Развод с императором. Лед истинности

ПРОЛОГ

– Мало того, что ты изменила мне с моим братом, пока я воевал, так еще родила от него ребенка! Это – позор! – голос Иареда обрушился на меня, как глыба льда с горной вершины.

В его холодных глазах не было гнева. Была агония. Та самая, что рвёт душу изнутри, когда любовь превращается в пепел за одну секунду.

Холод впился в кожу шеи раньше, чем я успела осознать смысл слов. Он пропитывал каждый вдох, который я делала, пытаясь не задохнуться от слёз, застрявших комом в горле.

У меня сейчас было такое чувство, словно меня раздели прилюдно, лишив права на правду!

Язык прилип к нёбу, а я все еще не могла отойти от мысли: «Как он вообще мог такое подумать?! Как он мог заподозрить меня в неверности? Кем он меня считает?»

Позор.

Слово, выжженное раскалённым железом. Теперь оно стало моей кожей, моим дыханием, моим именем. Оно впиталось в роскошные стены покоев, в ткань бархатного платья, расшитого жемчужинами, в каждый вдох, который я делала, пытаясь не задохнуться от слёз.

Пять минут назад дверь моих покоев открылась с грохотом. На пороге стоял мой муж, мой император, мой дракон.

Высокий, широкоплечий. В плаще. Его волосы – тёмные, как ночь над горными вершинами, – были растрёпаны ветром долгого полёта, словно новость застала его внезапно, и он бросил всё, сорвался и прилетел. А глаза… О боги, его глаза. Серебристо-голубые, с вертикальными зрачками, как у змеи, готовой ужалить. В них не было гнева. Была смерть. Та самая, что он сеял на поле боя. В его руках было сжато письмо.

За спиной императора в коридоре толпились придворные. Не скрывая любопытства. Не пряча усмешек. Они радовались. Каждый их вдох был глотком моего позора, который для них слаще самых изысканных вин. Каждый шёпот – камнем, брошенным в мою спину.

Но они так и не осмелились переступить порог моих покоев.

Как стервятники они выглядывали из коридора, жадно вбирали каждую деталь моего унижения. Их шёпот сливался в единый гул, от которого закладывало уши и кровь стучала в висках: «Вот она, наша святая императрица…» «А говорила, что верна… А вон как оказалось! Недаром же она сначала была невестой брата императора! А чувства-то остались!».

– Молчать! – страшным голосом приказал император, глядя на придворных.

Шепот моментально стих.

Все знали. Одно слово – и можно было лишиться всего. Власти, титула, денег и головы.

Но даже слова дракона не могли погасить жадный блеск в глазах и нетерпеливое предвкушение продолжения скандала.

– Это – не мой ребенок! – гордо произнесла я.

Я вспомнила, что было в этой комнате ещё полчаса назад. Запах крови и лаванды. Тёплый вес младенца на моих руках. Голос моей преданной фрейлины, Брины Лейф, дрогнувший от слёз благодарности:

“Спасибо вам, моя госпожа, что скрыли мой позор… Я чувствую себя лучше… Я так благодарна, что Вы приняли роды… Что Вы выходили меня… Что никому не рассказали о моем бесчестье… Я уже нашла для сына хорошую кормилицу… ”.

Она стояла в дверях в тёплом плаще с капюшоном и прижимала к груди драгоценный свёрток, с которым не хотела расставаться. Но выбора у нее не было.

– Я жду объяснений! – холодный, резкий голос мужа вырвал меня из воспоминаний, заставив вернуться к унизительной реальности.

Мне было нервно и тошно при мысли о том, что любое моё оправдание выглядит в его глазах как новая ложь. И каждая моя попытка быть честной лишь укрепляла его подозрения.

Как я могла объявить при всех, что тайно принимала роды у преданной фрейлины, беременной от брата императора? Что обещала спасти её честь, сохранив позор в тайне?

Я дала слово императрицы, что никто не узнает о том, что брат императора три дня назад стал отцом.

И сейчас на одной чаше весов была я. На другой – репутация обесчещенной девушки, чья жизнь будет разрушена из-за сиюминутной прихоти брата императора.

Что-то внутри подмывало сказать правду, чтобы прекратить этот позор. Но очистив своё имя, я запятнаю чужое.

Тогда на репутации моей бедной Брины можно будет поставить крест. Она и так сирота из обедневшего рода. И ей ещё долго будут припоминать незаконнорожденного ребёнка. Даже если императорским указом её выдадут замуж, счастья в браке не будет. Муж обязательно припомнит «ребёночка». А общество брезгливо отвернётся, как только она войдёт в зал. Словно они сами святые!

