Тень Чернобога над Гридневом: там, где поёт Баюн

Глава 6. Друг из прошлого: пробуждение

Кладбище в Гриднево не было ухоженным парком с ровными дорожками. Оно было живым, как сама смерть. Вязкая земля, напитанная осенними дождями, прилипала к подошвам, словно не желая отпускать живых. Пахло сыростью, прелыми листьями и остывшим воском. Этот запах въедался в лёгкие – запах памяти и забвения.

Солнце с трудом пробивалось сквозь кроны вековых елей, стоящих по периметру молчаливой стражей. Свет ложился на землю рваными пятнами, освещая то замшелый камень со стёртым именем, то оскал ангела с отбитым крылом. Царила звенящая тишина, нарушаемая лишь скрипом веток и тоскливым карканьем вороны.

Могилы тонули в сухих зарослях папоротника и жёлтой увядающей крапивы. Деревянные кресты потемнели и покосились, будто устали нести свою ношу. На некоторых каменных плитах, покрытых мхом, ещё угадывались древние обережные знаки – солярные символы, знаки рода. Каждый камень здесь хранил историю.

Неожиданно Аграфена прошептала:

– Это не место скорби. Это последнее пристанище воинов, старейшин и хранителей.

– Что? – я переспросила, но женщина, не оборачиваясь, пошла дальше.

Мы вышли к бабушкиной могиле. Её невозможно было спутать с другими. Она располагалась на пригорке под разлапистой старой елью, словно дерево старалось укрыть её своими ветвями. Это был аккуратный курганчик, обложенный по периметру поросшими мхом валунами. На вершине стоял не крест, а деревянный столбец-голбец, вырезанный из дубового корня. Резьба на нём была иной, не христианской: навершием служила стилизованная птица-оберег с распахнутыми крыльями, а ниже вились спирали громовиков. У подножия лежал красный глиняный канунник, доверху наполненный дождевой водой – «чтобы душа напилась», – как шепнула мне Аграфена. Рядом на плоском камне стояла деревянный ковш с остатками зерна. Ветром нанесло жёлтых кленовых листьев, и они лежали на земле, словно золотая скатерть.

Самое поразительное – неувядающее растение. Прямо из центра кургана рос молодой, но крепкий степной ковыль, его седые метёлки тихо шелестели на ветру, хотя вокруг уже давно всё отцвело.

– По поверьям, на могилах праведников или сильных ведунов сама земля рождает особые, неувядающие растения, – тихо сказала мне Аграфена. Сколько ещё удивительных вещей я узнаю.

Воздух вокруг могилы был иным – тихим и спокойным, пахло полынью, мёдом и тёплым дубом. Ни одна птица не пела здесь тревожно. Создавалось ощущение, что земля-матушка приняла Бажену в свои объятия, но дух её не ушёл, а навсегда впитался в это место, охраняя его. Бабушка даже после смерти стала частью защитного щита этой земли.

Аграфена пропустила меня вперёд, а сама осталась за валунами.

– Мне тяжело здесь, – пояснила она коротко.

Я кивнула и подошла к голбцу.

– Здравствуй, бабушка. Прости, что не навещала, когда была нужна. Я получила твои письма… Пытаюсь разобраться. Пока выходит сложно. Иногда хочется всё бросить и уехать, но… я поклялась не бояться и не избегать семьи и её сути. Думаю, мама будет не в восторге, – с горькой усмешкой сказала я, глядя на высокий чернобыльник с серебристыми листьями и мелкими ароматными соцветиями. Я коснулась резного крыла птицы на голбце. Древесина под пальцами была не холодной, а живой, почти тёплой.

Вдруг я почувствовала горячее покалывание в ладонях. Повернула руки и увидела мягкое зеленоватое свечение, струящееся под кожей, как светлячки в банке. Не веря глазам, я уставилась на них. Маленький зелёный огонёк, отделился от ладони и, описав ленивую дугу, юркнул к стеблям полыни. Растение будто вздохнуло, вобрав свет, и на мгновение каждый стебелёк сверкнул изумрудной росой. От него побежала лёгкая волна, окутав зелёной, похожей на утренний туман дымкой валуны, и тут же растворилась, оставив в воздухе сладковатый запах свежескошенной травы.

Я услышала резкий, испуганный вздох. Аграфена шарахнулась прочь от камней, и на её лице застыло нечто среднее между ужасом и благоговением. Значит, мне не показалось. Осознание ударило по вискам тупой, глубокой болью, и мир на секунду поплыл. Что за чертовщина?

