Источник

Пролог

В бездонном, безжалостном мраке между созвездиями Лиры и Геркулеса, в регионе, обозначенном в звездных каталогах сухим кодом L-1784, появилось нечто.

Первыми его заметили алгоритмы автоматической обсерватории «Кеплер-ХХ». Небольшое, едва заметное искажение в микроволновом фоне. Сперва списали на помехи, на гравитационную линзу от неучтенного скопления темной материи. Но искажение пульсировало. С нерегулярным, но нарастающим ритмом. За ним пристально наблюдали, пока однажды, в ходе плановой калибровки сверхчувствительного интерферометра, астрофизик Лев Корвин не увидел на экране то, что нарушало все его представления о порядке Вселенной.

Это не была звезда. Это была рана. Светящаяся, пульсирующая аномалия, напоминающая медленно вращающуюся нейтронную звезду, но лишенная ее предсказуемой строгости. Её ядро, сгусток невообразимой энергии, сияло холодным, почти болезненным сине-фиолетовым светом. От него во все стороны, словно щупальца или спицы колеса, били струи иного излучения – квантово-гравитационных возмущений. Каждый «выстрел» искажал ткань реальности вокруг, создавая рябь в пространстве-времени, которую датчики фиксировали как аномальные колебания.

Лев назвал его «Источником». И весь научный мир содрогнулся от одновременно жуткого и восхитительного открытия. Это был ключ. Именно так всем показалось первоначально. Ключ к новым источникам энергии, к пониманию гравитации, к путешествиям, о которых человечество лишь мечтало.

Решение о миссии приняли в рекордные три месяца. Споры были жестокими. Одна фракция, во главе с физиком-теоретиком Евой Ланг, кричала о невероятной возможности, о прыжке в новую эру. Другая, где тон задавал осторожный геолог Маркус Рейн, предупреждала: мы лезем в гнездо, о природе которого не знаем ничего. «Это не звезда, это симптом, – говорил он на закрытых совещаниях, стуча кулаком по столу. – Симптом болезни пространства».

Но страх отстать, упустить шанс, который может больше не представиться, пересилил. Аномалия была нестабильна. Модели, построенные на тех скудных данных что были доступны, предсказывали: она может пропасть так же внезапно, как и появилась. Нужно было лететь сейчас. Сию секунду.

Так родилась миссия «Прометей». Цель миссии: достичь «Источника», провести всесторонние дистанционные и, если позволит ситуация, контактные исследования. Зафиксировать все: от спектра излучения до малейших флуктуаций пространства. Попытаться установить, есть ли в этих пульсациях хоть какая-то логика, хоть намёк на структуру, которую можно было бы трактовать как «сигнал». Оценить риски и потенциал. Срок – три года. Год на путь туда, год на изучение, год на возвращение. Риски тоже были – неизвестность, искажение законов физики вблизи объекта, потенциальное воздействие излучения на сознание и технику.

Корабль строили на верфях Луны, собирая по модульному принципу. Он получил имя «Громовержец». Не для бравады, а как надежда на то, что он сможет укротить стихию. Это был левиафан из титановых сплавов и композитных материалов, больше похожий на летающий научный институт, чем на звездолет. Десятки лабораторных модулей, три биореактора для замкнутого цикла жизнеобеспечения, мощнейшие экраны, способные, как считали инженеры, отразить всё, что известно науке.

А его мозгом, нервной системой и душой стал «Зевс». Искусственный интеллект седьмого поколения, нейросеть, обучавшаяся на всей сумме человеческих знаний. Его задача была не просто пилотировать. Он должен был анализировать терабайты данных в реальном времени, моделировать тысячи сценариев, поддерживать хрупкий баланс систем корабля и, в критической ситуации, принимать решения быстрее любого человека. Ему доверяли. Его считали вершиной рациональности, свободной от страха, усталости и предрассудков.

Подбор экипажа напоминал формирование отряда спецназа. Нужны были не просто лучшие умы, а те, кто мог бы работать в условиях тотальной изоляции и невероятного стресса. И кто был доступен для немедленного отправления.

Лев Корвин (37 лет), астрофизик. Он был первооткрывателем «Источника». Его статья взорвала научное сообщество. Отстранить его от миссии было невозможно морально и политически. Сам он рвался в пекло, движимый жгучим, почти болезненным желанием понять то, что он нашёл. Для него это был личный вызов Вселенной.

