?
– Может, когда я стану Сарафом, опасность поутихнет, и я смогу как-то изменить правила.
Я борюсь с усмешкой.
– Да ну? Позволишь женщинам лечить за пределами нашей территории? А если я скажу, что хотела бы прочитать роман?
Одна из лучших черт Лиама – он не осуждает мою любовь к чтению и очарование тем, каким был мир до бомбардировки.
Он склоняет голову набок.
– Не вижу вреда от одного романа.
Моя улыбка ширится.
– Только от одного?
– А их что, больше?
Я прыскаю, и Лиам смеется. Однако моя улыбка увядает от столкновения с жестокой реальностью: его оптимизм по поводу будущего прекрасен, но придется ждать десятки лет. К тому времени, как отец умрет и Лиам станет главой клана, первейшим авторитетом среди всех, вырастет уже целое поколение людей, не доверяющих даже самым благодатным чертам старого мира, включая те, которые могут расширить наши знания о целительстве и спасать жизни.
Лиам слегка меняет позу.
– Все хорошо?
– Да, – говорю я слишком быстро, не желая портить настроение. И тут же бросаю взгляд на деревья вокруг, шелестящие на ветру.
– Мы не собираемся поговорить об этом? – мягко спрашивает он.
Об этом. Перед мысленным взором вновь появляется тело Фаррона, и я тяжело сглатываю. Не уверена, что готова к такому разговору. Я уже видела, как умирают люди, но это – это было иначе. Фаррона убили те, кого я люблю, и я не могу это оправдать. Ненавижу все, на что нас вынуждают Кингсленды ради выживания.
– Наша свадьба несет… большие перемены.
Я поднимаю удивленный взгляд на Лиама.
– И я победил в состязании не затем, чтобы стать Сарафом. Наверное, я просто хочу знать…
– Я рада, что это ты, Лиам, – выпаливаю я. – Я бы не хотела никакого другого главы клана.
Он прерывисто выдыхает. Потом его мозолистые пальцы находят мое лицо.
– О, – говорю я, слегка дергаясь от неожиданного прикосновения.
Лиам замирает, но, когда я не отстраняюсь, медленно притягивает меня к себе, чтобы поцеловать. У меня что-то трепещет в животе, когда его теплые губы встречаются с моими – чуть-чуть не там, где надо.
Все кончается так же быстро, как и началось. Я отстраняюсь и киваю.
– Спасибо за это.
– И тебе спасибо, – говорит Лиам неровным голосом.
Мои мысли спутанны, но я пытаюсь придумать, что сказать. У него это тоже был первый поцелуй?
– Потом я смогу лучше, – шепчет он.
– Нет, все в порядке. В полном порядке.
Лиам отвечает не сразу:
– Я могу лучше, чем «в порядке».
Я опускаю голову. Мне явно не удастся его убедить, что он ничего не испортил.
– Мне пора, – говорит Лиам тихо, едва ли не с сожалением. – Почти все члены моего клана уже уехали, но я сперва хотел найти тебя.
Он поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю его за руку.
– Постой.
Если пойдут слухи, что Лиам в ответе за смерть Фаррона, Кингсленды начнут на него охоту. И если поймают, то будут пытать так, что Джеральд даже не представляет, – а потом убьют.
– Может, останешься? Уверена, нам хватит мужчин для защиты границы, если Кингсленды решат мстить. И потом, ты не боец и ненавидишь это так же, как…
– Я не трус.
Я отпускаю его руку.
– Я это знаю.
Может, Лиам и не боец до мозга костей, но он по праву занял место вождя Кодора. Нелегко было показать себя искусным плотником, и ему пришлось потрудиться физически, чтобы доказать свою силу и храбрость.
– Я не смог убить Фаррона, потому что он не отбивался. Он упал на землю и остался лежать, будто ждал, что я подам ему руку и помогу подняться. И это их безжалостный вождь? Я подумал, что мы ошиблись.
– О?
Это открытие меня тревожит. Почему Фаррон не защищался?
Почему? Потому что был жалким подлецом, ничтожным без варваров, которыми он управлял.
– Но этого больше не повторится, – обещает Лиам. – Можешь не волноваться. Я умею бросать ножи и махать топором, и я знаю, что должен делать, особенно сейчас, когда мне есть за кого бороться.
Он сжимает мою руку и подносит к губам для поцелуя.