Я быстрым, немного неуверенным шагом подошла к ней, замечая, как её руки дрожат, сжимая концы платка.

– Что это было? Ты знаешь?

– Это было проявление твоей магии, Веданушка, – голос Аграфены дрожал, но в её глазах, широко распахнутых, читалось не только потрясение, но и какая-то гордость. – Она начинает просыпаться. Прямо как у Бажены… в её годы. Ты не знала, что твой род – не просто верующие в старых богов? Знаменские – истинные хранители этих земель. Владеющие силой самой земли, способной защитить, исцелить и запечатать зло.

– Так я не просто имею дело с нечистью, в которую до конца не верила, так ещё и владею какой-то… магией? Замечательно! – истеричный, срывающийся смешок сорвался с моих губ. Я обхватила себя за плечи, чувствуя, как внутри всё сжимается в холодный, тугой ком. Плечи устало опустились. – Когда же секреты перестанут сыпаться на меня как снег на голову? Я не готова к магии… к этому…

Слёзы, горячие и бессильные, покатились по щекам, падая на грубую шерсть свитера.

Аграфена преодолела расстояние между нами и обняла меня, не как бабушка – мягко, а крепко, по-мужски, будя меня от оцепенения. Её ладонь, шершавая и твёрдая, легла мне на спину ровно между лопаток.

– Деточка, тебе пришлось вынести слишком много. Мать увезла и лишила выбора, она думала, что стены спасут. Но семя прорастает даже под асфальтом. Теперь будет тяжело, Ведана. Будут ночи, когда захочешь сбежать обратно в свой городской сон. Но я буду с тобой. И Вед будет с тобой. И они, – она кивнула в сторону молчаливых могил, – они тоже не отпустят. Ты всё выдюжишь. В вашей крови это есть. – Её слова звучали не как утешение, а как констатация факта, твёрдая и неоспоримая.

Выплакавшись, оставила на камне у голбца привезённую из города горсть засахаренных орехов – бабушкино любимое лакомство, и мы молча пошли домой. Тишина между нами была уже не неловкой, а полной понимания.

По пути зашли в единственный местный магазин «У Степаныча» – тесное помещение, пахнущее сыростью, дешёвым чаем и пылью. Пока я механически складывала в корзинку макароны, крупу и консервы, мозг лихорадочно работал. Назад дороги нет. Придётся договариваться об удалённой работе, искать какие-то заказы. Родители… Отец, всегда тихий и согласный с мамой, скорее всего, просто будет молча переживать. А мама… Мама будет звонить каждый день. Она будет настаивать, уговаривать, плакать, а потом, возможно, приедет сама. Мысль об этом свинцовой тяжестью легла на душу.

Я так углубилась в эти тяжёлые, бесконечно крутящиеся по кругу мысли, что не заметила, как сжала упаковку макарон так, что целлофан затрещал. Ещё мгновение – и она бы порвалась.

– Осторожнее, а то придётся потом по полу собирать, – раздался рядом спокойный, чуть хрипловатый голос, в котором звучала не насмешка, а лёгкая, живая улыбка. – Хозяйка магазина, тётя Люда, – женщина строгая. За чистотой следит как цепной пёс, а за порчу товара может и веником по шее навесить.

Я вздрогнула, выпуская злополучную пачку. Рядом, в проходе между стеллажами, стоял незнакомец. В его больших, жилистых руках с темными полосками застарелых царапин лежали банки тушёнки и сетка с луком. И тут что-то ёкнуло в самой глубине груди – не сердце, а что-то глубже. Его глаза… Золотисто-карие с медовыми искорками вокруг зрачков и тёмным, почти чёрным ободком по краю радужки. Они показались до боли знакомыми, будто я смотрела в них всю свою жизнь, а потом намеренно стёрла из памяти. Взгляд сам собой скользнул выше, к его волосам – иссиня-чёрным, уложенным с небрежностью, будто он только что вышел из-под порывистого ветра. От него пахло не парфюмом, а дёгтем, свежей древесной смолой и чем-то диким, лесным – мокрой хвоей. От этого аромата у меня перехватило дыхание и на секунду земля ушла из-под ног.

– Спасибо, – прошептала я и инстинктивно отступила на шаг, натыкаясь спиной на стеллаж с газировкой.