Даже сейчас, когда взгляд императора резал кожу как нож, я старалась держать лицо и сохранять спокойствие.

– Иаред, послушай меня! Ещё раз повторяю! – мой голос звучал твёрдо и уверенно.

Я подняла лицо, пытаясь поймать взгляд мужа.

Колени предательски дрожали. Я впилась пальцами в край камина, чтобы сохранить осанку. Ладонь чувствовала холод мрамора. Сердце – холод его взгляда.

– Это не мой ребёнок. Я готова поклясться.

Горло сжималось, будто невидимая рука душила меня. Предательские слёзы встали комом в горле.

Я чувствовала себя невидимой. Я говорила правду, а мои слова падали в пустоту.

Раньше мы с мужем доверяли друг другу.

Но доверие – хрупкая вещь. Её легко сломать расстоянием. Одним письмом. Одним плачем младенца, доносившимся из моих покоев. Одним шёпотом гнусной сплетни, которая опутала дворец, как липкая паутина.

И мне приходится доказывать, что ребёнок – не мой, хотя его крик раздавался в моих покоях.

“Тише, малыш, тише…”, – вспоминала я слабый голос и слёзы на лице измученной родами Брины.

Я помнила, как Брина несла мне чай, как побледнела, как выронила кружку. Как я срывала с нее тугой корсет, под которым она прятала последствия драконьей прихоти.

Ножное предлежание. Эти слова как проклятье. Ни реанимации, ни кресла, ни инструментов. Не было даже анестезии. Всё, к чему я привыкла в том мире, здесь отсутствовало.

Зато была несчастная роженица, плод передавленный тугим корсетом, коврик возле камина, нож, которым я вскрывала письма от мужа, набор для вышивания, простыня с кровати и тёплая вода в чаше для умывания, которую я принесла из уборной.

Но я справилась. Мать и ребёнок выжили. В том мире мой преподаватель Сергей Константинович поставил бы мне пятёрку! За принятие тяжёлых родов в походных условиях.

Я помнила свои мысли. Сначала: «Только бы выжила», а потом: «Только бы я не внесла никакую заразу!».

“Простите… умоляю вас… Я всё постираю… Обещаю… Только никому не говорите…”, – шептала Брина в бреду, пока я смотрела на свои окровавленные руки, простыню и ковёр в крови. Они выглядели как свидетели убийства, но на самом деле стали свидетелями рождения новой жизни.

Конечно же, всё стирала я. Прямо в королевской купальне, щедро поливая дорогим королевским шампунем с эссенцией драгоценных масел лунных цветов. Закатав платье, я толкла в прохладной воде ногами мокрое окровавленное бельё. По старинке. Как в общежитии. А потом сушила всё возле камина, пока на моей кровати приходила в себя моя верная Констанция Буансье.

Я всегда сравнивала её с Констанцией из «Трёх мушкетёров». И она всегда служила мне верой и правдой.

«Когда я выйду замуж, я заберу его. Скажу, что это – ребёнок моих родственников… Я что-нибудь придумаю… Я усыновлю его. И мы больше никогда не расстанемся… А пока придётся ему пожить у кормилицы… Всё будет хорошо…», – слышался её слабый голос и тихое детское сытое икание. Камин потрескивал. Простыни сушились на стульях.

Три дня понадобилось Брине, чтобы восстановиться. И вот она ушла полчаса назад, чтобы отнести малыша кормилице.

– Давай ты войдёшь, – произнесла я мужу, чувствуя, как дрожат губы: «Он мне не верит!». – А они все останутся за дверью. И я тебе всё расскажу. Только тебе. Одному.

Один взгляд императора – и придворные очистили коридор. Но я знала, что они затаились и ждут. Они ждут, с каким лицом его императорское величество снова откроет дверь. И от этого будет зависеть всё.

Дверь закрылась.

– Я тебя внимательно слушаю, – в голосе мужа был холод. Тот самый, что сковывает реки в горах.

– Это – не мой ребёнок. Это ребёнок Брины. Она родила его от твоего брата. Ей стало плохо, когда она подавала чай. Я помогла принять роды. Она просила никому не говорить. И сейчас, когда ей стало легче, она ушла в город искать кормилицу, – произнесла я, глядя в глаза мужа.

Слёзы наконец прорвались – горячие, солёные, обжигающие щёки. Слёзы обиды. Как он мог вообще подумать, что я ему изменила?