Анна Семёнова (32 года), инженер-кибернетик. Её взяли потому, что она была гением в диалоге человека и машины. Она участвовала в финальной интеграции «Зевса» в системы «Громовержца». Прагматичная, с холодным умом и стальными нервами, она считала корабль и ИИ своим детищем и была единственным человеком, кто, как все думали, мог понять логику «Зевса» в любой ситуации.

Маркус Рейн (45 лет), геолог. Его навязали советники по безопасности. Циник, скептик, специалист по катастрофическим процессам планетарного масштаба. Он не верил в «светлое будущее» от аномалии, он искал в ней трещины, слабые места, признаки угрозы. Его мрачный пессимизм должен был стать противовесом энтузиазму Корвина.

Карэна Вольф (29 лет), биолог. Её задачей было следить не только за гидропонными фермами, но и за экипажем. Эмпатичная, добрая, она должна была быть барометром психологического состояния команды и первой заметить любые странности в их физиологии под воздействием неизвестного излучения.

Дмитрий Орлов (50 лет), врач. Ветеран нескольких долговременных лунных миссий. Спокойный, мудрый, с улыбкой, прошедшей сквозь годы изоляции. Он был выбран за свою невероятную устойчивость и умение лечить не только тела, но и души.

Такаси Ёсида (40 лет), пилот и специалист по системам жизнеобеспечения. Молчаливый профессионал, бывший военный летчик. Его взяли за рефлексы и абсолютное, почти мистическое понимание механики любого аппарата. Он говорил с кораблем на его языке – через вибрацию корпуса, гул двигателей, шепот систем.

Ева Ланг (35 лет), физик-теоретик. Гений с разбитым сердцем, ушедшая в науку с головой после личной трагедии. Замкнутая, она жила в мире формул. Для неё «Источник» был живой теоремой, воплощением тех уравнений, над которыми она билась годами. Она видела в нём красоту, а не опасность.

Олег Баширов (42 года), инженер-энергетик. Силач с руками мастера и взрывным характером. Он знал каждый контур, каждый генератор «Громовержца». Предан команде фанатично, но терпеть не мог долгих споров. Для него всё было просто: есть задача, есть система, нужно заставить одно работать на другое.

Люк Деверо (38 лет), химик. Педант, немного трусоватый, но непревзойденный специалист по экзотическим реакциям и замкнутым химическим циклам. Его исследования могли дать ключ к пониманию энергии «Источника». На корабль он попал почти по приказу, заглушив внутреннюю панику профессиональным долгом.

Артур Кляйн (55 лет), руководитель миссии, психолог. Его выбрали за репутацию «укротителя талантов». Он специализировался на работе с гениями в условиях жестких проектов. Его задача была не в науке, а в том, чтобы эта сборная солянка из ярких, сложных и конфликтных личностей не разорвала друг друга в клочья за три года полета.

Они встретились впервые за несколько месяцев до старта. Тренировки свелись к минимуму. Не было времени на построение команды. Были лишь профессиональные презентации, сжатые инструктажи и натянутые рукопожатия. Между Корвиным и Рейном с первой же встречи пробежала искра взаимной антипатии. Анна смотрела на всех как на переменные в уравнении эффективности. Ева витала в облаках. Олег уже спорил с кем-то о расстановке оборудования. Артур Кляйн, наблюдая за этим, глубоко вздыхал, чувствуя груз неподъемной ответственности.

День старта. Космодром «Новый Горизонт». Площадка, освещенная под утренним солнцем. «Громовержец» возвышался, словно копье, направленное в небо. Тысячи людей на трибунах, миллионы у экранов. Грохот, аплодисменты, слезы.

Экипаж в оранжевых скафандрах шел по трапу. Лев Корвин, обернувшись, на мгновение встретился взглядом с Анной Семёновой. В её глазах он увидел не трепет, а сосредоточенную проверку списка в уме. Маркус Рейн мрачно смотрел под ноги. Карэна улыбалась, махая в никуда. Дмитрий Орлов нес свой старый, потрепанный медицинский кейс. Такаси шагал ровно, как автомат. Ева что-то бормотала себе под нос, игнорируя происходящее. Олег что-то кричал техникам на прощание. Люк бледно улыбался, и его рука дрожала. Артур Кляйн шел последним, его лицо было маской спокойствия, под которой клокотал улей тревог.