Но он не отводил взгляда. Его глаза, пронзительные и светящиеся изнутри тёплым, живым огнём, будто видели не моё растерянное лицо, а что-то ещё, скрытое под ним.

– Мы где-то виделись? – спросил он. Низкий, бархатный тембр его голоса отозвался в самом низу живота тёплой, тревожной вибрацией. В этом вопросе звучала не только надежда, но и какая-то глубокая, давняя уверенность.

– Не думаю… Я бы запомнила, – выпалила я машинально, и тут же почувствовала, как алое пламя залило мои щёки и уши. Пальцы, будто ватные, окончательно ослабели, и пачка макарон с глухим шлепком полетела на линолеум.

Он мгновенно, с кошачьей плавностью, присел на корточки, чтобы поднять её. Я, движимая рефлексом, наклонилась одновременно с ним. Наши пальцы встретились на скользкой, холодной упаковке, и даже через целлофан я ощутила сухой, обжигающий жар его кожи. Моё дыхание сбилось, стало мелким и частым. Его рука была твёрдой, ладонь – широкой, покрытой грубыми, чёткими мозолями – рука человека, который не боится работы, который рубит дрова, копает землю и, возможно, держит топор или нож.

– Тогда позволь представиться. Мирослав, – сказал он, медленно разжимая пальцы и передавая мне пачку, но не отпуская её полностью, удерживая наш мимолётный мостик.

И тут мою голову пронзила боль – острая, как ледяное шило, вонзившееся прямо в висок. Перед глазами поплыли и задрожали пятна света, а сквозь них проступил силуэт – мальчик, гораздо моложе, с такими же иссиня-чёрными волосами, он что-то отчаянно кричал, тянулся ко мне… и его голос тонул в рёве, в шуме падающей воды…

– Всё в порядке? Ведана, ты слышишь меня? – его голос прозвучал прямо над ухом, встревоженно, почти испуганно.

Мы всё так же сидели на корточках посреди магазина, держась за разные концы пачки макарон. Его прикосновение, этот жар, парализовал меня, приковывал к месту.

– Откуда вы… знаете, как меня зовут? – выдохнула я, с трудом фокусируя взгляд на его лице. На его скуле я заметила бледный, старый шрам, тонкую белую ниточку. Он замер. Его глаза на миг метнулись в сторону, к окну, затем снова приковались ко мне. Неловкая пауза повисла в воздухе.

– А… Слышал, как Аграфена к вам обращалась, – после небольшой, но красноречивой заминки ответил он. Слишком долго. Слишком неискренне.

– Со мной всё… нормально, – я сглотнула ком в горле, пытаясь встать и чувствуя, как подкашиваются ноги. – Просто… иногда накатывает. Будто воспоминания… прорываются сквозь амнезию. Глупо, да?

Внимательный взгляд Мирослава на мгновение вспыхнул такой лихорадочной, такой обжигающей радостью, что мне стало страшно. Но тут же это выражение погасло, сменившись привычной, непроницаемой сдержанностью. Может, показалось?

– Берегите себя, Ведана, – произнёс он уже совсем другим тоном – твёрдым, почти приказным, и стремительно развернулся, пошёл к кассе, оставляя меня стоять среди стеллажей с корзинкой в дрожащих руках.

Я не могла отвести от него взгляд. Его мускулистое тело под простой тёмной фланелевой рубашкой и поношенными джинсами не было выточенным в спортзале. Это была сила другого порядка – приземлённая, дикая, приобретённая в настоящем труде. Широкие плечи, крепкая, будто высеченная из камня спина, уверенная, прямая осанка. Он шёл не как городской житель, а грациозно и мощно, как крупный хищник, знающий каждую тропу, каждый запах в своём бескрайнем лесу. И пока он не скрылся за стеклянной дверью, в пропитанном затхлостью воздухе магазина, казалось, висел шлейф его тёплого, древесного, невероятно родного запаха и жгучее воспоминание о прикосновении его пальцев.

– И как тебе наш Мирославушка? Правда, видный хлопец?

Я взвизгнула и подпрыгнула на месте, ударившись локтем о стеллаж. За моей спиной, плутовски прищурившись, стояла Аграфена. В её руках уже лежали чек и пакет с солью и спичками.

– Божечки! Не пугайте так! Я вас совсем не слышала!

– Ещё бы слышала, вся в Мирослава ушла, словно тетерев на току, – ехидно, но беззлобно подметила старушка. Уголки её глаз собрались в лучистые морщинки. – Да ничего, дело молодое, я понимаю. Он парень хороший. Из наших. Род Чеботаревых – тоже не последние люди в нашей истории.

