Ожившие по ошибке
Неподалёку между мальчиками развернулась целая драма; трое младшеклассников вели ожесточённую битву за сотки. Мальчишка турецкой национальности по прозвищу «Таркан» (в честь популярного европейского певца) рискнул сыграть на последние фишки; и проиграл. Два русских мальчугана, не скрывая злорадства, хохотали, тыча в него пальцами.
— Отдай мои сотки! — Таркан вскочил, и глаза его горели неистовым огнём.
Два старшеклассника инстинктивно схватили его за плечи, пытаясь удержать.
— Неа, — лениво протянул один из соперников, демонстративно перебирая фишки.
— У тебя уже 100 соток! Отдай мои!
Русский мальчишка, застигнутый безумным взглядом противника, сначала нервно сглотнул, потом быстро взял себя в руки:
— Я отдам, если ты отдашь деньги на завтрак. Согласен?
— Даже сейчас жадничаешь! — прошипел Таркан, и взгляд становился всё безумнее. – Отдавай мои сотки.
Но русский мальчишка, сохраняя хладнокровие, твёрдо произнёс:
— Дай слово, что отдашь деньги на завтрак. Перед всеми.
И лицо Таркана теперь исказила мучительная борьба. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем он выдавил:
— Даю слово. Отдай сотки.
- Скажи – Клянусь. – приказал русский мальчишка.
Таркан уже еле дышал, он так и хотел ударить по чему ни будь рукой, чтобы успокоиться, но из последних сил усмирил ярость и снова выдавил:
- Клянусь. Отдай сотки.
В этот момент, из-за угла появилась Скелет-Татьяна. Она выпорхнула из раздевалки, словно балерина, в белоснежной футболке и чёрных спортивных шортах. Её появление было подобно удару колокола; вся атмосфера затихла.
— Товарищи, это что такое?! — прозвучал голос Скелета-Татьяны. — Это урок физического труда! Я пожалуюсь директору на вас! Вы абсолютно не формируете дисциплину и командную работу!
Физрук стоял так, будто сам превратился в младшеклассника.
Одна из девочек-младшеклассниц, которой эти слова пришлись по душе, весело подпрыгивая на скакалке, воскликнула:
— Да, да, теперь у нас снова будет физкультура, наконец!
И вдруг случилось нечто неожиданное: Скелет-Татьяна издала странный звук, напоминающий писк неисправного робота. Её тело на мгновение застыло, словно зависший компьютер. Она не отрываясь смотрела на девочку со скакалкой.
— Что она таращится? — невинно поинтересовалась малышка, перебрасывая скакалку.
В следующее мгновение Скелет-Татьяна рванулась вперёд с ловкостью пантеры, выхватила скакалку и… начала прыгать! Причём не просто прыгать, а исполнять настоящий театральный номер. И её голос взмыл ввысь:
— Я любовь свою нашла, я полсвета обошла! Под собою ног не чую …
Затем, не сбиваясь с ритма, она добавила с театральным пафосом:
— Бейбутов, АХ- Бейбутов!
Детишки смотрели на неё, разинув рты. А Скелет-Татьяна продолжала скакать, и из её костяных губ лилась некая информация, которую она будто смаковала:
- Товарищи, в далёкие 40-ые, фильм «Арши мал алан» и голос Рашида Бейбутова стали светом на фоне войны и разрухи. Да-да, девочки по всей стране нашей, от Москвы до Баку, прыгали со скакалками во дворах и пели его песни из чудной картины. Ах ты, моя дорогая, ааххх золотая!
Прокатился недоумевающий шёпот по толпе. Побледневший физрук решил прокомментировать происходящее для своих подопечных:
— Это, кажется, модуль сороковых годов, культурное наследие, ей конец …
- ХОЖУ ПО ДВОРАМ! - вылетело звонко и громко из костяного рта Татьяны, будто волной счастья, и будто пронеслось по всем дворам поблизости; кажется, одна из бабушек, высунув голову из окна, где-то там, недалеко от школы, и разглядев Скелета-девочку в школьном дворе, соприкоснулась с этим сладким и пугающим током так сильно, что теперь побоялась того, что эта "Костяная-Девочка-Бейбутов" будет ходить и напевать мимо её дома.
Потом физрук рискнул обратиться к Скелету, и приблизившись, пролепетал осторожно:
- Эм … да, Бейбутов, свет нашего детства. - и увидев, что Татьяна совсем не реагирует, вскинул руку и добавил шутливо и чуть раздражённо: - там полно дворов девочка, иди и ходи. Верни мне скакалку, пожалуйста.