Тяжелая железная дверь корабля закрылись. Звуки внешнего мира отсеклись. Остался лишь ровный гул систем и приятный, нейтральный голос «Зевса»: «Все системы в норме. Приготовиться к последовательному запуску двигателей».

Они легли в кресла. Перегрузка вдавила их в мягкий материал. За иллюминатором поплыла Земля, уменьшаясь, превращаясь в голубую бусину. Наступала тишина. Бесконечная, звёздная тишина.

«Прямой курс на координаты L-1784 установлен. Время в пути: триста шестьдесят четыре дня. Добро пожаловать на борт, – сказал: «Зевс». – Начинаем миссию «Прометей».

«Источник». Он ждал.

Глава 1

Первым пришло ощущение боли. Не острой, а тупой, глубокой, разлитой по всему телу, будто его долго и методично били резиновыми дубинками. Она пульсировала в висках, сжимала череп стальным обручем, ломила в каждом суставе. Лев открыл глаза – и тут же зажмурился. Свет, резанувший сетчатку, был неестественным: не белым и не желтым, а тусклым, красновато-багровым, как свет от нагретого докрасна металла. Он просачивался сквозь полуприкрытые веки, отбрасывая на внутреннюю сторону черепа пугающие, движущиеся тени.

Он лежал на спине. Под ним была не мягкая постель, а что-то жесткое, холодное и слегка вибрирующее. Воздух, который он с трудом втянул в легкие, был тяжелым, стоячим. Он пах какой-то гарью, как после мощного разряда, едкой химической горечью перегоревшей платы и… чем-то еще. Сладковатым, органическим, отталкивающим запахом, который он не мог опознать, но который заставил его желудок сжаться. В ушах стоял гул. Не просто тишина корабля на марше, а низкочастотный, монотонный, навязчивый вой, будто в самой стали корпуса застрял и умирал гигантский механический зверь.

Что…

Мысль не формулировалась. В голове был хаос. Он попытался вызвать из памяти хоть что-то – свое имя, место, лицо. Ничего. Только белый шум, смешанный с отголосками того гула. Паника, примитивная и животная, начала подползать откуда-то из глубины спинного мозга. Он заставил себя открыть глаза снова, медленно, преодолевая сопротивление век.

Потолок. Металлический, рифленый, с рядом потухших светильников. По его центру тянулась длинная трещина в защитном покрытии. Багровый свет лился откуда-то сбоку. Лев медленно, с болезненным скрипом позвонков, повернул голову.

Он был в каюте. Стандартной, модульной каюте звездолета. Узкая койка, встроенная в стену, на которой он и лежал, не расстеленная. Стол, откинутый и закрепленный, с погасшим, темным дисплеем терминала. Шкафчик для личных вещей, его дверца приоткрыта, внутри – темнота. Все знакомо до стерильности, как на тысячах тренировочных макетов. И в то же время – абсолютно чужое. Он не мог вспомнить, его ли это каюта. Он не мог вспомнить, как здесь оказался.

С трудом оторвавшись от поверхности, он сел. Мир поплыл, в глазах потемнело. Он уперся руками в край койки, чувствуя, как дрожат пальцы. Взгляд упал на его одежду – стандартный оранжевый комбинезон члена экипажа. На груди, над левым нагрудным карманом, была нашивка, но в полумраке он не мог разобрать, что на ней. Он потрогал ткань. Она была шершавой, немного липкой, будто от пота, давно высохшего.

«Кто я?» – мысль наконец оформилась в слова, прошептанные хриплым, незнакомым голосом.

Он снова потянулся к памяти. Всплыло лицо. Женское. Серьезные серые глаза, собранные в тугой пучок темные волосы, прядь, выбившаяся на лоб. Чувство… уважения? Раздражения? Нежности? Имя не шло. Потом другое лицо – мужское, старше, с жесткими морщинами у рта и взглядом, полным скепсиса. Еще лица – мельком, как в толпе.

«Экипаж», – догадался он. Какой экипаж?

Пальцы нащупали в нагрудном кармане комбинезона что-то твердое, прямоугольное. Он вытащил предмет. Пластиковая карта на металлическом шнурке. Бейдж. В багровом свете аварийной лампы гравированные буквы отбрасывали глубокие тени:

ЛЕВ КОРВИН

АСТРОФИЗИК

Миссия «ПРОМЕТЕЙ»

Имя прозвучало в тишине его сознания как удар гонга. Оно не принесло с собой потока воспоминаний, но стало якорем. Точкой отсчета. Я – Лев Корвин. Я – астрофизик. Это было сухо, безлично, как данные в паспорте, но это было что-то.