– Она скоро вернётся, и ты спросишь у неё сам.

Император посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула искорка надежды. Но я была очень обижена. Вместо того чтобы тихо прийти ко мне и всё обсудить, он сделал это со скандалом! С позором! С уничтожением всего, что мы строили.

– Ты говоришь правду? – произнёс он.

– Да, – кивнула я. Голос дрогнул, но я держалась. – Сейчас Брина вернётся, и она всё сама расскажет. Я давала слово императрицы, что сохраню ее тайну. А ты дай слово императора, что не расскажешь о ней. И поговоришь с братом.

На мгновенье муж стал прежним. Даже его могучие плечи расслабились, словно с них упал тяжёлый груз. Он сделал шаг ко мне – и я почувствовала его тепло. Запах дыма, горной пыли и чего-то сладкого – мёда с полей его империи. Его пальцы дрогнули, будто хотели коснуться моей щеки. Но не коснулись. Я отвела голову, давая понять, что ужасно на него обижена за его подозрения.

Прикосновения не было, но воспоминание о прикосновении ударило больнее любого удара: его пальцы, скользящие по моей спине в темноте спальни. Его шёпот: «Ты – мой последний приют». Его тело, накрывающее меня целиком, как крылья дракона, защищающие от бури. Я любила его. Люди не понимают – любовь дракона не похожа на человеческую. Она жжёт. Она пожирает. Она оставляет шрамы на душе, которые не заживают никогда.

– Приведите сюда моего брата, – послышался строгий голос мужа.

Дверь открылась, и на пороге возник младший брат императора. «Его младшее величество», как шептали за его спиной, от чего он приходил в бешенство. Он прошёл в комнату, а я смотрела на него с затаённой враждебностью.

Его волосы цвета спелой пшеницы ниспадали на плечи, обрамляя лицо с нежными чертами и ангельской улыбкой. Глаза – тёплые, янтарные, полные сочувствия. Но я знала. Я видела, как эта улыбка гаснет, когда он думает, что его никто не видит. Как во взгляде вспыхивает нечто иное, тёмное, голодное.

Я замечала, как его пальцы, когда меня обнимал мой муж, непроизвольно сжимались – будто ломали чью-то шею. Как его дыхание перехватывало, когда я проходила мимо – коротко, рвано, как у раненого зверя. Это была не любовь. Это был голод. Одержимость.

– Иавис, – голос императора был тише шёпота. – Было ли между вами что-то?

– Брат, я никогда тебе не лгал… – прошептал Иавис.

– Я тоже никогда тебе не лгала!!! – закричала я.

Иавис поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнуло нечто странное. Триумф? Боль? Я не успела разглядеть.

– Прости меня. Я должен был тебе сказать… Но я не думал, что всё обернётся скандалом… Я не хотел говорить тебе при всех, но, увы… Придётся сказать правду. Да. Ингрид, твоя жена приходила ко мне ночами. Говорила, что скучает… Что ты слишком долго воюешь… Что её тело жаждет прикосновений…

Что? Да он вообще с ума сошёл! Такого никогда не было! Мы поговорили один раз! И то при свидетелях.

– Он лжёт, Иаред! – крикнула я, с ужасом глядя на Иависа. Сердце колотилось так сильно, что я боялась, меня сейчас удар хватит. – Прошу тебя, услышь! Между нами ничего не было! И быть не могло!

Взгляд холодных глаз императора скользнул к Иавису. Во взгляде Иареда что-то дрогнуло. Любимый младший брат императора стоял перед ним, опустив с повинной голову.

– Поклянись, Иавис, – голос мужа дрогнул. Он прикрыл глаза. – Поклянись, что ты говоришь правду! Клянись!!!

Иавис сделал глубокий вдох, сглотнул. Его губы дрогнули – почти улыбка.

– Чем тебе поклясться? – хрипло спросил Иавис, глядя в глаза брату.

– Всем! Всем, что у тебя есть! – в голосе мужа слышался металл. – Дай королевскую клятву. Поклянись на крови предков!

– Клянусь. Клянусь всем, что у меня есть. Клянусь кровью предков, короной, чем хочешь! – Иавис поднял глаза, глядя на меня в упор.

Его голос звучал чисто, как колокол. Но в его взгляде плясали тени.

– Правда в том, что мы с императрицей любили друг друга. Девять месяцев назад, когда ты ушёл на войну… Она пришла ко мне. Сказала: «Я не могу ждать». И я… Я не устоял. Разве можно устоять перед ней?