Я, сгорая от смущения, молча взяла у неё пакет и потопала к кассе, чувствуя на своей спине её довольный, всё понимающий взгляд. Смешок, который она так и не смогла сдержать, преследовал меня до самого выхода.

После магазина мы не спеша пошли домой, и Аграфена по дороге рассказывала, кто и где живёт, кто чем занимается, незаметно вплетая в бытовые детали намёки на «особенность» некоторых семей, включая род Чеботаревых. У крыльца нас уже поджидал Вед. Он сидел на самом видном месте – на столбе забора, вытянувшись в струнку, и его изумрудные, абсолютно круглые глаза смотрели на нас сверху вниз с выражением немого упрёка за долгое отсутствие.

– Заждался, хвостатый? – крикнула ему Аграфена.

Кот медленно, с театральным усилием приоткрыл один глаз, словно мы нарушили его величайший покой.

– Ах, это вы, – просипел он, растягивая слова с ленивым презрением у меня в голове. – Уже думал, вас городские соблазны окончательно поглотили. Нет, я не ждал. Я наблюдал. За этим унылым спектаклем под названием «человеческая суета». Крайне бедный сюжет, должен сказать.

Хорошо, что его слышала только я. Сейчас Вед окончательно проснулся и стал таким вредным, спасу нет.

При свете дня бабушкин дом выглядел иначе. То был не просто старый, заброшенный дом. Он стоял, как седой богатырь, слегка покосившийся, но неколебимый в своём фундаменте. Резные наличники, почерневшие от времени, хранили следы когда-то яркой краски, а скрипучее крыльцо помнило шаги многих поколений. Он не пугал, а подавлял своим молчаливым величием, атмосферой прожитых лет и хранимых тайн.

Аграфена, передав мне пакеты, потрепала Веда по загривку.

– Ладно, хозяйка, я к себе. Дела ждут. А ты с ней, – кивнула она в сторону кота, – не очень задирайся. Она у нас нынче важная птица. Завтра с утра зайду, посмотрим, как ты устроилась.

Попрощавшись, я вошла в дом, и меня снова охватило чувство уюта. Пора было браться за дела. Первым делом – печь. Сходила в полуразвалившийся сарай за ароматными, уже хорошо просушенными поленьями. Растопила печь, наблюдая, как оживают, трескаясь, языки пламени, и по дому начинает разливаться живительное тепло. Пока огонь разгорался, занялась едой. Горшки и сковорода, доставшиеся в наследство, смотрели на меня с немым вызовом.

– Не с той стороны берёшь, – раздался голос с печи. Вед, свернувшись калачиком на тёплом лежаке, наблюдал за моими мучениями. – Чугун, деточка, пережил две войны, коллективизацию и твою прабабку, которая хоть знала, с какого бока к ручке подходить. А ты скребишь его, как неблагодарную паркетную доску. Дай сюда, пока не опозорила весь род перед посудой.

Под его ворчливым, но опытным руководством я наконец-то справилась. В одном горшке зашипели и запыхтели щи, в другом начало томиться мясо с картошкой. Пока еда готовилась, я переоделась в домашнее – пижамные штаны с усатыми котиками и старую, растянутую футболку, которую было не жалко испачкать сажей или прожечь искрой.

Вдруг в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров и бульканьем еды, резко и грубо зазвонил телефон. На экране светилось: «МАМА». Этот миг настал. Глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Я нажала на зелёную иконку.

– Привет, мам.

– Ведана! Наконец-то! Как ты там? Что вокруг? Ты хотя бы поела нормально? – голос матери лился тревожным, сбивчивым потоком, но под этой привычной паникой я впервые уловила слабые, дрожащие нотки вины.

– Как сказать… Трудно. Но я здесь. Нам с тобой нужно поговорить, мам. Серьёзно.

На том конце повисла тяжёлая пауза. Я слышала её прерывистое дыхание.

– Я знала… Знаю, о чём ты. О чём же ещё? – её голос стал тише, более уставшим.

– Я остаюсь здесь. Пока не знаю, насколько. Возможно, навсегда. Но я должна во всём разобраться. Должна понять.