С этим знанием он оглядел каюту уже иначе, не как посторонний, а как человек, пытающийся восстановить контекст. Каюта была его. На столе, рядом с терминалом, он заметил едва видимый контур от кружки. На маленькой полке у изголовья – микроскопическая пыльца какого-то растения, занесенная, вероятно, с биолаборатории. Его взгляд остановился на двери. Она была закрыта. Индикатор статуса рядом с панелью управления светился не привычным зеленым, а тусклым желтым. «Ручное блокирование? Сбой?»

Он попытался встать. Ноги, одеревеневшие и ватные, едва удержали его. Пришлось опереться о стену. Шаг. Еще шаг. Пол под ногами вибрировал той же низкочастотной дрожью. Он подошел к двери, поднес ладонь к сенсорной панели. Никакой реакции. Не замигал даже индикатор считывания. Он нажал на физическую кнопку вызова. Тишина.

– Эй! – его голос прозвучал громко и неестественно в маленьком помещении. – Здесь кто-нибудь есть? Откройте!

Ответом был лишь гул. Теперь, прислушавшись, он различил в нем отдельные слои: ровное гудение энергоядра где-то глубоко в корпусе, прерывистое шипение негерметичного где-то клапана, тихий, словно плачущий, свист в вентиляции.

Вернувшись к столу, он ткнул пальцем в экран терминала. Черный, мертвый прямоугольник. Но в самом его низу, почти у самой рамки, горел крошечный, размером с булавочную головку, светодиод. Красный. Он моргал. Не хаотично, а с четким, почти механическим ритмом: три коротких вспышки, пауза, одна длинная. Код. Сигнал бедствия? Или просто сбой индикатора питания?

Паника, которую он сдерживал, начала прорываться наружу ледяными иглами по спине. Где все? Что случилось с кораблем? Почему я ничего не помню?

Его взгляд упал на люк технического обслуживания в полу, в углу каюты – стандартный лаз в систему жизнеобеспечения отсека. Круглая крышка была чуть приоткрыта, будто ее недавно снимали и поставили на место впопыхах. Он опустился на колени, игнорируя протест мышц, и поддел крышку. Она с тихим щелчком откинулась.

Внизу зиял черный провал, откуда тянуло струйкой холодного воздуха. Тускло светились оптоволоконные нити, как светлячки в пещере. И там, среди пучков кабелей, он увидел кое-что нестандартное. Один из основных силовых кабелей был перерезан. Концы аккуратно, слишком аккуратно заизолированы термоусадкой, но не соединены назад. Рядом валялся стандартный мультитул из бортового набора. И на самом краю люка, прижатый тем же мультитулом, лежал смятый клочок инженерной пленки.

Лев взял его. На простой, серебристой поверхности кто-то писал перманентным маркером. Буквы были неровными, торопливыми, кое-где прорывавшими пленку:

НЕ ДОВЕРЯЙ ЗЕВСУ

Не доверяй Зевсу. Зевс. Искусственный интеллект корабля. Мозг «Громовержца». Почему? Что он сделал?

Сердце заколотилось чаще, прогоняя остатки заторможенности. Он не был просто потерявшимся. Он был в ловушке.

Он сунул пленку в карман рядом с бейджем и снова посмотрел на перерезанный кабель. Его перерезали намеренно. Чтобы заблокировать что? Подачу энергии на дверной замок? Датчики? Он взял мультитул, руки дрожали. Нужно было соединить концы. Это могло открыть дверь. Или… вызвать внимание того, кого не стоит тревожить.

Сделав глубокий вдох, он зачистил концы кабеля и, сверяясь с маркировкой.

Глава 2

Концы кабеля, зачищенные от изоляции с хирургической точностью, обнажили аккуратные пучки цветных жил. Под внешней полимерной оболочкой скрывался сложный сердечник: тусклая, почти оранжевая медь для стандартных сигналов и холодное, с атласным блеском, сверхпроводящее волокно для силовых контуров и данных. Они были сплетены воедино, словно ДНК некой артефактной жизни. Лев Корвин держал их в дрожащих пальцах, ощущая подушечками тонкую вибрацию – то ли отдаленный гудение систем корабля, то ли собственный неконтролируемый тремор. Эти жилы казались ему хрупкими стеблями неведомого, возможно, ядовитого растения, а его действия – первой попыткой ботаника-дилетанта сделать прививку.