Иаред резко повернул голову в мою сторону, не успев заметить, как на губах Иависа мелькнула насмешка. Холодная. Триумфальная. Адресованная только мне.

Мир накренился. Стены поплыли.

Глава 1

Воздух покинул мои лёгкие резко, будто кто-то вырвал у меня из груди этот выдох.

Колени подогнулись, но я удержалась на ногах, сильнее впившись пальцами в край камина.

В ушах застучала кровь: «Лжец! Лжец! Лжец!», отсчитывая секунды распада мира.

– Я готов дать любую клятву, – произнес Иавис не дрогнувшим голосом. Он повернулся ко мне. – Прости, Ингрид. Но я не могу лгать своему брату. Разве я лгал тебе когда-либо, брат?

Меня душило от бессильной ярости. Она была холодной, тяжелой, оседающей под ребрами тяжестью. Ярости, что меня не слышат! Что слово брата весит больше, чем мое!

– Можешь! И лжешь! – задыхающимся голосом перебила его я, глядя на мужа. – Ред! Он лжет. Я тоже могу поклясться всем, что у меня есть, что между нами ничего не было!

– Я никогда тебе не лгал! – произнес Иавис. – Вспомни. Было ли хоть раз, чтобы я сказал тебе неправду? Зачем мне лгать сейчас?

– Нет, ты мне никогда не лгал, – голос императора был тихим. Уставшим. Мертвым.

Черт! Проклятье! Дерьмо!

Все тело сжалось аж до скрежета зубов.

– Смотри, как она злится. Ингрид, я тебя прошу. Прекрати оправдываться! – произнес Иавис спокойным голосом.

Есть ведь такие люди, которые долгое время говорят правду в мелочах, чтобы однажды соврать по-крупному! Чтобы эта ложь стала нерушимой – поддерживаемой годами доверия.

А меня сейчас просто трясет от того, что я не могу ничего поделать! Что каждое мое движение, каждое мое слово звучит как «запирательство во лжи». У меня слезы проступили от напряжения и унижения. Эта ложь просто… просто… Арррх!

– Но сейчас он лжёт! – не унималась я, стараясь не броситься на Иависа и не вцепиться ему ногтями в лицо. Слова рвали глотку, оставляя вкус крови. Или это была кровь из прикушенной губы? Я не чувствовала боли – только ледяной ком в животе, расширяющийся с каждой секундой.

– С того момента, как твоя метка вспыхнула на руке моей невесты, – продолжил Иавис, глядя на императора.

Его янтарные глаза блестели от слёз – настоящих ли?

– С того момента, как отец сказал: «Иавис, мы найдём тебе другую!». Я любил эту женщину. Обожал. Обожествлял. И когда она пришла ко мне, я не смог сдержаться… Обычно я старался держаться подальше от неё. Это тебе может подтвердить во дворце кто угодно! У любого спроси! Но в этот раз не смог. Прости меня, брат.

Метка. Я вспомнила золотой знак на своем запястье – драконий узор, выжженный в день помолвки.

Иавис смотрел на брата-императора тогда так, будто он отнял у него солнце. А я не знала тогда, что его взгляд – не боль утраты, а голод хищника, лишившегося добычи.

Император молчал. Я видела, как напряглась его челюсть. Как сжались его могучие кулаки. Как взгляд уперся в огонь камина.

Слово любимого брата против слова любимой жены.

– Сейчас вернётся Брина! – дрогнувшим от возмущения голосом произнесла я.

В груди колотилось сердце – не от страха. От надежды.

– И ты узнаешь, что твой брат лжёт!

Слёзы невольно катились по моему лицу. Я сказала правду. Я даже немного нарушила слово, которое я давала! Я открылась. Я была уязвима, а меня предают в моей уязвимости.

– Найти Брину! И привести сюда! – резко произнёс император, открывая дверь и обращаясь к страже.

Магические светильники в коридоре вздрогнули, как от сквозняка. Но я знала, что это – аура дракона так действует на магию, заставляя ее трепетать перед ним.

Я выдохнула, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Сейчас придёт Брина и всё расскажет. И Иаред убедится в моей правде. Осталось просто подождать.

Я ждала. Все ждали. Минута. Вторая. Третья… Я считала удары сердца – раз, два, три – будто они были последними в моей жизни. На четвёртой минуте пальцы онемели. На десятой – по спине пополз холодный пот, несмотря на жар камина. На двадцатой – в животе заворочалась тошнота.

Ну где же она? Где Брина, когда она так нужна!

