Бесчувственный Реставратор Империи 1

Глава 5

Я опустил глаза.

На столе лежала красная стеклянная роза.

Маленькая, аккуратная, с лепестками, прозрачными у края и густо-винными в сердцевине. Стебель — тонкий зелёный, с двумя листочками. Не дешёвая ярмарочная штамповка — настоящее ручное стеклодувное изделие, тонкая работа. На крае одного из лепестков был еле заметный заводской номер, выгравированный иглой, и я этот номер запомнил, потому что в прошлой жизни у меня был профессиональный навык запоминать клейма.

— Вы видели когда-нибудь такой предмет, — спросил Караульцев.

— Нет, — сказал я.

В тот раз я ответил честно. Я действительно никогда такого не видел.

Тогда я ещё не знал, что это.

Сейчас, спустя семь лет, я знал, что это. Это был знак отца. Тот самый предмет, который оставляли рядом с каждым телом. Я этого не помнил подробностями, но помнил факт.

И ровно эта же роза, насколько я мог судить по размытому пятну, лежала сейчас передо мной на стойке в торговом зале. На фотографии нового убийства.

В этой точке моего воспоминания меня дёрнули обратно.

— Ян? Молодой человек?

Голос Киры. Близко. Тревожный.

Я моргнул. Стол, лампа, Караульцев, кушетка — всё выцвело, ушло, осталось только размытое пятно стойки и размытое пятно гостьи с другой стороны.

— Может, всё-таки вызвать скорую, — Кира сделала шаг ближе. — Или хотя бы воды? Вы выглядите очень… уставшим. И расстроенным. Если что, я могу помочь.

В её голосе звучало искреннее беспокойство. Мне даже стало немного смешно, если такое слово можно применить к моему текущему состоянию: эта женщина минуту назад показала мне фотографию убитого человека в попытке встряхнуть меня и проверить мою реакцию, а теперь, увидев, что меня действительно встряхнуло, заволновалась. Как если бы повар стукнул клиента половником по затылку, чтобы тот съел горячее, а потом всполошился: «Ой, вам же больно».

— Если вы ознакомились с делом, — сказал я медленно, давая голосу художника аккуратно лечь на слова, чтобы вышло жалостливо, но не слюняво, — то знаете, что у меня в детстве была потеря памяти.

— Это не подтверждено медицинским заключением, — сразу возразила она.

«Ага. Значит, дело она читала. Хорошо».

— Может быть, медицински это не доказано, — сказал я. — Но, возможно, мой мозг просто закрылся от всего, что произошло. Понимаете… тогда я был звездой. Только чёрной. И вокруг меня крутились не лучшие люди. Я не хочу это вспоминать.

Я говорил это не для неё. Я говорил это для себя. Для художника, который сидел у меня внутри и которому хотелось всех пожалеть. Художник одобрял каждое моё слово и подбавлял в голосе ту самую интонацию, от которой женщины через одну тянутся налить тебе чай и спросить, не голоден ли ты.

Кира на чай меня не приглашала. Она сделала шаг в сторону стойки.

— Но почему вы не обратили внимания на фотографии. Почему не отметили то, что должны были видеть. Вас же раньше допрашивали по делу. Вам это показывали.

И тут мне в голову пришла мысль, простая, как ложка к супу.

Мне действительно стоило бы посмотреть на эти снимки.

Не для неё. Для себя. Если это подражатель — мне нужно знать, что у него в почерке. Если это сам отец — мне нужно знать, что он ещё жив. Если это напарник, о котором следствие никогда не подозревало, и который теперь работает один — мне нужно понимать, что теперь он будет ещё активнее. И если, что меньше всего нравится мне самому, отца тогда подставили, а настоящий убийца просто продолжил, отсидевшись семь лет — тогда у меня вообще целая папка вопросов.

Любой из этих вариантов в перспективе означал одно: дело отца поднимут заново. С новыми технологиями. С новыми магическими методиками экспертизы. И поднимут также биографию его сына. А его сын — это, формально, я.