Я замираю, осознавая его слова. Не понимаю, что больше меня тревожит: то, что Лиам считает, будто может победить армию Фаррона, самого безжалостного врага из всех, с кем мы можем встретиться, и остаться невредимым.
Или что ради меня он готов делать то, чего раньше никогда не делал, – убивать.
Глава 3
– Фрейя, теперь ты можешь растереть жакорай и пересыпать в тот мешочек, – говорит мама, передавая моей лучшей подруге чистую каменную ступку и пест с кухонного стола.
Фрейя чешет щеку, оставляя на темно-коричневой коже зеленый порошок жаронити. Она посылает мне усталый взгляд: ей снова дали изматывающее задание – растирать траву.
– Жак-ура!
Мама игнорирует попытки Фрейи пошутить, как делала весь год с тех пор, как подруга присоединилась к нам, чтобы учиться на целительницу.
– Исидора, нам нужно больше…
– Всего и сразу. Знаю, – досадливо отзываюсь я. Пусть мы живем всегда на волосок от гибели, мы не готовы. Припасов еще никогда не было так мало из-за участившихся нападений Кингслендов на наших торговцев, и я не понимаю, что делать. Сегодня слишком многие могут быть ранены, и, вероятно, мы не сможем помочь всем.
Мама вздыхает.
– Да.
Я показываю на свои запасы тысячецветника и причудника.
– Я распределила травы для остановки кровотечения и обезболивания. Но у нас мало макового экстракта, если только торговцы внезапно не нагрянут. Вдовьих спор и венита от инфекций в целом хватает, но что касается бинтов… – Я поднимаю большой моток сотканного вручную полотна, которым мы заматывали раны. – У нас их тридцать восемь. – Это меньше, чем по бинту на каждого солдата из тех, что сейчас на периметре. – Если понадобится еще, придется резать одежду. Прокипяченный конский волос на швы тоже заканчивается.
Стук в дверь заставляет нас троих вздрогнуть.
Я нервно усмехаюсь.
– Как будто Кингсленды стучали бы.
Мама быстро вытирает руки о подол своей рубахи на пуговицах.
– Не стоит недооценивать их колдовство. Если они могут говорить без слов и причинять боль без оружия, кто знает, на что еще они способны?
Я подавляю глубокий вздох. У Кингслендов нет магии. Ни у кого ее нет. Я знаю, мама была еще совсем ребенком, когда в мире были электричество, больницы и врачи, но если бы она позволила мне читать ей о том, что она забыла, то понимала бы, насколько нелепы ее суеверия.
– Элиза, – говорит мама удивленно, открывая дверь.
Я отклоняюсь назад, но не могу рассмотреть из кухни молодую мать, живущую в нескольких домах от нас.
Элиза откашливается, прежде чем заговорить.
– Я знаю, что это секретная информация, но… – Ее голос надламывается. – Я надеялась, что у тебя могут быть новости о наших мужьях на границе.
Мама бросает на меня строгий взгляд – напоминание, что надо продолжать работать, – а потом выскальзывает наружу. Хорошо, что окно открыто.
Мы с Фрейей на цыпочках подходим поближе, чтобы услышать разговор. Мы бы ни за что не упустили шанса узнать больше.
– Мне мало что рассказывают, – мягко говорит мама. – Но Сараф сказал, что если Кингсленды решат нанести ответный удар, то, скорее всего, это случится в первые двадцать четыре часа.
Брови Фрейи взлетают на лоб, и я киваю, обеспокоенная не меньше. Отец редко говорит с нами про Кингслендов напрямую. Не то чтобы я совсем ничего не слышала или не вытягивала сведения из Лиама, но отец твердо намерен защищать нас от бремени политики и обороны нашей территории. Я смотрю на старые механические часы над умывальником. Сейчас полдень; у нас есть еще восемь часов, прежде чем мы перешагнем границу суток.
Или уже поздно. Насколько мы знаем, Лиам, отец и наши лучшие солдаты могут сражаться за свои жизни прямо сейчас, делая все возможное, чтобы уберечь кланы от уничтожения. Я прижимаюсь лбом к стене. Пожалуйста, пусть этого не случится.
– Ясно. Хорошо, – говорит Элиза. – Я еще хотела спросить, не посмотришь ли ты на малышку Полли. Я нашла пажитности и смешала с маслом, потом втерла ей в ноги, но жар не спадает, а ты ведь так хорошо разбираешься в травах…
– Да, конечно, – отвечает мама. Открывается дверь, и она быстро входит обратно в дом, заставая нас с Фрейей возле окна.