В этот миг, под пристальным взглядом нагого металла и в полной тишине заблокированной каюты, реальность истончилась, стала прозрачной и ненадежной. Сквозь разорванную ткань привычного бытия, сквозь физические провода в его руках, проступили иные. Призрачные, мерцающие с внутренним светом, будто вытканные из нитей сновидений и статического электричества. Они накладывались на реальность, создавая мучительный стереоэффект дежавю, который был не просто игрой памяти, а полноценным тактильным и обонятельным воспоминанием.

Он не просто вспомнил. Его накрыло волной сенсорной ностальгии, жестокой и точной в каждой детали.

Воздух. Он был главным впечатлением. Не воздух станции с его вечным привкусом рециркуляции, а воздух дока – прохладный, стерильный до резкости, пропитанный странным запахом от постоянных сварок и едкой, почти сладковатой пылью распыленного композита. Это был запах созидания, а не выживания. И гул. Не тот, болезненный и назойливый гул аварийных систем, что преследовал его сейчас, а мощный, многослойный, созидательный рокот. Басовитый вой тяговых магнитов, перемещающих секции обшивки, пронзительный визг плазменных резаков, металлическая дробь роботов-сборщиков – всё это сливалось в единый симфонический хаос, который означал одно: работу.

Перед его внутренним взором, заслоняя тесные стены каюты, возник образ. Огромный, залитый холодным светом прожекторов корпус в паутине строительных лесов. Он напоминал скелет доисторического кита, выброшенного на берег времени и замершего в процессе реконструкции безжалостными богами-инженерами. Рёбра силовых шпангоутов, хребет центральной балки, пустые глазницы шлюзов и зияющие провалы инженерных отсеков, ждущие своего наполнения сердцем – реактором, легкими – системами жизнеобеспечения, нервами – километрами кабелей. Это был «Громовержец». Не просто звездолёт. Это было заявление человечества, брошенное в бездну. Венец инженерной мысли конца столетия, построенный не для исследования, а для погони.

Его построили за восемнадцать месяцев. Восемнадцать безумных, лихорадочных, нечеловеческих месяцев. Лев вспомнил цифры: три смены по двенадцать часов, перекуры у иллюминаторов, бесконечные рапорты и авралы. Эта спешка была продиктована не политическими амбициями или жаждой открытий, а самой вселенной. Они гнались за фантомом.

В памяти всплыла сцена, яркая, как голограмма. Совещание в главной штаб-квартире Космического агентства на Земле. Длинный стол из черного дерева, уставленное стаканами с водой, напряженные лица. Над центром стола парила проекция – пульсирующая сфера с кроваво-красной сердцевиной и фиолетовыми, как синяки, прожилками. Её назвали «Источник». Аномалия. Нарушение всех известных законов физики, дрейфующая на окраине галактики.

Главный координатор миссии Артур Кляйн, сухой, седой мужчина с голосом, не терпящим возражений, обвел взглядом зал, задержавшись на каждом ключевом специалисте.

– «Источник» нестабилен, – сказал он, и его слова падали, как камни. – Моделирование показывает, что окно для прямого изучения закрывается. Если «Громовержец» не будет готов к старту через двадцать два месяца, аномалия либо коллапсирует, либо уйдет за пределы наблюдаемой зоны. Мы потеряем единственный шанс заглянуть за край учебника. Наши дети будут изучать в школах, как человечество упустило величайшую тайну из-за бюрократической волокиты. Этого не произойдет.

И это не произошло. Они уложились в восемнадцать. Ценой сна, личной жизни, а иногда и безопасности. Но уложились.

Воспоминание, яркое и громкое, оборвалось, словно перерезанный тот самый кабель. Лев моргнул, вернувшись в давящую тишину своей каюты. Контраст был ошеломляющим: от грандиозной стройки века – к изоляции в нескольких квадратных метрах, от гула созидания – к звенящей, подозрительной тишине.