Так что разглядеть эти фотографии было в моих интересах.

Только разглядывать их в ближайшие час-два я не мог.

Зрение моё, спасибо мрачному художнику, по-прежнему предлагало мне мир в формате «акварельный пейзаж под дождём».

Идея пришла сама.

Вторая часть дара.

Здесь нужно объяснить ещё одну особенность моих способностей, потому что без этого следующее моё действие будет выглядеть, как будто я внезапно вспомнил, что у меня под подушкой лежит лотерейный билет.

Дар у меня, как я уже говорил, делится на две части. Первая — пассивная, она срабатывает каждый раз, когда я заканчиваю реставрацию. Я получаю чужой характер и физическую побочку, всё это длится, пока не выгорит, и каждый предмет даёт мне такой подарок только один раз, повторно подключиться к тому же предмету не получится.

Вторая часть — активная.

После того, как с предмета слез чужой характер, остаётся, скажем так, отпечаток. Я могу к этому отпечатку обратиться сознательно. Не к характеру — к навыку. Если автор был, например, плотник, я могу вызвать у себя плотницкое мастерство. Если автор был часовщик — часовщицкую внимательность к мелочам. Если автор был… ну, скажем, представитель древнейшей профессии, у которой, как ни смешно, тоже есть свои навыки — я могу вызвать и это. Перечень моих доступных навыков на данный момент, кстати, выглядит как довольно странное резюме, и если я когда-нибудь буду подавать на работу в имперский кадровый отдел, мне придётся либо очень аккуратно фильтровать пункты, либо, наоборот, выложить всё разом, чтобы отдел кадров умер от шока и согласился сразу.

Активный навык включается не мгновенно. Нужно вспомнить предмет, к которому ты подключаешься. Вспомнить, как он выглядел. Вспомнить, как лежал в руке. Вспомнить запах краски, дерева, металла, всё, что ты помнишь. Сосредоточиться. И тогда навык наложится поверх тебя, как старая, привычная одежда. Это занимает секунд пятнадцать-тридцать, в зависимости от того, насколько свежее воспоминание.

И ещё одна штука. Активный навык глушит побочку.

Не убирает, нет, побочка всё равно вернётся, как только активный навык выключится, и вернётся с процентами, потому что за всё надо платить. Но на время работы навыка побочка приглушается, а иногда и вовсе уходит. Если у тебя побочка, скажем, потеря голоса, и ты подключаешь к себе характер кого-то говорливого — голос временно вернётся.

У меня сейчас побочка — слепота.

И у меня в активе есть один навык, идеально подходящий под эту ситуацию.

Зрение часовщика.

Того самого, которому я когда-то относил часы для дореставрационной экспертизы. Аккуратный мужик лет шестидесяти, с лупой во лбу, вечно прищуренный, видевший мелочи, которые я мог рассмотреть только под микроскопом. Когда я довёл часы до нужного состояния, его навык прилёг на меня — и пару часов я видел мир так, словно надел очки, которые делают всё резким, чётким, до зерна и пылинки.

Если я сейчас вспомню те часы, вспомню крышку, вспомню движение секундной стрелки, вспомню запах смазки в открытом механизме — навык включится.

Мне нужно секунд тридцать.

Тридцать секунд я могу занять чем угодно.

Например, разговором.

Я оперся на стойку поудобнее, задействовал мрачную интонацию художника на полную, и начал тянуть время.

— Поймите меня, — сказал я. — Это часть моей жизни, которую я хотел бы оставить в прошлом.

Часы. Резная крышка. Орех, потёртый по углам. Я закрыл глаза и начал собирать их в голове по частям.

— Да, но вы понимаете… — начала Кира.

— Нет, — я перебил её. — Это вы поймите. Я не хочу возвращаться туда. Не хочу вспоминать всё то, что тогда было.

Циферблат. Римские цифры. Минутная стрелка из тонкой латуни, кончик чуть-чуть стёртый.

— Но вы можете помочь следствию. Может быть, вы спасёте следующую жертву.