– Уф! – Фрейя обмахивается ладонью. – Как же тут жарко. Хорошо, что окно открыто.
Разочарованно хмурясь в нашу сторону – в основном в мою, – мама снимает с крюка у двери сумку с лекарственными припасами и вешает на плечо.
– Я скоро вернусь. Продолжайте работать.
Когда она уходит, я отталкиваюсь от стены и распахиваю старый шкаф в углу. Может, скатерть пойдет на бинты или жгуты – если я смогу найти хоть одну.
Фрейя возвращается к растиранию коры жакорая. Отбрасывает волосы, падающие ей на глаза.
– Как думаешь, сколько нам ждать, прежде чем мы сможем выдохнуть, зная, что Кингсленды не придут?
Я бросаю на нее неопределенный взгляд.
– Не уверена, что мы вообще это сможем сделать.
– Даже после того, как Фаррон… – она не заканчивает фразу.
Я с грохотом захлопываю дверцы шкафа.
– Нет, – говорю я. – Ты слышала те же истории, что и я. Подумай об их первом нападении на нас, о первой бойне. О тех могилах, на которые мы ходили. Или о десятках историй, которые мы слышали от выживших после их нападений. Не знаю, как ты, а я не могу забыть их лица. – Иногда утреннее обучение было чем-то вроде парада искалеченных мужчин, которые рассказывали о том, как едва выжили: у всех не хватало глаз и пальцев. – Они не просто так потратили столько времени, чтобы мы воспринимали угрозу всерьез. Все потому, что Кингсленды прогнили до середки, и с Фарроном или без него – опасность все равно есть.
Раньше я закатывала глаза, когда мне приходилось запоминать сигналы штурмовых сирен или меня заставляли в очередной раз слушать поучительные байки для детей. Я не хотела учиться прятаться во время вероятного нападения, пока мальчишки постигали основы боя. Я хотела читать и писать и изучать историю старого мира. Я хотела проводить утренние занятия, обучаясь на целителя.
Но теперь я вижу, как мало из того, чему я хотела учиться, на самом деле важно. Нам надо быть начеку и докладывать обо всем подозрительном, даже в нашем кругу. Нам надо, чтобы все оставались в пределах границ и следовали правилам. А для этого нужна разумная опаска. Только так мы сможем выжить.
– Знаю, ты, скорее всего, права. Просто… – Фрейя чешет верхнее веко там, где несколько секунд назад были ее волосы. – Я правда надеялась…
– Стой! – выпаливаю я и бросаюсь к ней. – Ты сейчас потрогала глаз с жакораем на пальцах?
– Поэтому так жжется? – Она моргает, потом торопится к зеркалу в ванной.
Я следую за ней, но миска с водой для умывания делу не поможет. Я бегу назад и хватаю бутылку охлажденной кипяченой воды для промывания ран.
– Положи голову на раковину и поверни набок.
Она повинуется, и после некоторых уговоров я промываю Фрейе глаз как надо. Она встает со вздохом, с ее лица и с нескольких прядей волос капает вода. Я подаю ей застиранное полотенце, потом тянусь к пустому ведру под треснувшей раковиной.
Фрейя плюхается на туалетный стульчак – хорошо, что ведро под ним пустое.
– Быстро соображаешь. Это ты в своих медицинских книжках вычитала?
– Да. – Я беру еще одно полотенце и вытираю лужи на досках деревянного пола.
Фрейя хмыкает.
– Что-то я не большая поклонница жакорая. Как-то у нас с ним не задалось с самого начала. Его использовали в старом мире?
Я пожимаю плечами.
– Ну, он рос у них в лесах, как и в наших, но они нашли ингредиенты куда лучше, чем жакорай, чтобы делать отливки для сращивания сломанных костей. Те, о которых говорится в моих учебниках, были такими крепкими, что их приходилось спиливать через шесть недель. – Обычно мне нравится, когда мы одни, как сейчас, и я могу свободно говорить о том, каким мир был раньше, но теперь мне не удается не смотреть в сторону кухни. – Нам стоит вернуться к работе, если с тобой все в порядке.
Фрейя расправляет зеленый стеганый жилет перед зеркалом, потом фыркает.
– Мать моя, я похожа на утопленницу. – Ее глаза внезапно расширяются. – Ты слышала? – шепчет она. – Копыта.
Я напряженно вслушиваюсь, чувствуя, как ускоряется пульс, и вскоре улавливаю стук копыт одинокой лошади.