– В смысле «остаюсь»?! – её голос резко взвился, срываясь на крик, но тут же сдавленно осел. – Дочь, ты не останешься там. Ты не можешь. Даже не думай об этом! Пожалуйста… Собери вещи, я вышлю деньги на билет, или… или сама приеду…

– Я остаюсь, мама, – прозвучало тише, но твёрже, чем я ожидала от себя. В горле стоял ком. – Ты увезла меня отсюда. Ты не оставила мне выбора тогда. Сейчас выбор за мной.

– Я хотела уберечь тебя! Спасти! Ты не понимаешь… – в её голосе послышались слёзы, знакомые, от которых у меня всегда сжималось сердце.

– Я знаю, мам. Верю, что хотела как лучше. Но когда ты собиралась рассказать мне правду? Когда я уже сама наткнулась бы на всё это? О том, что сказки – это правда? Что монстры из бабушкиных страшилок – реальны? Что я – следующая хранительница, у которой, оказывается, есть какая-то сила?! Или о том, что наш кот, которого мы оставили, – говорящий?!

На том конце воцарилась тишина, такая глубокая, что я услышала, как где-то у неё в квартире капает кран.

– Я… боялась, Ведана. После всего, что с тобой случилось тогда у реки… Ты не помнишь, а я каждую ночь вспоминаю. – Она говорила шёпотом, словно боялась, что её подслушают. – Я не такая, как бабушка. Не такая, как ты, я это чувствую. Я слаба. У меня нет… этого света внутри. Все эти монстры, сила, ответственность, этот вечный долг… Это не для меня. Я слишком боялась за тебя. Думала, стены и город – они оградят, защитят. Сделают тебя нормальной…

– А что со мной случилось? – спросила я тоже шёпотом, прижимая телефон к уху так, что он начал болеть.

– Ты ещё не вспомнила… и хорошо. Но ты вспомнишь. И, я надеюсь, тогда поймёшь меня. Прости меня. Ты ещё можешь всё исправить. Вернуться. Забыть это как страшный, очень долгий сон.

– Это невозможно, – мои собственные слова прозвучали для меня чужими, твёрдыми и окончательными. – Во мне что-то проснулось, мама. Что-то, что не даст мне забыть. Я не хочу забывать. Я хочу знать. Хочу понять и принять то, что мне, видимо, предназначено. Что заложено в самой моей крови.

В трубке послышались сдавленные, беззвучные рыдания. Чувство вины, острое и тошнотворное, накрыло меня с головой, сдавило горло. Я зажмурилась. Нет. Не сейчас. Нельзя сейчас сломаться.

– Пожалуйста, Ведана… Доченька…

– Прости, мам. Мне правда пора. Печь топлю, еда на плите. Поговорим завтра. Хорошо? – голос мой дрогнул, но я удержала его.

– Но…

– Завтра. Я позвоню. Обещаю.

Я положила трубку. Телефон тут же задребезжал снова, настойчиво, требовательно. Я посмотрела на вибрирующий экран и нажала на красную кнопку. Потом отключила звук. Ей нужно время. Мне – тоже. Если бы я продолжила слушать её плач, я бы сдалась. Собрала бы вещи и поехала на вокзал. Ради её спокойствия. Как делала всегда.

– Ты поступила правильно, – раздался в тишине размеренный, спокойный голос.

Вед слез с печи и прыгнул на стол, усаживаясь напротив меня. Его огромные зелёные глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня без осуждения, но и без лишней мягкости.

– От этого не легче, – прошептала я, обхватывая голову руками. – Я причиняю ей боль.

– А кому сейчас легко? Ей – больно от страха и чувства вины. Тебе – больно от неизвестности и груза, который на тебя возложили. Лёгких путей здесь нет, Ведана. Ты встала на тропу, по которой мало кто может пройти, не сломавшись. Но ты – сможешь.

Я задумчиво, с каким-то отстранённым любопытством посмотрела на свои ладони. Ничего. Ни свечения, ни покалывания. Будто и не было.

– Сила, – сказал Вед, словно прочитав мои мысли, – она не включается как лампочка. Она просыпается, как зверь, – постепенно, недоверчиво. Ей нужно время, чтобы признать в тебе хозяйку. А тебе – чтобы научиться её звать, направлять и, главное, контролировать. А сейчас, – он повёл усом, и его нос задёргался, – я предлагаю заняться более насущным. Твои щи начинают пахнуть подгоревшей капустой, а моё блюдце пусто.