Запах смазки. Запах старого лакированного дерева. Ощущение веса в руке — приятное, плотное.

И тут у меня внутри прорвалось.

Не художник. Я сам. Прежний я. Дерзкий, нетерпеливый, с шилом в одном месте и без фильтра между мыслью и языком. Тот самый я, который в прошлой жизни и довёл себя до могилы. Правда не разно

Поверх мрачной интонации художника моя фраза вышла неожиданно тяжёлой.

— То есть вы хотите, чтобы я сделал вашу работу.

Я услышал, как Кира резко вдохнула.

И в этот же момент у меня в голове щёлкнуло.

Часы собрались.

Навык включился.

Это всегда происходит одинаково. Сначала пелена перед глазами начинает неторопливо отступать, как если бы кто-то протёр стекло влажной тряпкой. Сначала проступают линии. Потом тени. Потом оттенки. Потом — детали. Зрение возвращается не плавно, а ступенями, и каждая следующая ступень выше предыдущей.

Передо мной появился торговый зал.

Стеллажи с восстановленными вещами слева. Окно с улицей справа — там действительно был час пик, по тротуару двигались люди, я видел их шарфы, сумки, телефоны в руках. Стойка прямо передо мной, и я на ней рассмотрел даже мелкие царапины на полировке, которые мне за полгода в этой лавке так и не довелось заметить.

И я увидел Киру.

Она стояла напротив, через стойку. Молодая. По первому взгляду — лет двадцати, может, чуть старше. Не больше моих собственных, во всяком случае. Лицо аккуратное, без косметики или почти без — губы свежие, без помады, ресницы свои, не накладные. Волосы тёмно-русые, собраны сзади в строгий хвост. Одета она была в тёмное пальто, под которым угадывалась белая блузка. Никакого служебного значка на лацкане, никакого жетона, никакой нашивки.

И, что для меня было важно прямо сейчас, никаких документов на виду.

Я вдруг очень отчётливо понял простую вещь.

Я её документов не видел.

Она ко мне зашла. Представилась. Назвала имя. Назвала должность и отдел. Положила на стойку две фотографии. И за всё это время не показала мне ни одной корочки.

В Российской империи, в которой я живу уже семь лет и за которую местами научился даже немного болеть, представители имперских служб обязаны при обращении к гражданину предъявить удостоверение. Это первый шаг, после которого имеют право задавать любые вопросы. Не первый — значит, разговор не считается официальным, а значит, гражданин имеет право не отвечать вообще.

Не предъявила.

Я это пропустил, потому что был занят сначала своей слепотой, потом фотографией, потом воспоминанием о Караульцеве.

Сейчас уже не пропускал.

— Кстати, Кира Викторовна, — сказал я ровно. — Можно ваши документы?

Она вздрогнула.

Не сильно. Тонко. Так вздрагивает человек, которого спросили о чём-то, к чему он не готов.

— Какие документы, — переспросила она.

И вот в этот момент я понял, что моя гостья — не совсем то, чем представляется.

Потому что настоящий детектив, к которому обратились с просьбой показать удостоверение, не переспрашивает «какие документы». Настоящий детектив, услышав такую фразу, либо лезет в карман с лёгким раздражением, потому что показывал корочку уже сегодня раз пятнадцать, либо отвечает что-нибудь профессиональное, типа «не вопрос» или «секунду». «Какие документы» — это вопрос человека, у которого на руках того, что он от себя выдаёт, на самом деле нет.

Я даже не успел в полной мере насладиться этим маленьким открытием, потому что моё зрение, теперь чёткое, спустилось вниз — на стойку.

На стойке лежали две фотографии.

Я наклонился чуть ближе.

На первой фотографии было то, что я и предполагал. Молодая женщина. Лет двадцати пяти. Лежит на боку. Волосы рассыпались по светлому ковру. Глаза приоткрыты. На шее — характерные следы, на которые я не буду смотреть дольше, чем нужно.

И рядом с её рукой, на ковре, лежала красная стеклянная роза.

