Бездумный Мир

Изображение сменилось плавным, слишком идеальным цифровым переходом. В кадре возник Нельсон. Контраст был оглушительным. Он стоял на фоне застывшего в сумерках города, кутаясь в потрёпанную ветровку – температура продолжала падать. В одной руке он сжимал микрофон так, будто это был якорь в шторм. Его лицо было бледным, под глазами лежали фиолетовые тени бессонной ночи. Но главное – его глаза. В них не было стеклянного спокойствия студии. В них читалась натянутая, живая тревога, борьба между профессиональной сдержанностью и животным страхом. Он выглядел как единственный трезвый человек в комнате полных сомнамбул.

– Да, здравствуйте. – Голос Нельсона прозвучал сухо, без привычной радио-приветливости. – Прошло двадцать четыре часа. Двадцать четыре часа с тех пор, как солнце было… захвачено. Скрыто за структурой, чьи очертания не соответствуют ни одному известному небесному телу. Она напоминает скорее фрагмент механизма. Гигантского, внеземного.

Он сделал паузу, будто ожидая, что слова найдут хоть какой-то отклик в пустоте молчания сверху. Власти? Никаких официальных заявлений. Научное сообщество? Разрозненные, противоречивые гипотезы. А звон…

Нельсон резко сжал веки, его лицо исказила гримаса. Это было не просто неприятное ощущение – это было физическое давление, тупая, сверлящая вибрация где-то в глубине черепа, за глазными яблоками. Он сделал усилие, заставил себя двинуться вперёд, по опустевшей улице, залитой неестественным пепельным светом. За его спиной оператор плавно вёл камеру, выхватывая сюрреалистическую панораму: застывший транспорт, остекленевшие окна, и в центре этого кадра – чёрное, зубчатое пятно, пожирающее солнце.

– Люди ищут объяснения, – продолжил Нельсон, стараясь, чтобы его речь не сбивалась. – Говорят о вторжении, о божественном знамении, о редчайшем затмении. Но… – Он остановился, указал пальцем в небо. Камера послушно навелась, зумировала. На экране проступили детали: не гладкий диск, а слоистая, сложная текстура. Края тени не были статичны – они совершали едва уловимые, но не природные пульсирующие движения, как лепестки какого-то чудовищного металлического цветка. – Взгляните. Луна так не двигается. Это не астрономия. Это… инженерия.

Объектив снова вернулся к нему. Нельсон уже не потирал виски – он прижимал ладони к ушам, его плечи были сведены судорогой. Боль нарастала волнами, синхронно с усилением того внутреннего звона. Каждый звук его собственного голоса отдавался в голове раскалённой иглой.

– Репортаж… нужно… – он выдохнул, и в этом выдохе слышалось преодоление. Голос, ранее ровный, теперь ломался, в нём проступала хрипота и сдавленное напряжение. Слова давались с трудом, будто их приходилось вытаскивать из трясины нарастающего гула, который вытеснял саму возможность мыслить. – Нужно… просто… зафиксировать. Что мы видим. И что… мы слышим.

Он стоял, согнувшись, пытаясь собрать рассыпающиеся в боли мысли, живое противоречие бездушному, слаженному эфиру, из которого его только что выпустили. И даже когда он выпрямился, его руки, державшие микрофон, не переставали дрожать.

– Космический мусор, задержавшийся на орбите. Правительственный проект по контролю сознания. Сценарий вторжения. – Нельсон перечислял теории с безучастной скоростью, словно зачитывал устаревший список. – Интернет кипел этим первые три часа. А потом… случился сброс. Ровно в 13:47 по Гринвичу. Обсуждения смолкли. Споры затихли. И появилось Это. Теперь любая попытка поиска выдаёт один и тот же результат. Единственная «истина», принятая всеми: тень и звон – это признаки. Но признаки чего? Что такое «Новый Мир»?

Камера плавно отвела взгляд от него, показав улицу. Сюрреалистичную в своей нормальности. Люди шли по тротуарам, несли сумки, ждали автобусов. Ни взглядов, полных ужаса, к небу. Ни шёпота. Лишь размеренные движения и на лицах – всё те же спокойные, идентичные полуулыбки, не достающие до пустых глаз. Мир, из которого вынули панику, как кость из рыбы.

Нельсон подошёл к пожилой женщине, выходившей из магазина. В её сетчатой сумке мирно покоились морковь и лук. Контраст между бытовой деталью и апокалипсисом над головой был невыносим.

– Простите, – его голос звучал хрипло. – Что вы думаете об… этом? – Он бросил взгляд на чёрное солнце.

Женщина повернулась. Её лицо было безмятежным, как у спящего. Она улыбнулась – тот же точный, отработанный изгиб губ.

– Тень на солнце и непрекращающийся звон – это предвестники Нового Мира, лучшего мира, – проговорила она. Слова вышли ровно, без интонации, как отрывок из аудиогида.

Нельсон отшатнулся, как от удара. Он бросился к другим – к мужчине в костюме, к подростку в наушниках, к маме с коляской. Ответ был один. Слово в слово. Та же фраза. Тот же тон. Не вариации, не мнения – цитата. Люди не выглядели загипнотизированными. Они выглядели обновлёнными. Как если бы в их сознание загрузили патч, заменяющий любую рефлексию на готовый, идеально откалиброванный ответ.

У Нельсона перехватило дыхание. Не от паники – от осознания. Он был один. Единственный, кто ещё задавал вопросы. Единственный, в чьей голове звон не становился фоновой музыкой, а превращался в раскалённый бур, ввинчивающийся в мозг.

И тогда он почувствовал тепло. Густое, вязкое, стекающее по шее. Он машинально провёл рукой по мочке уха. Пальцы встретили липкую жидкость. Он отвёл руку перед глазами. На коже, в тусклом свете «затмения», алела густая, почти чёрная кровь. Она капала на асфальт, оставляя тёмные, идеально круглые пятна.

В глазах поплыло. Контуры мира заплыли серой пеленой. Звон взревел, заполнив собой всё – его мысли, его слух, саму материю воздуха. Он был больше не звуком. Он был субстанцией, разрывающей его изнутри. Нельсон закачался, судорожно вдохнул, пытаясь устоять на ногах, пока чёрное солнце безразлично взирало на него с неба, а вокруг, в идеальном порядке, двигались улыбающиеся марионетки Нового Мира.

– Я не… понимаю… – его голос был уже не хриплым, а жидким, булькающим, вытесняемым из лёгких чем-то тёплым и солёным. – Почему… все… видят… рай… в этом… аду…

Он не упал – он осел, как подкошенный колос, колени подломились первыми. Удар о брусчатку был глухим и окончательным. Внутри что-то лопнуло – не метафорически, а с тихим, хлюпающим щелчком где-то в грудной клетке. Сердце, измученное часами чужеродного давления, разорвалось, как переполненный мешок. Последняя судорога прошла по телу, выгнув спину в неестественной дуге, а затем всё обмякло. Он лежал лицом вниз, щекой прижавшись к холодному, шершавому камню. Из его ушей и уголка рта медленно расползались тёмно-багровые ручейки.

Люди продолжали идти. Никто не остановился. Никто не вскрикнул. Их взгляды, устремлённые куда-то в пустоту перед собой, скользили по его телу, как по мусору или трещине в асфальте. Они аккуратно переступали через него, корректируя шаг с той же безразличной точностью, с какой обходили фонарный столб. Он перестал быть человеком. Он стал помехой в навигации, не более того.

В эфире наступила пауза. Не драматичная, а техническая – словно система обрабатывала неожиданные данные. На экране, в высоком разрешении, продолжала лежать неподвижная фигура в потрёпанной ветровке, крошечная на фоне гигантской, чёрной дыры в небе.

И тогда, за кадром, зазвучал тот же медово-безупречный голос ведущей. Без тени колебания, без намёка на сбой.

– Благодарим нашего корреспондента Нельсона Ривза за исчерпывающий репортаж с места событий, – произнесла она, и в её интонации не дрогнула ни одна частота. – Передаём слово коллегам для анализа экономических перспектив в условиях нового светового режима.

Молчание протянулось ещё ровно три секунды. Камера продолжала жадно впитывать детали: разбросанные волосы, неестественный изгиб руки, тёмное пятно, растущее под головой. Мальчик, который всего лишь хотел докопаться до правды.

Затем раздался лёгкий, почти музыкальный клик – звук переключения на идеально подобранный дубль.

И Нельсон исчез. На экране возникли свежие, улыбающиеся лица, готовые говорить о курсах валют и биржевых индексах. Эфир, чистый и беспристрастный, продолжился. Тело на брусчатке осталось лишь немым укором в мире, который научился не замечать смерти.