И тут Скелет-Татьяна резко прекратила все движения, и снова замерла, словно отключившись. Затем снова раздался писк, и она «ожила», и послышалась ровная речь:
— Прошу прощения, технический сбой, объект: Рашид Бейбутов! Так, урок сегодня провожу я. Друзья, начинаем с разминки: бег и приседания!
***
В то же самое время «сбой» произошёл со Скелетом-Георгием на уроке рисования. В момент, когда звонок прозвенел, и класс испарился в мгновении ока, Скелет остался на месте. Его костлявая рука продолжала наносить краски на холст, - и наносить очень плавно, почти гипнотически, с мастерством; его кисть слишком профессионально скользила по холсту.
Учительница просто растерялась, заметив неподвижного Скелета; её глаза расширились, а пальцы нервно сжали край стола. В голове у неё проносилось: «Что делать? Подойти? Как обратиться к роботу? Но ведь это же подросток… вроде бы…»
Затем она громко произнесла, несколько раз:
— Урок окончен! Урок окончен!
Но никакой реакции, Скелет-Георгий был словно полностью поглощён своей картиной; его череп слегка был наклонён, глазницы устремлены на холст в полной неподвижности.
Тогда учительница медленно стала приближаться к нему; её шаги были почти бесшумными, как у кошки; ею овладело любопытство, смешанное с тревогой. Она внимательно наблюдала за движениями Скелета, за тем, как точно и выверено он наносит мазки. И вот, добравшись до холста, она увидела… Школу? Да, похоже, это была школа имени Пушкина, но в какой-то невероятной симфонии жёлто-синих оттенков, будто художник смешал рассвет и грозовое небо. Школа словно уплывала в ветру; её контуры дрожали и переливались, как мираж в пустыне. Женщина вытаращила глаза на картину, - нарисованное здание казалось одновременно знакомым и чужим, будто существовало в другом измерении; крыльцо школы почему-то изгибалось, и очень плавно, а крыша вся терялась в вихре красок.
— Что… что ты рисуешь?! — не выдержала женщина и её голос дрогнул. Она инстинктивно отступила на шаг, будто боясь, что картина оживёт.
— Если это наша школа, так изобрази её реалистично. – добавила она.
И тут, череп скелета повернулся к ней, и словно так же плавно, как и извивалась школа на картине, и учительнице на мгновение показалось, будто за ним действительно двигалась сама реальность; и будто тени чуть поплыли на стенах, а воздух начал сгущаться, как сироп.
— Я рисую школу так, как она выглядит на самом деле, — произнёс Скелет ровным, механическим голосом, но в этом голосе почувствовалась чьё-то далёкое эхо, и его челюсть слегка щёлкнула, подчёркивая каждое слово.
Учительница сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.
— Но она плывёт?! — прошептала она, не отрывая взгляда от холста.
— Так вы её видите всю жизнь иллюзорным восприятием. А так школа выглядит из Вечности.
Скелет поднял костяную руку, также плавно и красиво, и костяным пальцами, как дирижёр, покружил у картины, будто пытаясь унести учительницу прямо туда, во двор школы на картине.
- Наша школа имени Пушкина, в реальности, выглядит именно такой, плывущей в вечности. Это реальность, если бы вы могли увидеть из вечности! — Скелет сделал паузу, его глазницы кажется чуть блеснули в тусклом свете лампы. — Вы живёте в мире теней, принимая их за истину.
И стоило Скелету это произнести, как раздался пронзительный «писк», короткий, режущий слух. Женщина вздрогнула, и будто очнулась от гипноза, в который попала от голоса Скелета-Георгия. Затем, Скелет произнёс:
— Тысячу извинений, произошёл технический сбой! объект — Винсент Ван Гог.
Тут голова молодой учительницы чуть закружилась. Ван Гог? Пытаясь осознать услышанное, она присела на край парты и прижала ладонь ко лбу. Класс вдруг показался ей тесным и душным, а стены давящими, как будто сама реальность захотела обнажить свою истинную природу и уже начала трещать по швам.
«Так кто видит школу реально, — я или Ван Гог?» — эта мысль начала пульсировать в её сознании, как назойливый ритм.