Маленькая. Аккуратная. Лепестки прозрачные у края, винные в сердцевине. Стебель тонкий, зелёный, с двумя листочками.

Та самая.

Та, что Караульцев положил передо мной семь лет назад.

Я почувствовал, как у меня внутри что-то медленно осело.

— Да, — сказал я уже громче и спокойнее, — ваши документы. Вы как представитель имперских структур обязаны при начале любого допроса, да в принципе при любом обращении к гражданину империи, предъявить удостоверение, подтверждающее ваши полномочия. Мы с вами разговариваем уже минут пять, и я до сих пор не увидел вашей корочки. Будьте добры, ксиву предъявите, девушка.

Слово «ксиву» вылетело само. Не самое уважительное обращение к имперской служащей, но я вдруг понял, что мне оченьхочется поприжать её к стенке. Потому что у меня слишком много вопросов, и они в её ровно рассчитанный сценарий не вмещаются.

— А, — сказала Кира. — Вы про это. Да, конечно. Сейчас, секунду.

Она быстро полезла рукой во внутренний карман пальто. Не нашла. Перешла в наружный. Тоже нет. Полезла в сумочку, висящую через плечо. Открыла её, начала там что-то искать. Я наблюдал за этим спокойно и почти с удовольствием. Так не ищут служебное удостоверение. Так ищут листок с конспектом перед экзаменом.

Внутри у меня художник в этот момент чуть всхлипнул. Его, видимо, обижало, что женщина, которая за минуту до этого казалась ему загадочной, оказывается обычной мошенницей. Художник был ранимый.

«Спокойно, мужик, — мысленно ответил я ему. — Ничего страшного, бывает. У тебя тяжёлая внутренняя жизнь, я понимаю, но давай сейчас не плакать. У нас разговор».

Кира наконец нашла что-то в сумочке. Достала. Это был красный кожаный документ, маленькой книжкой, очень похожий на настоящее удостоверение. Раскрыла его — и тут же начала закрывать. Развёрнутым он побыл, по моим ощущениям, секунды полторы.

В обычной жизни я бы за полторы секунды ничего не успел разобрать.

Но у меня было зрение часовщика.

Я успел увидеть всё.

Я даже разобрал серию документа, дату выдачи, подпись начальника, и ту строчку, где у настоящих сотрудников указана должность, а у Киры стояло короткое слово «стажёр».

Я наклонился, выкинул руку через стойку и схватил её за запястье прежде, чем она успела сложить корочку.

Не сильно. Аккуратно.

Она тихо взвизгнула — короткое «ой».

— Кира Викторовна, — сказал я очень ровно, — у вас есть какие-то дополнительные документы. Разрешение на ведение этого дела. Я, честно говоря, ни разу не слышал, чтобы стажёрам доверяли работу с тяжкими преступлениями.

— Со… собой их нет, но я могу…

Она запиналась.

И вот тут от меня окончательно отвалилась идея, что я сейчас разговариваю с представителем государства.

— Но мы можем поехать, например, в отдел, — продолжила она, выдыхая, — и там я обязательно покажу документы.

— Кира Викторовна, — сказал я. — Вы же представитель имперского отдела расследований. Вы же прекрасно знаете, как работает закон. Вы только недавно закончили… что там у вас? Полицейскую академию? Университет?

— Полицейскую академию, — сказала она. И прибавила, сама не понимая, зачем: — С отличием, кстати.

Художник внутри меня всплакнул отчётливо — ему стало её жалко.

«Девочка, — подумал я. — Закончила с отличием полицейскую академию, выдаёт себя за детектива по тяжким, носит при себе неполные документы, ходит одна по подозрительным лавкам в отдалённом районе. Что ты делаешь, Кира Викторовна? Ты кому-то так аккуратно нарываешься на неприятности. И ты сама пока не понимаешь, на какие».

— Ну так вы знаете, как это всё должно работать, — сказал я вслух. — И опять же, вы предлагаете мне сейчас поехать в участок. На каком основании?

— Нет-нет, я вас не задерживаю, — быстро сказала она. — Просто хотела… предоставить документы…

«Посыпалась окончательно».