– Едет сюда, и быстро.
В любой другой день звук приближения солдат не вызвал бы беспокойства. Но сегодня не обычный день.
Мы бежим, моя рука тянется к ножу в кармане, а Фрейя торопливо хватает снаряженный лук, стоящий у двери. Она неуклюже возится с ним, накладывая стрелу так неумело, что та скорее воткнется ей в ногу, чем во вражеского солдата. Когда Фрейя видит нож у меня в руке, то одобрительно кивает:
– У нас хотя бы есть ты.
Я молча приоткрываю дверь.
Фрейя выглядывает наружу, потом выпрямляется и опускает оружие.
– Фредди?
Я выдыхаю, когда к порогу подъезжает шестнадцатилетний брат Фрейи. Он спрыгивает с коня слишком рано, спотыкается, потом бежит к дому – но замечает нас и останавливается.
– Пылающие бычьи яйца, что ты собралась делать с этим луком? – кричит он на Фрейю. Из его толстых косичек длиной до подбородка торчат несколько травинок.
– Я думала, что это не ты, а Кингсленды, злобное ты ведро шерсти! – орет Фрейя в ответ. – Собиралась всадить стрелу тебе в пузо.
Фредди поджимает губы, а потом его встревоженный взгляд находит меня. Я в ужасе от того, что он может сказать.
– По меньшей мере с полдюжины раненых. Меня послали за бинтами.
– Кто ранен? – спрашивает Фрейя. – Франклин? Феликс?
– Лиам? – добавляю я.
Когда Фрейя упоминает своих братьев, лицо Фредди становится скорбным.
– Мы разделились. Я не знаю имен раненых.
Мое сердце болезненно екает.
– Кингсленды выпустили всю свою армию? – Я слышала, что численность только боеспособных мужчин доходит до четырех сотен – почти вдвое больше, чем все население кланов.
Фредди качает головой.
– Насколько я видел, они охотятся за телом Фаррона маленькими отрядами.
Охотятся.
– Вам нужно больше людей? – Бинты не помогут, если мы в серьезном меньшинстве.
– Твой отец отправил посыльного в Мэска.
Привести больше людей Джеральда, наших самых тренированных бойцов.
– Хорошо. Давай я соберу все, что тебе нужно.
Я бегу обратно в дом и пакую в сумку почти все наши бинты, сухие травы и бутылки с растворами на кипяченой воде. Для раненых лекарственные травы – это вопрос жизни и смерти. А нам нужно любое преимущество.
– Вот, – говорю я, открывая сумку у ног Фредди, – это причудник. Легкое обезболивающее. Можно съесть щепотку, но не больше, а то будет тошнота или диарея. Слишком много и… – Я колеблюсь, осознав, насколько опасны эти травы в руках необученного человека. – Им может пережать горло. А это, – я показываю на лист, очень похожий на причудник, но другого размера, – тысячецветник. Его прикладывают к ране, чтобы остановить кровотечение. Есть нельзя. – Я смотрю на обалдевшее лицо Фредди. Кровавые небеса, он не запомнит! Я указываю на причудник. – Съесть щепоть от боли. – Потом на второе растение. – Не есть. Это на рану от крови. – Вытаскиваю следующий сверток и раскрываю. – Это…
Фредди проводит рукой по потному лицу.
– Я… Ты уверена, что не можешь просто поехать со мной?
Я медленно встаю. Может, и стоит.
– Нет, – отвечает за меня Фрейя, потом разворачивается к младшему брату. – Не смей так говорить. Только не она. Если она поедет, ее отец с вас обоих шкуры спустит.
– Нет, если я буду держаться подальше от границы. Он даже и не узнает.
Я моргаю, когда палец Фрейи неожиданно появляется у меня перед носом.
– Прекрати, – говорит Фрейя. – Тебе нельзя ехать. На кону не только твоя шкура, ясно? А вообще всех. Если тебя убьют – не будет свадьбы. Не будет свадьбы – Лиам не станет Сарафом. Ты – гарантия того, что твой отец сдержит слово. А если Лиам не станет Сарафом, то пять кланов опять начнут драться за место вождя, как дикие волки. И тогда мы все умрем, потому что если нас не убьет наша же свара, то уж Кингсленды – наверняка.
Я глубоко вдыхаю. Она приводит убедительные доводы. Вот только…
– Я не планирую погибать, а в браке должно быть два человека, Фрейя. Все точно так же развалится, если Лиам погибнет на фронте. А без целителя это весьма вероятно.