Когда учительница уже отходила от школьного здания, событие со Скелетом и Ван-Гогом всё ещё не давало покоя, и те же вопросы крутились: «Кто видит школу правильно - я или Ван-Гог? Как выглядит школа в действительности? Неужели моё восприятие лишь иллюзия?»
Внезапно учительница остановилась как вкопанная, она упрямо перестала шагать. Школа осталась за спиной, а в душе вспыхнула решимость: разгадать эту тайну здесь и сейчас, или дорога домой, похоже, окажется неодолимой.
И в этот миг что-то изменилось. Ощущения её стали нарастать, словно открылись новые органы чувств; неловкие мысли о мнении окружающих растворились. Она вдруг осознала: никогда прежде не стояла вот так, в тишине школьного двора, не вслушивалась в его дыхание, не замечала игру света на стенах здания, не ощущала саму суть этого места.
Теперь школа была за спиной, но не как неодушевлённый объект. Спина буквально чувствовала её присутствие; здание будто протянуло невидимые нити, связав их воедино, и тогда случилось нечто невероятное: когда чувствительность достигла апогея, дыхание учительницы изменилось, и волна гармонии прокатилась по телу. В этот миг, время обнажило свою истинную природу — искусственность, хрупкую конструкцию, которую можно разобрать по винтикам. Глаза перестали быть главным источником информации. Учительница больше не видела — она ощущала. И она ощущала то, как теперь, школа плыла за её спиной, точь в точь как на той картине; здание размягчалось, как воск под солнцем, теряя свои жёсткие контуры, и кажется, уже летело, и будто растворялось в небе, и сливалось с кронами деревьев и впитывалось в землю. Границы исчезали; мир превращался в единое полотно.
Женщина не стояла, а словно чуть плыла, и чуть летала на месте, и сколько жизни было в этом ... Руки её двигались сами по себе, это были почти танцевальные движения. Ветер словно хотел нежно унести её, лаская кожу, и словно чуть приподнимал её, будто уже отрывал её туфли от асфальта, - но был ли он реален, или существовал только в этом изменённом восприятии?
Разум женщины уже полностью сдался, глаза закрылись, лицо расслабилось, отражая абсолютное понимание с едва заметной, скользящей улыбкой.
В этот миг она познала Ван-Гога, познала истинную школу: не кирпичи и окна, а сущность, уходящую корнями в Вечность.
Женщина и не знала, что пробыла в этом состоянии считанные секунды. Её руки медленно опустились, словно сам ветер их осторожно вернул на место, - и потом, постепенно её восприятие вернулось к привычному руслу. Женщина приоткрыла глаза, - страха не было, только тёплая волна благодарности. Она поняла: Ван-Гог приоткрыл для неё завесу истины, воспользовавшись проводником Скелетом, и эта истина навсегда изменила её взгляд на мир.
Глава 6. Надежда
К концу учебного дня, учительница Екатерина Гусева, та, что могла сама отчитывать директора, резко вбежала в кабинет Козловского, который, на этот раз, решал сканворды «Крот», или же поддался разным тёплым воспоминанием, просто держа перед глазами газету.
- Ох, слава богу! - воскликнула Гусева, намекая на отсутствия сигареты и дыма.
Козловский привык к её выходкам и лишь тихо улыбнулся про себя.
- Так, Семён Михайлович, так уже не пойдёт, - продолжила женщина, - ваши эти роботы переходят границы. Мне самой им их функции напомнить?
- Дорогая их функции – наводить порядок, плавненько, аккуратно …
- О-о-очень плавненько. – громко перебила Гусева. – Настолько плавненько, что моя Алёна уже рыдает …. Они напали на неё прямо на перемене, вы несёте за это ответственность? Или мне обратиться в …
- Что значит напали? – вздрогнул директор.
- Моя ученица вышла на перемену в хорошем настроении, вместе с девочками подтанцовывали под Бритни Спирс и ….
- Опять эта дурацкая школьная песня? – отрезал Козловский.
- Послушайте, дурацкая ни дурацкая, Алёна имеет право слушать то, что ей нравится, и между прочим, вся страна слушает …
- Школа вам не дискотека чтобы плясать Бритни Спирс в коридорах, и ни место для этих – бэйби, бэйби … ясно? Роботы сделали замечание, и правильно сделали, не слушаются нас, пусть получают от роботов, сами доигрались … и между прочим, со следующей недели, без школьной формы чтоб не приходили, роботы меня уже предупредили об этом, я говорю мягко, пока не хочу отдавать приказы, так что будьте добры, мягко объясните ребятам, - белый вверх, чёрный низ, - никаких джинсов и ….