Будь я обычным двадцатилетним лавочником, я бы, может, и проиграл этой бойкой выпускнице полицейской академии. Внешность у неё располагала, голос профессиональный, уверенность отработанная. Только в этом теле сидел не двадцатилетний лавочник, а сорокалетний реставратор из прошлой жизни, которого в своё время разводили на деньги люди намного опытнее.

Понтами меня не возьмёшь. Особенно стажёрскими.

— Можно номер вашего начальника, — сказал я. — Хотел бы обсудить с ним ваше появление в моей лавке посреди рабочего дня. И заодно получить от него подтверждение ваших слов.

Кира сунула руку в карман — за телефоном, видимо. И ровно в эту секунду у неё в кармане завибрировало.

Очень удобный звонок.

Она достала телефон, мельком глянула на экран. Я с моим зрением часовщика разглядел экран тоже. Звонила «Наташа». Не «Шеф», не «Начальник», не «Капитан Иванов» — просто «Наташа», обычное женское имя, рядом с маленьким сердечком в виде эмодзи. Подружка. Возможно, та самая, которая её в это всё и втянула.

— Извините, мне нужно срочно ответить, — сказала Кира с интонацией человека, для которого сейчас прозвучал спасительный гонг. — Буквально секунду. Да. Да, шеф. Да… да…

Говорила она в трубку убедительно. Если бы я не видел экран, я бы поверил. Если бы у меня не было опыта общения с актёрами не очень высокого уровня в прошлой жизни — я бы поверил тоже.

Но я и экран видел, и опыт у меня имелся.

«Шеф» в трубке у неё звался Наташей и ставил ей в имя сердечко.

Кира, продолжая говорить «да, шеф», начала отступать к двери. Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Я с моим зрением часовщика видел всё, что она в этот момент делала. Видел, как у неё чуть дрогнула рука, в которой она держала телефон. Как она не глядя нашла дверную ручку у себя за спиной — нащупала, потом ещё раз нащупала, потому что промахнулась с первого раза. Как она задела плечом косяк, выходя — задела не сильно, но я заметил.

Так уходят люди, которым очень нужно уйти. Не люди, у которых в трубке начальник.

Художник внутри меня даже хмыкнул, чем меня немного удивил — обычно мрачные люди не хмыкают. Видимо, и его пробила красота сцены.

Дверь у неё за спиной звякнула колокольчиком.

Кира, не поднимая глаз, проскользнула наружу.

И в спешке забыла на стойке обе фотографии.

Я слышал, как она прошла мимо моего окна — каблуки её ботинок коротко стучали по тротуару, и стучали быстрее, чем когда она ко мне заходила. Через несколько секунд звук растворился в общем гуле улицы.

Я остался один.

Несколько секунд я просто стоял, не двигаясь. Внутри у меня перетряхивалось всё. Художник цеплялся за свою тоску. Я цеплялся за свои выводы. И где-то в самой глубине поднимался неприятный, очень знакомый по прошлой жизни осадок — то самое чувство, которое появляется у тебя, когда ты понимаешь, что попал в чужую большую игру и сегодняшний разговор был не разговором, а первым тестом.

Кира была не настоящим детективом. Это понятно.

Но кто-то её сюда послал.

Стажёр сама на такое не идёт. Стажёр сидит в участке, перебирает протоколы и пьёт плохой чай. Стажёр не врывается с фотографиями к подозреваемому в отдалённую лавку. Если стажёр это делает, значит, ей кто-то аккуратно дал такую идею. Возможно, тот самый человек, чьё имя в её телефоне записано как Наташа. Возможно, кто-то выше. Возможно, сама Кира — пешка, которую двигают по доске, а она, бедная, искренне думает, что играет белыми.

И этот кто-то решил аккуратно прощупать меня.

Зачем.

Или это её собственная инициатива выслужиться перед начальством, которая может не озолотить её, а погубить.

Я наклонился к фотографиям.

Со зрением часовщика мне они теперь были видны как на ладони.