Я невольно улыбнулась, вставая. Запах приготовленной еды – кислых щей, тушёного мяса с луком и морковью – разносился по дому, смешиваясь с запахом древесного дыма. Это был простой, земной, утешительный аромат. Наконец-то можно было просто поесть. Я разлила щи по тарелкам, а в глиняную плошку, старинную, с ободком по краю, налила густого, парного молока, которое Аграфена принесла ещё утром.

– Подношение принято, – с достоинством произнёс Вед, припав к плошке.

Мы ели молча, под треск дров в печи. Усталость накрывала меня тяжёлой, но приятной волной. Сегодня было слишком много. Кладбище. Сила. Мирослав. Мама…

– После еды, – сказал Вед, вылизывая последние капли молока с усов, – пойдём в горницу. Покажу тебе, где Бажена хранила самую важную книгу. Пора начинать учиться. Настоящая работа только начинается.

Я кивнула, доедая последнюю ложку. Страх никуда не делся, сменившись глухой, фоновой тревогой. Но появилось и что-то ещё – тонкая, как паутинка, нить любопытства и твёрдое, крошечное зёрнышко решимости где-то глубоко внутри. Этого пока было достаточно.

Глава 7. Первый оберег

Я сгрузила посуду в раковину и пошла за Ведом в кладовую. Стена бесшумно задвинулась, и я шагнула вслед за котом в небольшое помещение. В первый день оно показалось мне жутким – тогда и обстоятельства сгущали краски. Сейчас же кладовая выглядела почти обыденно: полки, ящики, разложенные инструменты.

Вед запрыгнул на стол и уселся рядом с книгой. В кожаном переплёте она выглядела потрёпанной; некогда белые страницы пожелтели от времени. Я взяла увесистый том и раскрыла его на первой странице. Там оказалось… содержание.

Книга рецептов.

Я моргнула, не сразу поверив глазам, и вопросительно посмотрела на Веда. Кот кивнул, предлагая продолжить. Хмыкнув, перелистывала страницы. Десерты, супы, вторые блюда – подробные, аккуратные рецепты.

– Ничего не понимаю… – пробормотала я.

И тут взгляд зацепился за знакомый почерк. На одной из страниц проступили родные строчки. Я остановилась и стала читать. Текст был написан не чернилами, а будто выжжен прямо в бумаге. Буквы слабо светились в полумраке, а когда я коснулась их пальцами, ощутила лёгкое тепло.

«Внученька моя, Веданушка, кровиночка моя единственная.

Если ты читаешь эти строки – значит, дух твой окреп достаточно, чтобы мой голос не испугал, а рука не дрогнула, держа сей груз. И значит, меня уже нет рядом, чтобы вести тебя за руку.

Не плачь. Слёзы – роса на паутине, они пройдут с первыми лучами твоего рассвета. А рассвет твой – вот он, в этих стенах. В этом доме. В тебе самой.

Эта книга – не просто свиток или тетрадь. Это – сердце нашего рода. В неё вложена не только память моих лет, но и сила всех Знаменских, что стояли на этом рубеже до нас. Она – живая. И говорить с ней ты будешь не глазами, а душой. Не ищи в ней всех ответов сразу. Она не откроет тебе того, к чему ты не готова, дабы знание не сожгло душу, а тьма не поглотила разум. Страницы её будут раскрываться перед тобой по мере того, как будет крепнуть твой дар.

Сначала – обереги от сущностей малых, что шуршат по углам. Потом – заговоры против тех, что стучат в окно. А уж когда придёт час встретить взгляд самой Тьмы… тогда и последняя печать падёт.

Доверяй ей. Доверяй Ведуну. Он – ключ ко многим дверям в этом доме и в твоей памяти. Его мурлыканье укажет путь, а шипение предостережёт от беды. И самое главное – доверяй себе. Твоя кровь – не проклятие. Это – дар. Тяжкий, как плащ, мокрый от дождя, но именно он укрывал наш род веками. Ты почувствуешь, как сила в тебе просыпается. Сначала – как лёгкий озноб. Потом – как жар в жилах. Не бойся его. Направь. Вспомни всё, чему я учила тебя в детстве, пусть даже тебе казалось, что это были лишь игры.

Я всегда с тобой. В шёпоте листвы за окном, в треске поленьев в печи, в тепле оберега на твоей груди. И в этой книге. Когда тебе будет страшно, положи ладонь на её переплёт. Моя рука ляжет поверх твоей. Я обещаю.

Береги наш дом. Береги себя. И помни: даже в самую глухую ночь – утро настанет.