Козловский не договорил, потому что дверь с шумом захлопнулась, и так бывало всегда, когда нервы Гусевой сдавали. Но директора это никак не обижало, особенно сегодня, при хорошем настроении, и он снова погрузился в газету, или же в очередные воспоминания о семейных пикниках; а также он готовил себя к интересному событию:
Сегодня после уроков намечалось выступление учеников в актовом зале, и среди них, конечно же, наши роботы-скелеты …. Интересно, что они приготовили?
***
Актовый зал школы имени Пушкина.
На сцене сменялись привычные номера: кто‑то отчаянно пародировал поп‑звёзд, кто‑то выдавал плоские шутки с нарочитым смехом в конце. Чаще всего, зал взрывался хохотом — особенно первые ряды, где сидели старшеклассники. Учителя же, те кто сидели в зале, и те, что выстроились вдоль стен, морщились, переглядывались, а директор Семён Козловский, недовольный, то и дело поглядывал на часы.
И вдруг — тишина.
На сцену вышел Скелет‑Дмитрий. Вышел не спеша, с той особой выправкой, что бывает только у тех, кто помнит, как стоять «смирно» по уставу. Он занял центр. В зале возбуждённо зашептались: что ещё придумает этот странный робот‑подросток с холодными металлическими суставами и глазками …
Любопытство в зале ощущалось уже физически. Ещё секунды две … и …
— Поёт Муслим Магомаев, — произнёс Скелет ровным, почти ритуальным тоном.
В задних рядах две девчонки — Дарья и Вика, обе в клетчатых юбках и с пирсингом в носу — недоумённо переглянулись.
— Это чё, турецкий певец? — шёпотом спросила Дарья, нахмурив подведённые брови.
— Да вроде русский… но кто это?
- Встал как - космонавт! – добавила Дарья.
Девчонки обменялись вопросительными взглядами.
Скелет‑Дмитрий замер. Его поза вдруг изменилась. Плечи расправились, голова чуть приподнялась, взгляд устремился вдаль. Он словно видел не задник сцены, а бескрайние просторы. И тогда раздался голос. Не его. Голос, который знали все. Голос, от которого у целого поколения замирало сердце, наворачивались слёзы. Голос легендарный; такой, что вызывал обожание от маленьких детишек до старцев; такой, с которым росли, жили и любили …
«Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома…»
Зал оцепенел. Учителя, только что ворчавшие на безвкусные номера, вдруг изумлённо выпрямились. Директор, до этого нервно теребивший край пиджака, медленно опустил руку, и в его глазах что‑то дрогнуло.
Скелет пел, и казалось, не имитировал, а жил этой песней. Каждый оттенок, каждая пауза, каждое вибрато, всё было тем самым - гениальным, от которого мурашки шли по коже; тем самым – вселенским. А когда зазвучал припев, произошло нечто колоссальное.
Первая поднялась учительница литературы, пожилая женщина с седыми кудрями и в очках с толстой оправой; лёгкая дымка застлала линзы, словно само дыхание чувств коснулось холодного стекла. У неё задрожали пальцы, испачканные мелом, но она не замечала этого, сжимая плечо соседа. За ней вскочила другая, она всхлипнула, вытерла угол глаза и тихо, сначала неуверенно, а потом всё громче, подхватила:
«Надежда — мой компас земной, а удача — награда за смелость…»
За ней запела завуч, потом ещё одна учительница, потом директор, и заражение пустилось по залу. Теперь творилась некая магия, но идущая от души, и эта мощная и тёплая энергия вызывала у подростков ощущение некого сна; им мерещилось, что всё в тумане. А взрослые вставали, обнимали друг друга за плечи, пели, и в их глазах была не просто ностальгия, а горечь и радость одновременно. Они видели не робота и не скелета с металлическими суставами. Они видели самого Магомаева. Те школьники в первых рядах, которые ещё пять минут назад хихикали над пошлыми шутками, продолжали смотреть на сцену с растерянностью, почти страхом. Эти стены зала, они будто давили на них своей торжественностью; их колени предательски дрожали, отбивая едва слышную дробь по паркету. И только Борис Макаров созерцал Скелета, и ему вдруг показалось, что за Скелетом простирается синее море, далёкое-далёкое; а быть может это ни море, быть может это синие московские метели, и милые усталые глаза москвичей, с которыми Борис вдруг ощутил связь? Он один во всём зале смотрел на сцену с немым восхищением, словно этот инопланетный зов был единственным, что он по-настоящему ждал услышать, и теперь образы сами наполняли и окутывали его, словно обнимали; его зрачки расширились, жадно впитывая каждое вибрато. А для остальных же воздух стал липким и тяжёлым, будто из него выкачали весь кислород; каждая секунда здесь ощущалась как кража их собственной жизни. Для них это был чужой мир, чужая музыка, чужие эмоции.