Первая. Молодая женщина, тот самый труп. Поза. Удушение. Рядом — красная стеклянная роза. На лепестке — аккуратный микро-номер, выгравированный иглой. Я к нему присмотрелся. Номер совпадал с тем, что я когда-то запомнил у Караульцева. Семь лет прошло, а ту розу из его кабинета я помнил так, словно она лежала передо мной вчера.

Та же серия.

Не похожая. Та же.

Это означало, что либо подражатель имеет доступ к тем самым розам, которые остались с дела отца — а это уже сразу, как минимум, человек из имперской канцелярии, либо очень близко к ней. Либо подражатель сам делает розы той же серии — а это уже разговор другого уровня, потому что сделать стеклянное изделие с тем же микро-номером можно либо у того же мастера-стеклодува, либо у его наследников. Либо… да, был и такой вариант, который мне нравился меньше всего: эти розы вообще никогда не пропадали из обращения, и тот, кто их использовал, использует их и сейчас.

Версий, как я уже сказал, у меня было четыре.

Первая. Сам отец.

Жив. Скрывается все эти семь лет. Прячется где-нибудь в провинции, или за границей империи, или в сельской глуши под чужим именем. Через семь лет вернулся и снова взялся за своё. Розы той же серии — потому что они у него остались, он их в своё время заказывал партией, и партия не закончилась. Эта версия объясняет всё одним мазком: одни и те же розы, тот же почерк, тот же тип жертвы. Минус у неё один — она не объясняет, зачем отец возобновил работу именно сейчас, и почему его никто за семь лет не нашёл, имея на руках конкретные приметы. Имперский розыск — серьёзная контора. Если они кого-то ищут семь лет и не находят, значит, либо человек умер, либо кто-то его прячет, либо его прикрывают сверху.

Если это сам отец — мне светит то, что меня могут попытаться использовать как наживку. Он сын, мы его уже к двадцать первому году выманим домой, отец на сына клюнет.

Вторая. Подражатель.

Кто-то взялся за почерк отца сейчас, спустя семь лет. Возможно, начитался дела. Возможно, в окружении отца был человек, который знал детали, и теперь сам решил попробовать. Розы он мог либо найти, либо заказать у того же мастера-стеклодува, либо изготовить самостоятельно. Мотивы у подражателей бывают разные: кто-то так выражает поклонение, кто-то так кричит обществу, кто-то так пытается приписать новое преступление старому делу, чтобы запутать следствие.

Если это подражатель — для меня это, как ни странно, лучший вариант. Подражатель имеет своё лицо, своё имя, свою биографию. Его рано или поздно поймают, и он не имеет ко мне отношения. Дело отца не пересмотрят радикально — могут добавить в него отдельный том про подражателя, но основные выводы останутся.

Третья. Напарник.

У отца был напарник, о котором следствие не знало. Семь лет назад отец пропал — а напарник остался. Семь лет напарник ничего не делал, потому что один работать боялся, или потому что не было повода, или потому что выжидал. Сейчас по какой-то причине он начал. Может, состарился и понял, что времени мало. Может, увидел меня и решил выйти на связь — через кровь. Может, решил доделать список, который не доделали тогда.

Если это напарник — у меня сразу появляется новый игрок на доске. Незнакомый, с навыками удушения, с доступом к розам той же серии. И, что неприятно, возможно знакомый со мной как с сыном отца. Возможно, помнит меня ребёнком. Возможно, придёт к лавке.

Четвёртая. Отца подставили.

Это самая красивая и самая неприятная для империи версия. Отец не убивал. Отца заранее назначили козлом отпущения. Настоящий убийца семь лет назад просто сделал паузу — потому что отец принял огонь на себя, а империи нужно было закрыть дело. После того как отец пропал, истинный убийца получил всё, что хотел: свободу, безымянность и удобный шаблон, который потом всегда можно использовать. И сейчас он этот шаблон использует снова. Возможно, потому что ему скучно. Возможно, потому что он хочет напомнить миру о деле и о том, что оно никогда не было раскрыто.