Глава 2

Я даже злилась на нее. Злилась, что это унижение затянулось. Мой взгляд упал на мужа. «Не прощу!» – скрипнула зубами я. Я не прощу этого унижения. Надо же! Поверил сплетне и словам брата! А мне не верит!

На тридцатой минуте я уже не чувствовала тела. Только пустоту. Бесконечную, ледяную пустоту долгого ожидания.

Послышались шаги за дверью. Я встрепенулась.

Сердце выдохнуло: «Наконец-то!» Я посмотрела на Иависа – он стоял, опустив голову, но уголки губ чуть дрогнули. Не от горя. От предвкушения. Посмотрела на мужа – он мерял шагами комнату, плащ хлестал по пяткам, как крылья разъярённого дракона. А потом замер. Как статуя из чёрного мрамора.

Дверь открылась.

«Наконец-то!» – промелькнуло в моей голове, а я сделала глубокий вдох.

На пороге стоял стражник в доспехах, покрытых речной грязью. Вода стекала с его сапог, оставляя на паркете тёмные лужи – как слёзы лжеца.

– Мы нашли Брину и ребёнка, – голос стражника был плоским, лишённым эмоций. Как у палача. – Возле реки. Ребёнок утонул. Её зарезали.

Секунда была совершенно пустой. Без единой мысли. Просто пустота и тишина. А потом я повторила его слова про себя. «Ребенок утонул. Ее зарезали…» Брину? Зарезали?

– Что?

Это слово вырвалось из меня выдохом – коротким, обрывистым, будто кто-то перерезал голосовые связки. Словно с этим коротким словом – выдохом мое тело покинула последняя надежда.

Ноги подкосились. Я упала на колени не от слабости. От удара. От того, как рушится мир, когда правда становится ложью, а ложь – правдой. Тело – словно не мое. Словно чужое. Словно ноги и руки больше не принадлежат мне. Я их почти не чувствую…

Послышались шаги стражи.

На пол, у ног императора, легли два тела, как жертвы – подношения темному зловещему божеству.

Первое, что я увидела, – кровавый росчерк на шее Брины. Она лежала неподвижно. Бледная, с откинутой головой, с закрытыми глазами. Словно кукла. На том же самом ковре возле камина, на котором рожала. А рядом с ней лежал синий и мертвый младенец в мокрых пеленках. Его крошечные пальчики сжались в последнем спазме. Губы посинели – не от холода. От воды, заполнившей лёгкие.

Профессиональный страх, который преследовал меня во время родов, вдруг стал реальностью. Словно судьба погрозила пальчиком: «Ты меня не обманешь! Им суждено лежать мертвыми на этом ковре возле камина! Ну ладно, так и быть, за старания подарю им еще три дня жизни!».

Секунда. Вторая… Я чувствовала, словно это – ужасный сон. И стоит себя ущипнуть – я проснусь в своей постели, в объятиях мужа, а Брина будет подавать мне чай с лавандой.

– Брина, – прошептала я, глядя на верную фрейлину. Мои пальцы потянулись к ней и замерли в воздухе. Не смели прикоснуться… Словно если я коснусь ее платья, ее холодной руки, ее волос, то осознаю, что больше никогда не услышу ее голос, не увижу ее улыбку, не загляну в красивые глаза.

– Нет! – закричал Иавис, бросаясь к ребёнку. Он упал на колени рядом с маленьким тельцем, обнял его и зарыдал.

Его слёзы падали на лицо младенца – смывали ли они грязь реки или добавляли новую?

– Я же просил тебя! – внезапно сквозь слёзы произнёс он, повернув лицо на меня. – Просил! Не надо убивать его! Ты обещала…

Глава 3

Я почувствовала, мир покачнулся перед глазами. Не метафора – реальное ощущение падения. Комната закружилась: бархатные драпировки поплыли, магические светильники расплылись в жёлтые пятна, лица мужчин исказились, как в кривом зеркале.

– Ты обещала… Это же… – голос Иависа сорвался. Он прижал ребёнка к груди, как сокровище. – Это же мой сын… Мой маленький сын… Мой маленький дракон… Ты обещала, что мы дождёмся, когда вернётся мой брат, и скажем ему правду…

Ложь. Чистая, отточенная, безупречная ложь.

Она обвивалась вокруг меня, как змея, сжимала шею, грудь, сердце. Я задыхалась. Не от слёз. От невозможности вдохнуть воздух, отравленный его словами.