— Чё они так взбесились? — прошептал кто‑то из младшеклассников.
— Это же просто песня… — добавила девочка с розовыми прядями в волосах.
Но сцена уже жила своей жизнью. И что за праздник стоит? Что за жизнью запахло, которой мы не живём и не жили? А учителя пели, и ни просто пели, а праздновали, будто только что стали самыми нужными, самыми ценными и любимыми в мире. Неужели они так быстро забыли слово – «училка»? Да, кажется, забыли. Во всяком случаи, воздух буквально гудит от победы, и все лишь дружно обнимаются. Их голоса, сливаясь с голосом Скелета‑Дмитрия, наполняют зал чем‑то большим, чем музыка; чем-то великим; тем, чего теперь уже нет!
А директор Козловский буквально летел между рядами, не разбирая дороги, с лицом, налитым густым, багровым восторгом. Он не просто шел, а совершал какие-то неистовые, пружинистые прыжки, рассыпаясь в поздравлениях перед учителями. Он тряс их руки, кивал, сиял, и во всем его облике читалось торжество триумфатора.
Это была память. Память о времени, которое уже не вернуть, о голосе, который когда‑то объединял миллионы. О чувстве, которое сейчас, казалось почти забытым. И только Скелет стоял, неподвижный, как памятник, как мост между эпохами; и пел. Да пел так, что стены, казалось, оживали от силы этих звуков, от силы той самой «Надежды».
Глава 7. Новые порядки
Прошло всего пару недель, а воздух в школе им. Пушкина буквально звенел от напряжения, поскольку теперь обязательным стала - школьная форма. Ученики, переодеваясь в раздевалке, ворчали, поправляя воротники новых школьных форм.
— Ну почему мы должны носить это?! — возмущённо прошипел подросток, дёргая за край пиджака. — Как первоклашки, ей-богу!
— Это всё из-за них! — кивнул его друг в сторону коридора, где невозмутимо шли Скелеты. — Навязали директору свою моду!
Дело усугублялось ещё и тем, что по настоянию Скелетов, директор Семён Козловский обратился в Департамент образования, с целью усилить охрану школы, чтобы не допустить больше побегов. Теперь у выхода стоял ни только «Прыщавый», который вечно упускал ребят из-за своего чая, но и крепкий мужчина, который своей стойкой напоминал английского гвардейца. Кроме того, одна из учительниц взяла на себя роль серьёзного надзирателя, которая теперь будет внимательна к тем, кто вышел в школьный двор; она будет пересчитывать школьников, чтобы в случаи прогула, доложить об этом Скелетам.
- Я их сломаю на физре, - отчаянно бросил Лёха, тот самый, который привык устраивать в школьном коридоре футбольный матч.
Мальчики переглянулись, и в их глазах внезапно появилась искорка надежды. Лёха вдруг почувствовал, что случайно выдал гениальную мысль. Его дружок засиял:
- Лёх, а чё, серьёзно, можешь мячом хорошенько влупить по ним, и сделать вид, что случайно, типо промахнулся?
- У них кости крепкие - добавил один из пессимистов. – вряд ли получится …
И тут в друг в раздевалку вбежал более возбуждённый подросток:
- Блин эти Скелеты уже в коридоре на стенах висят …
Да уж, там в коридоре, ученики уже перешёптывались, еле справляясь с этим чувством несправедливости, и бросая косые взгляды на фотографии Скелетов-победителей городских олимпиад, которые так гордо были развешаны на стенах. Только что Скелеты Татьяна и Георгий принесли школе им. Пушкина победы, о которых давно позабыли эти стены.
— Это типо честно? — с горечью произнёс кто-то.
Учительница Екатерина Гусева, одна из первых свидетельниц среди взрослых, стояла в коридоре вся шокированная, и говорила сама с собой вслух:
- Я не понимаю, как можно роботов допускать на олимпиады? Наши дети должны соревноваться с компьютерами?