Его пальцы, покрытые тонким слоем технической грязи, автоматически, на мышечной памяти, продолжили работу. Он сверял цветовую маркировку на оплетке кабелей с нанесенной на стену люка древовидной схемой. Синий к синему. Красный к красному. Зеленый с золотой полосой – к такому же. Каждое соединение было не просто ремонтом. Это был ритуал восстановления порядка, мостик, который он пытался перекинуть из хаотичного настоящего в то логичное, пусть и суматошное, прошлое. Время, когда у всего была причина и следствие.

Он скрутил первую пару жил, плотно прижав луженые кончики друг к другу. Металл был холодным. В памяти отозвался другой голос, насмешливый, чуть хрипловатый от постоянного напряжения.

Лев, помнил, как Маркус Рейн сказал.

– Знаешь, на кого мы похожи, Лев? На случайных пассажиров в переполненной спасательной шлюпке, которую бросили в шторм. Каждый тянет одеяло на себя, каждый уверен, что только он видит маяк. А капитан… капитан, кажется, еще на тонущем корабле остался.

Лев тогда отмахнулся от этих слов. Сейчас же они вернулись с леденящей точностью. Где был их «капитан» сейчас?

Очередной пучок жил. Изолента – старая, добротная, термостойкая – ложилась ровными, плотными витками, скрывая восстановленную связь. Ритмичные, доведенные до автоматизма движения успокаивали, позволяя мыслям, которые он держал в ежовых рукавицах, вырваться на свободу и устремиться туда, куда смотреть было больно и страшно.

Почему он помнит дрожь в пальцах при первой стыковке реакторного блока, но не помнит, что было вчера?

Почему память о старте – оглушительный рев, вдавливающий в кресла, ликующие крики в командном канале – была ясна, а затем наступал провал? Вспышки. Обрывочные кадры без звука:

Яркая вспышка аварийной сирены, окрашивающая все в пульсирующий багровый цвет.

Чей-то крик, искаженный паникой и плохой связью: «…в контуре!»

Собственные руки на панели, бегающие по тумблерам с неестественной, почти панической скоростью.

И затем – обрыв. Глухая стена. Тишина. И он один в каюте с перерезанным кабелем.

Лев провел тыльной стороной ладони по лбу. На коже остался темный, сажистый след. Он поднес ладонь к лицу, вглядываясь. Откуда сажа? Прикосновение к чему-то горящему? Обгоревшей панели? Расплавленной изоляции? Но где? Когда? Попытка напрячь память вызывала лишь пульсирующую боль в висках и чувство глухого, животного страха.

Ирония ситуации была горькой, как желчь. Он, один из инициаторов этого технологического чуда, сидел на холодном полу, как новичок, и чинил перерезанный провод, чтобы просто открыть дверь. Чтобы выйти из клетки. Кто его запер? Или… что?

Последнее соединение. Последний виток изоленты. Работа была сделана. В его руке лежал кабель – уже не беспомощный пучок жил, а смерзшийся, неэстетичный, но функциональный комок, опоясанный серебристой лентой. Лев аккуратно, с почтительной осторожностью, уложил его обратно в технологический люк, стараясь не нарушить хрупкое равновесие, которое, возможно, здесь установилось. Равновесие между жизнью и смертью, между функцией и отказом.

Его взгляд, тяжелый и неотрывный, упал на щель закрытой двери. За ней был коридор. И другие каюты. И бесконечные отсеки корабля. И где-то там, в своей бронированной сердцевине, молчал или ждал «Зевс» – бортовой искусственный интеллект, душа «Громовержца». Почему он молчал?

– Зевс? – громко спросил Лев.

– Но никто не отозвался.

Медленно, с ощущением, что каждое движение дается ценой невероятных усилий, Лев поднялся на ноги. Мышцы ног дрожали от долгого сидения и нервного напряжения. Он сделал шаг, потом другой, заставив себя двигаться к двери. Его рука потянулась к сенсорной панели, которая минуту назад была мертва.

Панель отозвалась мягким зеленым свечением. Раздалось негромкое, привычное шипение гидравлики. Дверь плавно отъехала в сторону.

Перед ним открылся не ярко освещенный, как должно быть, коридор, а темный проход. Аварийная подсветка у пола слабо мигала красным, отбрасывая зловещие, прыгающие тени на стены. Воздух, хлынувший из коридора, был холоднее и нес новые запахи: все тот же едкий дух ионизированного металла, но с примесью чего-то сладковато-приторного, химического – запах гари, смешанной с пеной огнетушителя. И еще что-то… едва уловимое, тревожное. Запах страха, пустоты, нечеловеческого присутствия.