Я видела то, чего не видел Иаред: в глубине янтарных глаз Иависа не было горя. Был огонь. Тихий, тлеющий огонь одержимости. Тот самый, что сжигает всё на своём пути: честь, совесть, жизни.

– Ничего я не обещала! – прошептала я, пытаясь встать, чтобы защитить себя. – Ты лжёшь! Ты! Ты убил их! Ты!

– Чтобы я убил собственного сына? Ты кем меня считаешь?! – сглотнул Иавис, баюкая на руках мёртвого младенца.

– Лжецом, который устроил этот театр для того, чтобы брат поверил в мою виновность, – дёрнулась я, понимая, что ловушка захлопнулась.

Словно стальная дверь с грохотом закрылась, оставляя меня в темноте, где никому уже не интересны мои оправдания.

Я задохнулась от ужаса осознания, от горя, от боли.

Брина… Моя преданная Брина, которая плакала в моих объятиях, умоляя спрятать её позор… И малыш… Совсем ещё крошечка… Я помнила его тёплые ручки, помнила, как он зевал и пускал слюнку.

Я не могла поверить в реальность происходящего. Что-то внутри кричало: «Нет! Нет! Это не со мной!».

Смерть малыша, за жизнь которого я боролась, который не хотел дышать, смерть Брины, липкая паутина предательства, за которой стоял тот, кто сейчас рыдал над ребёнком.

И тишина вместо правды.

Мой единственный свидетель моей невиновности замолчала навсегда. Её губы навеки сомкнулись. Её глаза навеки закрылись. Её сердце навеки остановилось.

А я осталась одна против всего мира. С ложью, которая стала правдой, и правдой, которая стала ложью.

– Я любил тебя, – прошептал император, и его дыхание пахло мёдом и мелиссой. Запахом моего мужа. Того, кто раньше верил мне безоговорочно.

– Я носил прядь твоих волос в медальоне, как талисман. Я целовал его перед каждым боем. Твой оберег, который сплела мне. А ты теми же пальцами, что плела мне оберег, ласкала моего брата! Теми же губами, что шептала мне: «Я буду ждать тебя!», целовала его!

– Тогда поверь мне сейчас, – прошептала я, глядя в глаза мужу. – Давай я покажу! Я сама зашивала её! Ребёнок был слишком крупный! Там есть швы!

Я бросилась к юбке Брины. «Прости, милая, прости… Но хоть я попытаюсь что-то доказать!».

– Откуда ты знаешь, как зашивать? Ты же не маг? И не целитель? – спросил Иавис.

Что-то дрогнуло в муже. Словно мои слёзы, застывшие в глазах, заставили его усомниться. Словно мой прерывистый вздох на мгновенье пошатнул его веру в слова брата. Словно что-то пробило императорский доспех и вонзилось в его душу.

Его плечи опустились – не от облегчения, а от тяжести собственного желания: поверить. Хоть на секунду. Хоть ложно.

Потому что детоубийце, изменнице светит только смерть. А дракон, утративший своё сокровище, сгорает изнутри – медленно, мучительно, превращаясь в пепел собственного сердца.

– Призовите Клеофу, – приказал Иаред, не отводя от меня взгляда. – Пусть установит отцовство и осмотрит тело.

Но в его глазах я прочитала не надежду. Предложение. Молчаливое, страшное предложение: «Докажи мне свою невиновность!».

Глава 4

Мои руки помнили тепло Брины, тяжесть её тела, когда я поддерживала её во время схваток. А теперь они лежали безвольно. На коленях.

Дверь скрипнула.

Вошла придворная магичка Клеофа. Сгорбленная, как старая ветвь под тяжестью зимы. Её пальцы, костлявые, с кольцами, нервно перебирали какие-то записи. На носу, вздёрнутом и покрытом сетью капиллярных прожилок, сидели очки в тонкой серебряной оправе – такие кривые, будто их выковал пьяный кузнец.

За стёклами прятались два маленьких черных глаза, которые, словно угли, прожигали мир насквозь. Чёрная мантия, подбитая мехом снежного барса, шуршала при каждом шаге, словно тысяча мёртвых листьев шептали проклятия тем, кто оторвал ее от работы.

– О, магия моя! – выдохнула она, остановившись над телами. Её нос дёрнулся, втягивая воздух, пропитанный смертью. – Два трупа в императорских покоях? Что? Склеп переехал сюда? А я-то думала, приду – попьём мне вина, меня угостят пирожными… Нет. Меня угостили работой и двумя трупами! Спасибо, не обляпайтесь! Ну-с, что у нас тут?