Она наклоняет голову, словно соглашаясь.
– Но это не можешь быть ты.
А кто тогда? Фрейя только начала учиться, а любая сведущая в целительстве женщина никогда не рискнет навлечь на себя гнев отца, отправившись на поле боя. Я бы даже не стала их спрашивать, потому что ни одна женщина здесь не училась защищаться.
Есть только я.
– Фрейя права, – говорит Фредди, подхватывая сумку с медикаментами. Лицо его теперь выражает беспокойство. – Тебе нельзя ехать. Не стоило даже и предлагать. Я справлюсь. Меня отправили за бинтами, – он коротко кивает на сумку, – и за травами… Надеюсь, кто-нибудь там сможет разобраться. – Его темно-карие глаза стараются не встречаться с моими, но, когда это происходит, в них читается молчаливое извинение. – Я лучше поеду.
– Фредди, постой, – окликает его Фрейя и бежит за ним, пока он идет к амбару за свежей лошадью.
Я остаюсь, давая им время попрощаться.
Может быть, в последний раз.
Мысль бьет меня, как камнем в висок, и я внезапно понимаю, что не должна этого допустить. В гостиной хватаю пустой рюкзак, висящий у двери, и засовываю туда медицинскую сумку. Там всего несколько бинтов и немного трав, но у Фредди теперь куча припасов. Я стаскиваю наволочку с одной из подушек, потом срываю пучки тысячецветника из-под потолка и сую в этот импровизированный мешок. Набиваю маленький карман на рюкзаке причудником. На кухне лежит мех со вчерашней водой, полупустой – уже неплохо.
– Что ты делаешь? – спрашивает Фрейя, возвращаясь в дом. – Ты поедешь, да?
– Да. Я должна.
Если я хочу ехать за Фредди, то не могу оставаться тут и спорить. Я перебираю оружие в деревянном ящике, который отец держит на стойке, и вытаскиваю три ножа. Еще один у меня в кармане, значит, всего четыре. Я бы взяла лук, но с ним я обращаюсь, пожалуй, даже хуже, чем Фрейя.
Она следует за мной до угла, пока я натягиваю джинсовую куртку с тканевым капюшоном.
– Я могу что-нибудь сказать, чтобы ты передумала?
Я встречаюсь с ней взглядом.
– Фрейя, я должна ехать. Фредди не знает назначения и половины этих трав.
Она с трудом сглатывает.
– Что мне сказать твоей матери? О небеса, не оставляй меня одну с твоей матерью!
Я выдавливаю улыбку.
– Перескажи ей то, о чем мы говорили. Что если Лиам умрет, то брака не будет. Что именно для этого я и стараюсь. – Я притягиваю к себе свою лучшую подругу, крепко обнимаю, и запах лавандового масла от ее волос наполняет мои ноздри. При мысли об отъезде грудь прошивает острое лезвие страха. – И передай ей все, что говорил Фредди. Кланы должны быть готовы к нападению.
Фрейя хмурится, когда я отстраняюсь, но, вместо того чтобы спорить, она меня удивляет:
– Не дай себя убить, а то я выйду замуж за Лиама.
У меня вырывается сдавленный смешок.
– Не то, чего я ожидала, но… ладно. Договорились.
Глава 4
Оседлав свою кобылу Мидасу, я пускаю ее галопом со двора на утоптанную тропинку, ведущую в лес. Тропинка выходит на маленькую поляну с большим металлическим столбом, вбитым в землю, – место, которого я всегда старалась избегать. Желчь поднимается к горлу при виде пепла и черной сгоревшей травы у основания столба – это все, что осталось от предателей, сожженных заживо. Пусть я никогда не наблюдала за судом и наказанием члена клана, но я слышала крики виновных, когда вождь (почти всегда Джеральд) поджигал костер. Еще одна причина, почему Джеральд преследует меня во снах. Сжав поводья крепче, я понукаю Мидасу быстрее проскакать мимо.
Скоро я вижу Фредди и сбавляю ход, не приближаясь. Я не дам ему шанса велеть мне развернуться. К сожалению, быстрая скачка не может продлиться долго, и слишком скоро мы переходим на раздражающую рысь.
Чем медленнее мы едем, тем вероятнее меня остановит патрульный из клана, и я не знаю, что тогда сделаю: возможно, совру, что мне разрешили уехать. Но мы пересекаем границу без происшествий, и я понимаю, что патруля не будет: всех наших солдат перебросили на передовую.