Ошибка: Зачатие

Их грубо подняли и повели. Куда – он не понимал; ноги двигались сами, подчиняясь чужой команде, перед глазами всё плыло. Они спускались в подземный переход, полузатопленный, заросший мхом; вода хлюпала под ногами. Серые вели их вглубь, туда, где темнота сгущалась до черноты.

А потом тьма взорвалась.

Сверху, с обвалившегося потолка, рухнула тень – тяжёлая, стремительная, яростная. Клим успел увидеть лишь обритую голову, перекошенное шрамом лицо и обломок арматуры в руках. Первый удар пришёлся по устройству того, кто вёл Клима; раздался хруст пластика, брызнули искры. Сковывающая сила браслетов исчезла – Клим почувствовал, как к нему возвращается контроль.

Начался хаос. Незнакомец двигался с немыслимой скоростью; арматура в его руках пела смертью. Ещё один серый рухнул, не успев даже вскинуть оружие; третий попытался отступить, но получил удар в шлем и осел на пол.

Клим не думал – тело среагировало быстрее сознания. Он рванулся к своему луку, валявшемуся в трёх метрах, схватил его, натянул тетиву; стрела легла на место сама собой. Аня тоже пришла в себя: вырвалась из ослабевших рук охранника и ударила его обломком кирпича в шлем. Тот покачнулся и упал.

Клим выстрелил – не в людей, в устройства на их поясах. Первая стрела пробила пластиковый корпус на бедре ближайшего серого; тот вскрикнул – первый человеческий звук, который они от них услышали – и рухнул, забившись в конвульсиях. Второго сразил незнакомец: перехватил оружие серого и короткой вспышкой вывел его из строя. Двое оставшихся, оценив потери, отступили в темноту тоннеля, стреляя на ходу светящимися сгустками, которые с шипением прожигали бетон.

В наступившем безмолвии слышно было только тяжёлое дыхание и предсмертный хрип одного из серых.

Незнакомец опустил арматуру, вытер кровь с рассечённой брови и посмотрел на них – взгляд жёсткий, цепкий, оценивающий.

– Олег, – представился он хрипло. – Два месяца как проснулся. Охотился на этих ублюдков. Вы – первые живые, кого вижу, кто не идёт у них на поводу как овощ.

Клим опустил лук, но не убрал; сердце колотилось где-то в горле.

– Клим. Это Аня. Ты… военный?

– Был. ССО. – Олег кивком указал в сторону ушедших. – Их крепость в центре, в главном здании университета. Превратили в улей. Внутри конвейер: одних готовят для работы в шахтах, других – для чего-то похуже.

– Для чего? – спросила Аня, всё ещё сжимая окровавленный кирпич.

– Не знаю. Но те, кого забирают во внутренние лаборатории, не возвращаются.

В этот момент раздался стон. Тот серый, которого ударила Аня, был жив. Он лежал на боку и срывал с себя повреждённый шлем; под ним оказалось лицо – бледное, исхудавшее, с глубокими тенями под глазами, но безусловно человеческое, такое же, как у них.

Он смотрел на них не со злобой, а с отчаянием – таким глубоким, что у Клима перехватило дыхание.

– Не… не убивайте, – выдохнул он на ломаном, но понятном русском. Голос был хриплым, будто он годами не говорил. – Я… не хочу. Помогите уйти.

Олег шагнул к нему, подняв арматуру, но Клим жестом остановил его. Шок от того, что под серым шлемом оказалось человеческое лицо, был сильнее любого страха.

– Почему? – Клим опустился рядом на корточки, не сводя с него взгляда. – Вы такие же, как мы. Люди. Почему охотитесь на нас?

Боль в глазах незнакомца стала ещё глубже. Он с трудом приподнялся на локтях.

– Мы… люди. Да. Из мира, который был похож на ваш. Пока не умер.

Клим переглянулся с Аней. Олег замер, опустив арматуру, но готовый в любой момент ударить.

– Разлом, – продолжил незнакомец, – не врата между видами. Он… мост между мирами. Между двумя Землями: нашей, мёртвой, и вашей, которая ещё дышит. Мы не пришельцы. Мы… беженцы. Самые отчаянные и самые безжалостные.

Он обвёл их взглядом, полным стыда.

– Твари, что вы видели… это не животные. Это осколки нашего умирающего мира. Ошибка переноса. Когда реальность рушится, её обломки не исчезают – они просачиваются сквозь щели, как раковая опухоль, пожирающая всё. Мы бежали от них… и принесли их сюда. В ваш мир. Их нельзя убить насовсем, но физическую оболочку можно разрушить. Огнём, взрывом, большой кинетической силой. Тогда они рассеиваются и возвращаются в Разлом. Чтобы материализоваться снова, нужно время и энергия. Поэтому после каждого боя у нас есть передышка.

Он перевёл дух; в голосе зазвучала тоска – настоящая, леденящая.

– Мои… мои правители думают, что могут всё контролировать. Что ваших людей можно использовать как инструмент для войны с тварями и для добычи ресурсов, чтобы построить здесь новый дом. Но они ошибаются. Твари – не враг, которого можно победить армией. Это симптом. Симптом того, что Разлом – рана. И если её не закрыть, она будет гноиться, пока не убьёт оба мира.

В подземелье повисло безмолвие. Клим смотрел на него и пытался переварить услышанное – слишком много, слишком страшно.

– Кто ты? – спросил он наконец.

– Лир. Я учёный. Изучал Разлом, знал, как работает их система. И знаю их слабые места. – Он посмотрел на них умоляюще. – Помогите мне сбежать… и я помогу вам. Остановить безумие моих сородичей. И, может быть… найти способ закрыть Разлом, пока он не разорвал ваш мир на части, как разорвал наш.

Клим медленно выпрямился. Перед ним был не монстр и не враг – человек, совершивший чудовищный выбор, а теперь пытающийся его исправить. Это делало всё не проще, а в миллион раз сложнее.

Он посмотрел на Аню – в её глазах то же тяжёлое понимание. На Олега – тот сжал арматуру, но не двигался, ждал решения.

– Если ты врёшь, – тихо сказал Клим, – я убью тебя сам. Медленно.

– Я не вру. – Лир покачал головой. – Мне нечего терять. Кроме жизни. И надежды.

Клим протянул ему руку.

– Идём. Но запомни: ты за всё в ответе. Перед нами. И перед своим народом.

Лир схватился за его ладонь, с трудом поднялся; ноги его подкашивались, но он стоял.

– