«Три кашалота». Приговоренные выжить. Детектив-фэнтези. Книга 33
– Нет, это уже на границе света и тьмы! – сказал тихо вслух Сублиматкин. Вздохнув, он заключил: – Воистину любое изобретение человек прежде всего использует для устрашения себе подобных, только живущих подальше от его дома. Да что там изобретения! Даже просто уникальные способности, как у Ванги, например! Да что там способности! Даже и мифы, если они служат интересам спецслужб!.. Вот взять ту же Сибиряночку, что жила в городе Сибирская крепость. Ее считают прообразом жившей в тех местах засекреченной в доме протоиерея Памвона княгинюшки-прорицательницы Маланьи, либо же прототипом превратившейся в ведьму приемной дочери генерал-воеводы Уткина Хириты. Любопытно, что и та, и другая молоденькие особы говорили по-французски, хотя одной из них, Маланье, его не преподавали и практиковаться ей было не с кем. Тут же рождается версия, что она была французской шпионкой и лютеранкой, скрывавшей свое истинное лицо за маской православной девушки в качестве благовидной воспитанницы в семье образцового священника… И, опять же… Что значит – образцового?! Сам Памвон тоже был поставлен сюда, на свой пост, не кем иным, как грозой раскольничьего, сиречь протестантского движения, помощником протоинквизитора Санкт-Петербурга графом Василем Широковым. Для чего? Чтобы служить и попутно фискалить, то есть немедленно сообщать власти, если какой прихожанин на исповеди признается в дурных замыслах против государства, а тем паче императорского двора. Другие краеведы, – рассматривал Сублиматкин поступающие данные от «Сапфира», – по этой самой причине считают его приемную дщерь Маланью «двойным агентом», поскольку ее еще в младенчестве в дом Памвона передал тот же граф инквизитор. Кто-то даже выразил несуразное мнение, что девушке был внушен дар современной прорицательницы Ванги, и только потому, что та будто бы заявляла, что избранницей небес будет девочка, знавшая французский так, будто родилась во Франции! Но таковой французской избранницей уже была Жанна д’Арк!.. Да, все казалось запутанным! «Ну, кто, скажи на милость, в середине восемнадцатого века в Сибирской крепости мог знать о Ванге из двадцатого века? Ах, ну, конечно – прорица-атели!.. Ну, да, ну, да… Как же! Так я и поверил!» – Бормоча все это себе под нос, Сублиматкин набирал на клавиатуре все новые и новые запросы. Один из краеведов со звучным псевдонимом, претендующим на лидерство в своей среде, Кир Кожемяка, – а на самом деле Кирьян Кожемячкин, – пришел к выводу, что девочка, родившаяся за столетия до Ванги у них в Сибирской крепости, и есть та француженка, только, так сказать, «во времени вспять». Абракадабра, да и только! Будто бы долгое время считалось, что у нее, этой девушки, был дефект черепной коробки, незаметно выделялось правое полушарие. Кожемяка для чистоты эксперимента нашел девушек с такой же аномалией у специалиста одной из клиник Вано Ибрагимовича Гуштарова, который был поклонником Ванги, чье имя было Вангелия Гуштерова, и тот всем желающим сравнивал головы своих пациенток с мраморной головой на красивом бюсте Маланьи, сохранившемся в краеведческом музее, работы некоего Филиппа Скитожитова. Снизу бюст имел нацарапанную надпись, что это второй экземпляр, а первый-де передан в один из парков императрицы Елизаветы Петровны, якобы поставленный там на вторую половину своего же тела, которая в том парке какое-то время считалась статуей «Русской наяды-невидимки» – русалки речек и ручьев. По легенде, видимыми у нее оставались лишь те части тела, которые были скрыты прозрачной водой. В парке императрицы нижняя часть тела стояла в зеркале фонтана. Однажды, прибыв с визитом и подарками ко двору под личиной купца и золотопромышленника Данилы Семеновича Саломатина, он, первый золотодобытчик России Иван Протасов, поставил верхнюю часть на эту «Наяду», и пустил слух, что «невидимка» вдруг явила свой полный облик. Прибывшая посмотреть на это творение, как всегда уверенная, что это занимательное представление, Елизавета, пораженная увиденным, попросила немедленно принести сюда стоявший у нее бюст ее собственного образа и сравнила себя с «Наядой». Сходство было столь поразительным, что немедленно было предпринято расследование. Данила Семенович, сделав удивленное лицо, клялся, что это образ одной из девиц, проживающих в Сибирской крепости. Не мог же он, в самом-то деле, сделать слепок с бюста императрицы даже ради такого сюрприза?!.. Сюрприз, как было видно, Елизавете пришелся хотя и по нраву, но вызвал и понятное беспокойство, поскольку таких ее бюстов еще семнадцать лет тому назад было сделано два: один был у нее, а другой должен был теперь находиться в доме предмета ее первых любовных воздыханий, ее камергера, когда она была простой цесаревной, а ныне занимавшего пост губернатора Малороссии Бутурлина. Она поинтересовалась, не знаком ли с ним Данила Семенович, может, это Бутурлин сподвиг его на такую «невинную шалость». Но купец клятвенно стоял на своем, хотя и сам не мог понять, как правая височная сторона у бюста Наяды могла иметь в точности такой же, слегка более выпуклый рельеф, как и на бюсте императрицы.
Отчего-то такая странная деталь будто бы подтверждалась краеведческими сведениями. В любом случае, отметая легенду о сходстве Маланьи с Елизаветой, Гуштаров ни с того, ни с сего сделал свое независимое ошеломляющее заключение, что будто бы Сибиряночка, имеющая такой же «височный признак легкой выпуклости», могла быть наполовину мужчиной! Причем, – говорил он, – таковой же могла быть и Ванга, которая мало занималась сердечными делами, но была больше озабочена будущим человеческой цивилизации. В ответ на это профессор подвергся нападкам, а поведение «его Ванги» списали на фактор сотрудничества прорицательницы с работавшим на нее институтом болгарских спецслужб. Кто-то договорился до того, что женщины с особыми способностями произошли от доисторической Люси. Защищая свою позицию, Гуштаров советовал приходить к памятнику Сибиряночки с сахаром, как шли с ним к Ванге, чтобы получить пророчество о рождении своих детей еще за полтора года до этого срока, утверждая, что Ванга это точно умела. Еще он заметил, что у них в городе жила и гадалка Глафирья, которая нагадала Елизавете Петровне, что она станет императрицей за семнадцать лет до того, как это свершилось, причем что в это время у Елизаветы уже будет дочь, которую она, дескать, родит от денщика своего отца Петра I Александра Бутурлина: его она, когда он стал камергером ее, цесаревны, двора, она романтично любила, об этом сохранились ее любовные письма. Правда, вторая часть пророчества о дочери не сбылась. Но как только Елизавета пришла к власти, то тут же сделала своего любимого правителем Малороссии… Так, что еще?.. В начале двухтысячных годов над памятником Сибиряночки прошла тяжелая черная и необыкновенно длинная, как полоз, туча и пролила какой-то особенно холодный и плотный дождь, в котором были замечены морские организмы и даже маленькие рыбки. Шли слухи, что это Гольфстрим решил проложить один путь по небу и достиг Присибирья. Тут же нашли пророчество: «…И в тот год люди изменятся, и над Сибирью прольется холодный дождь». Вслед за этим, видно, уже сходящий с ума Кожемяка неоднократно со страниц газет повторил пророчество: «Чужое солнце будет освещать землю, придут гости с другой планеты, но все спасутся». При этом рядом печатали и советы, как воспитать злых тещ: «А пока у кого есть голос, надо звонко петь в березовой роще, и у кого в палисаднике трава-здравица, рвать ее в тени и отправлять родственникам в Москву. А у кого будущая теща против брака своей дочери, для той набрать воды от черной тучи в целлофановый пакет, перевязать серебряным шнурком и двенадцать раз пронести над головой данной тещи. Особенно это эффективно для того, кто, скажем, зубной врач, стоматолог или дантист, и ему достаточно пронести мешочек только раз. И не было нужды вообще в этой манипуляции у того, у кого, как и у Ванги, в огороде росла «трава-здравица»: такая, какую она сама рвала и давала главе СССР Леониду Брежневу для его заболевшей тогда семилетней внучки…»
V
– Ну, побаловались, и будет! – сказал себе Сублиматкин, помня о работе. С утра, как только зашел к себе в отдел, он приступил к изучению материалов о жизнедеятельности первого золотодобытчика России Ивана Протасова. Тот сейчас под личиной купца Данилы Семеновича Саломатина заехал в свою резиденцию в Сибирской крепости, наплел новых интриг, едва ли не соблазнил стать сообщницей в тайных помыслах дочь воеводы Хириту. В квартирантах у него оказались сорокалетний незаконнорожденный сын Петра I Иван Рюриков и должный было сопровождать его к месту сбора новой Камчатской экспедиции капитан Эполетов. Первый во время богослужения в честь провозглашения престолонаследником голштинского внука Петра Великого вдруг посчитал это несправедливым и открыл свое царское происхождение генерал-воеводе, за что сейчас же был препровожден в крепостную тюрьму. Второй, Эполетов, видя такой оборот, от растерянности, ища помощника среди дворян, готов был довериться первому подвернувшемуся под руку офицеру, и им стал поручик Юрий Икончев – сын протоиерея Памвона, и он же бравый офицер и жених Хириты, привезший воеводе некоторые инструкции из Санкт-Петербурга.
Все это было интересно само по себе, но ознакомившись с материалами совещания у полковника Халтурина, на что имел право каждый руководитель любой службы и где несколько раз произносилось имя капитана Эдуарда Эполетова, Сублиматкин углубился в текст с большим рвением. Существовала вероятность, что так или иначе, а капитан укажет на следы, ведущие к драгоценностям.
«… – Обстоятельства службы надолго разлучили нас, меня и того, о ком я поведаю, – все больше раскрывался Эполетов перед Икончевым, пытаясь вовлечь его в свою интригу, – писал неизвестный автор летописания жизни Ивана Протасова, в котором нашлись свои главы и о его интригах с Эполетовым. Пока же, всего лишь сняв квартиру во флигеле купца, Эполетов доверился только Икончеву. – И все это время я молил бога об одном, – рассказывал он, – чтобы не уйти раньше времени в иную реальность, как несчастный капитан-командор Иван Иванович Беринг, чтобы успеть передать моим товарищам и, быть может, прежде всего государыне Анне Иоанновне то, что я должен был им передать – сведения о камчатских сокровищах. И не мыслил я, что наступит тот час, когда один из офицеров, направленный на Камчатку, откроется мне в Сибирской крепости и окажется тем, о ком еще на смертном одре мне на ухо шепнул государь!
Икончев от такого заявления оторопел.
– Да, мы сблизились с ним здесь, в Сибирской крепости, условившись заранее, что я провожу его далее на восток, и прибыли сюда каждый по своему пути точно в назначенный день. Это, казалось, предвещало чудесное продолжение нашего сотрудничества… Хотя с некоторых пор, со времени моего знакомства с некими высшими потоками, вьющимися как змеи в небе и под водой, – об этом я как-нибудь расскажу вам еще, – у меня установилась с ним прочная связь, и я уже не сомневался, что он поможет мне и впредь легко и беспрепятственно следовать в его русле. Но увы!.. Произошел сбой!.. А впрочем, как не решить, что для того и вовлек меня поток в свое русло, чтобы вершить великие дела?!.. Сегодня утром, когда мой товарищ совершил шаг, стоивший ему заточения и, может, погибели, в том я еще чувствовал свою вину – вину перед ним, перед богом, и перед… – Эполетов встал и торжественно произнес, – и перед отцом и покровителем нашим – Петром Великим. Но теперь я понимаю, что тот поток, который я принимал за природное явление, есть поток моей судьбы, поток преображения России! Да, да! Ибо только теперь я понял, кому завещал государь, когда сказал: «Отдайте все!..»
Перед лицом этой памяти Эполетов торжественно поднялся.
Поручик онемел от того, что слышал о каком-то чудесном «потоке-змее», но более от посвящения в столь великую дворцовую тайну. Невольно рука его совершила на груди крестное знамение. Он тоже машинально привстал.
Затем они оба медленно сели.
– Итак, повторяю я, в свое время до слуха моего донесся слабым шепотком отголосок великой тайны, и тогда еще слишком невероятной казалась она, чтобы в ней мог не усомниться любой трезвомыслящий ум. Но с некоторых пор картина ее, включая тайну врученных мне же величественных сокровищ древней Америки, оказалась в моих руках…
Икончев не заметил, как ноги сами подняли его, шея вытянулась, и он замер с открытым ртом.
– Итак, речь идет об императорском сыне! И теперь, как я полагаю, – вот отчего я говорю о потоке, ибо великое не совершается без чудес, – я должен помочь этому избраннику до конца, ибо прежде не искал его, дабы скрыть от него завещание отца, чтобы не подвергать опасности его драгоценной жизни. Характер же его, этого избранника небес, который он проявил сегодня, заявив о своих правах на престолонаследие, бесспорно теперь указал на верность избранной мной стратегии: открыться перед ним, когда эти богатства в самом деле понадобятся ему. А богатства эти существуют!
Юрий видел, как ноги вновь дрогнули у капитана, и он вновь хотел подняться, как статуя, олицетворяющая могущественного ключника несметных сокровищ, но он удержался, тогда как Юрий вновь невольно встал, и рука его потянулась расслабить пуговицы. Его бросило в жар, стало труднее дышать. Он понимал, что может узнать только то, в чем капитан позволит себе открыться, – а Эполетов и в самом деле имел тайное предписание представителя двора императрицы опекать Рюрикова, как важнейшую особу, лишь поначалу не зная, кто она есть, – но он уже не имел сил отказаться от той части вознаграждения, которую ему посулила судьба, которая и в самом деле могла быть сущим богатством.
– И вот вчера, едва мы оказались с ним в этой комнате, не прибирая вещей, не наводя порядка, наедине и в тайне мы поведали друг другу свои сокровенные тайны. Теперь в заточении, ожидая развития событий, он, по крайней мере, знает, что несметно богат!.. – Далее Эполетов с большим усилием сдержал себя, чтобы тут же не произнести следующее, что через несколько минут было представлено к сведению генерала Бреева, пройдя фильтровку цифровых систем. Это были следующие мысли Эполетова: «Оказалось, что он, Иван Рюриков, уже давно знал о своем действительном происхождении; о чем ему поведала его же родная мать, когда ему исполнилось шестнадцать лет. «Не маэора Рюрикова ты сын, но императорский!» – сказала она ему. И открылась, как в Белеве городе Петр, «осматривая городские береговые строения, велел маэору отбыть на дежурство, и пребыл с его женою, и зачала она от него, а родив сына, по желанию императора, нарекла Иваном». И что Петр потом не сразу забыл ее, а писал тайные письма!..»
Эполетов представил, – а Сублиматкин даже воспроизвел это в зримой картинке, – как поручик Икончев, услыхав это, в третий раз невольно привстал на стуле, на этот раз не выдержал и, прикусив губу и сжав кулаки, стал ходить из угла в угол. Жару телу, душе, сердцу, сознанию, казалось, прибавило место у печи. Наконец, решительно схватив стол за крышку по обеим его сторонам, он без ведома хозяина поставил его ближе к окну. И там сел, уставившись на Эполетова взглядом, в котором к изумлению, испугу и торжеству обладания тайной уже примешалась и та адская умственная работа, которая ставила на кон его прежнюю спокойную жизнь и новое неведомое, но, быть может, блестящее яркое будущее при дворе. Он, кажется, на время потерял способность соображать и всецело понимать собеседника. Эполетов, принимая эту реакцию за экстаз предчувствия невероятных приключений, понимающе сделал паузу. Знал бы он, что опять же чудесным образом делал сейчас ставку на того, кто к этой тайне уже был причастен через его отца, батюшку Памвона Икончева!..
VI
Выслушивая капитана Эполетова, Юрий Икончев подумал о том, что в могучем потоке превратностей судьбы встречаются и пороги, и водопады, и даже таинственные тупики, когда поток реки, резко мелея, наконец, весь будто бы проваливается под землю либо для того, чтобы вынырнуть где-нибудь, либо уже навсегда исчезнуть из глаз людских. Он не мог не спросить себя и о том, какой силе обязан он обстоятельству, что также был посвящен в часть этой тайны, еще с тех пор как научился читать и понимать взрослых. Он давным-давно тайно прочитал дневник своего отца, батюшки Памвона, как тот, служа со своим отцом в Белеве городе, встречал и благословлял крестным знамением приезд в город молодого тогда царя-батюшки и даже был удосужен его внимания для мимолетной беседы. И как отец Памвон, тогда еще молодой служка, подросток, записал в свой дневник, что был свидетелем, как царь вместе с капитаном, быстро произведенном в «маэоры», Рюриковым ходил по городовым строениям, слышал о намерениях государя сыскать там старинный то ли княжеский, то ли татарский клад золотых монет, и освятил много тех строений к началу утра, а когда утомленный возвращался на покой, то увидел царя, прощающегося с женой капитана, у ее же окна… Это была прекрасная женщина, и в дневнике батюшка называл ее «солнцем, взошедшим в сердце императора», и писал, как целовал он ее и клялся никогда не забыть эти чудесные места, не оставляя их и по надобности поиска чудесного клада.
Позже батюшка, посвященный в такие секреты, поехал искать новой заслуженной ласки к царю в строящийся Санкт-Петербург, оказал какую-то важную услугу протоинквизитору графу Василю Широкову, будто бы спасши его раненного племянника от смерти после дуэли, получил рекомендацию от Синода и, в конце концов, из простого священника сделался настоятелем церкви в скромном сане протоиерея в Сибирской крепости…
Сублиматкин, следивший за действиями, а также, снарядившись в специальный наушник-шлем, и за мыслями Икончева, немало удивленный и даже озадаченный столь высокой осведомленностью в тайне молодого поручика, в то же время вслух вопросил:
– Да, поручик, надо признать, что, слушая капитана, теперь ты связал концы разорванных нитей истока великой интриги и развернувшегося в Сибирской крепости на твоих глазах ее драматического следствия. Но это отнюдь не финал драмы! Ты надеешься на ее благополучный итог? И это справедливо! Но ты, Икончев, – самодовольно и не без ревности рассуждал Сублиматкин, – не знаешь, что вместе с новой должностью твоему батюшке была передана также и одна великая тайна – девушка знатного рода, на воспитание… И что эта девушка – прежняя твоя любимица «сестренка», а теперь уже плод твоих воздыханий – Маланья!
Заговорив вслух, замерший у монитора с наушниками на голове, Сублиматкин почувствовал, как ему постучали по спине; и, недовольно обернувшись, он увидел с приложенным поперек губ пальцем оператора лейтенанта Сергея Свирилева, настраивавшего свой прибор и потребовавшего исключение всех лишних шумов, Сублиматкин все понял, кивнул, плотнее сжал губы и продолжил работу…
В ту же минуту работавший на испытании своего прибора «Огневидный» инженер капитан Выжбоев, также занятый анализом происходящих на его глазах исторических событий в Сибирской крепости во флигеле Ивана Протасова, прячущего свое прошлое под личиной купца Данилы Семеновича, самодовольно подумал: «А вот здесь в отношении знаний поручика ты, капитан Макс Сублиматкин, ошибся. О тайне происхождения Маланьи этому молодому господину уже очень многое стало известно, когда он невзначай в ее спальне заглянул в тайник, оказавшийся под плитой подоконника… Он узнал там то, о чем, быть может, никогда не собирались делиться с ним ни отец Памвон, ни преподобная матушка его Евдокия…»
…На какое-то время Эполетов сам ушел мыслями в прошлое, – читал далее Сублиматкин, – и вдруг признался:
– Каким же все эти годы я был слепцом! Я не желал ворошить прошлого, не искал раскрытия тайны: где он, сын императорский?.. А он все это время, несомненно, ждал законных чудес, неведомых покровителей, по справедливости рассчитывая, что отец его, Петр Великий, имел ему верных слуг. А вместо их решительных действий дождался лишь только унылой службы лейтенантом и долгой опасной ссылки, а между тем служба на Камчатке – не место для такого человека, каковым он уродился. О, он достоин большего!.. Вы еще узнаете его! До сих пор моя маркитантская миссия состояла в том, чтобы, следя за охотой и торговлей местных мелких народов, при всех случаях содействовать экспедициям освоения тихоокеанских земель. Я не могу доверить вам точной служебной тайны, как и своих чувств, заставивших меня принять Камчатку частью и моей личной привязанности к женщине, нашей с нею совместной жизни… Впрочем, вам однажды пришлось бы выслушать все и об этом, если бы вы приняли в том, что я предлагаю вам, самое деятельное участие.
– Да, разумеется, мне уже и теперь не безразлична ваша судьба, но… пока еще так, как может быть интересна лишь летописцу удивительных приключений либо следователю дознавателю по уголовному делу, когда важны даже самые малые детали. Но я, не имея ни первой и ни второй озвученной цели, все же всем сердцем желаю вам всяческого успеха. И если к тому же он каким-то образом в самом деле касается той экспедиции, которая достигла Аляски и других американских берегов, чтобы, как в свое время Кортес, наполнить трюмы своих судов золотом древних индейцев, то было бы неразумно не выслушать всей истории до конца, чтобы… – Юрий остановился, не закончив фразы. В это время капитан важно и медленно, в подтверждение его догадки кивнул отягощенной великими заботами головой. И закончил за Юрия его фразу: – То есть вам важно до конца уяснить для себя и суть, и верхнюю планку моего предложения?
– Она вами изначально должна была быть поставлена высоко. Простите, господин капитан, – упрямо заявил поручик, видя, как нахмурился его собеседник, – теперь я должен был здесь прежде всего уладить одно свое важное дело. Но вы прежде этого, – что предполагается из ваших слов, – намерены отправить меня в рискованное и, я бы даже сказал, смертельно опасное путешествие. Да еще в загадочной струе неизбежного! Я не фаталист! Да, мне открывается смысл ваших признаний, что ваша судьба попала в молох ужасного и уже безостановочно движущегося потока. Но ведь я – не вы, и моя миссия, быть может, совершенно в ином!..
Ответом ему был самый насмешливый взор.
– Хотя, да, вы правы, – вынужден был признаться Юрий, ужасаясь могучим невидимым силам – потокам, струям, вихрям и прочим, все же понесшим его по своим волнам, – по вашему разумению, раз уж я здесь, моя судьба уже сливается с той, из которой лично вам нет никакого иного выхода, как только полностью ей подчиниться…
– Так и есть: думаю, что в эту ловушку вы угодили совсем не напрасно!
Юрий попытался противиться, словно набивал себе цену.
– Полагаю, что могу с вами поспорить. Сведем баланс! – твердо сказал Юрий. – Я поссорился на церковной площади с грубым конным наездником, и вы предложили мне свои услуги, готовый стать даже и секундантом. Вы, приведя меня сюда, тем самым лишили возможности свидеться с дамой, которая в этот вечер, возможно, даже еще и сейчас в нетерпении ждет моего визита. Вы посвятили меня в свою тайну, но, простите, ведь я имею возможность распорядиться ею так, как мне угодно, перед тем вам ничего не обещая!.. А нет клятвы – нет и обязательств!
VII
За этим выпадом Эполетов увидел, что, наконец, настала та важная минута, когда офицер начал торговаться. Это было справедливо; и то, что при этом молодой человек чуть смутился, угадывались его обширные честолюбивые мечты. В краешках губ капитана мелькнула едва заметная и, к счастью, ускользнувшая от поручика усмешка. Но все же, понимая, что сам уже торгуется, поручик, чуть покраснев от чувства стыда, добавил:
– Простите… дело, конечно, не в том, опасно ли предприятие. Но согласитесь, что я могу потребовать уже прямо сейчас, а не в будущем, – подчеркнул он, как бы намекая, что пока еще не получил доказательств для своего обогащения и возвышения, – вашей помощи, ибо и мне надо закончить одно неотложное дело. Ведь вы не забыли о нем? Возможно, нам стоит прежде потребовать сатисфакции и покончить с дуэлью? Меня бросает в ярость от мысли, что он где-то, узнав меня, вновь презрительно захохочет и теперь уже прилюдно оскорбит. Дуэль, либо пусть извинится… не передо мной, а перед дамой! Да, да, как это и подобает настоящим дворянам!
– Полноте вам, Икончев, – остановил его пафосный выпад, пряча усмешку, Эполетов. – Придется свести наш баланс иначе. Во-первых, вас привело сюда любопытство и, как военного, немалое любопытство! Во-вторых, теперь вы точно знаете о том, что я в самом деле намерен разделить с вами наше богатство и славу. И, в-третьих, вы уже понимаете, что в сравнении со всем этим вы должны немедленно похоронить даже всякую мысль о сатисфакции, о дуэли. Как говорится, не царское это дело! Вы можете быть элементарно ранены и даже убиты, а этого никто, а тем более история, не оценит. И уверяю вас, уж она-то точно осмеет вас и ославит на весь свет, если из-за этакой щепетильности вы не спасете своего императора.
– Императрица Елизавета, надобно вам твердо помнить, на троне законно!