И тут послышался голос директора:
- Если бы наши дети хоть с кем-то соревновались, до такого не дошло бы.
Козловский осторожно, но горделивыми шагами проходил мимо Гусевой. Та чуть не задела его своими резкими и широкими жестикуляциями.
- Козловский вы с ума сошли, развешивать роботов как пример? Это же роботы, вы понимаете или нет?
- Они ученики нашей школы, а значит и лицо нашей школы, - уверенно проговорил Козловский. – Милая, если даже кошка победит на олимпиаде, я повешу её фотографию.
И учительница Гусева, ни веря своим ушам, смотрела на то, как директор довольно отдаляется, улыбаясь себе под нос. Школьники, слышавшие обрывки разговора, переглянулись с ненавистью.
Вскоре настала большая перемена. Скелеты, как обычно, направились к скамейке у школы. А там за деревьями уже затаились Вова Савельев и его банда; они ожидают подходящего момента, чтобы устроить долгожданное нападение.
— Как только заметите их, по моему сигналу, бежим и быстро пнём, и сматываемся, — сказал Вова. — Доказать не смогут, что это были мы… Главное чтоб никто не заметил!
— А может, в коридоре с ними разберёмся? Исключат — ну и пускай… — предложил один из дружков.
— Это моя школа, и я тут главный! Уйдут они, а не я! — отрезал Вова.
Четверо Скелетов неспешно подошли к скамейке, о чём-то беседуя, и затем медленно, как-то элегантно присели, не спеша разглядывая все детали вокруг, от деревьев, до травинок и неровностей на асфальте; они словно проверяли порядок окружающей природы, сканировали все детали, да бы убедиться, что порядок и гармония не нарушены. И когда эта советская металлическая четвёрка, прямо и неподвижно устроилась на скамейке, держа свои черепа высоко, что только добавляло шансы на то, что нападение будет незаметным, Вова поднял руку, готовясь дать сигнал.
— Ну всё, погнали, насчёт три…
И Банда рванулась вперёд. Вова Савельев приложил серьёзные усилия, чтобы бегать тихо, но быстро. Однако план сорвался: Вова, явно перестаравшись, споткнулся и упал. Трое его друзей, оставшись без командира, застыли на месте, не зная, как быть.
Скелеты спокойно поднялись со скамейки.
— Товарищ, ты куда так спешишь? Под ногами нужно смотреть, — произнёс Скелет-Дмитрий. – Марш в медпункт, если ногу подвернул.
Щёки Вовы побагровели от позора и злости.
В этот момент из-за угла появилась Ксения Петрова на своём самокате. Она выскользнула так энергично, словно раскроет сейчас великую тайну.
— Это они хотели вас ударить, я всё слышала! — громко заявила она. – Я к ним тихонько подошла, а они-балбесы даже не заметили.
Вова и его друзья переглянулись, униженно осознавая, что их план раскрыт. Пельмень и Юра только стиснули зубы, смотря на Ксюшу, и пытаясь воздушно передать ей слово – «Стукачка».
— Вот оно что… — удивилась Скелет-Татьяна. — Значит, теперь за вами глаз до глаз! А ты, Ксюша, молодчина. Не волнуйся, это не донос, милая.
Банда уже убегала со своим поражением, а Ксюша на секунду повесила голову и задумалась – «хм, донос … донос …»
Скелеты присели обратно, и так, будто на них только что нёсся ни мальчик, а бультерьер, с двумя дружками - кавказскими овчарками, выпуская слюни на их кости. И правда же, какой же это пир для собак, увидеть груду костей на скамейке … Да уж, собак нужно привязывать!
- Ксюшенька, посиди с нами. – прозвучал нежный голос Скелета-Татьяны, которая заметила, что девочка всё ещё стоит на месте, задумавшись над сложным словом.
Ксюша подняла глаза, а там металлическая рука Татьяны хлопает себе по металлическому бедру, показывая, куда нужно присесть.
Ну чтож, пора к ней!
***
Класс, в котором училась Скелет-Татьяна, отправился на экскурсию в кондитерскую. Школьники переглядывались с улыбками, предвкушая угощение, но сама Скелет-Татьяна оставалась невозмутимой, и уже на пути начались странности. Скелет-Татьяна холодно отгоняла от себя прохожих, которые с любопытством разглядывали её. Их взгляды, полные детского восхищения или взрослого интереса, казались ей вторжением в личное пространство. Она отстранялась с почти механической чёткостью.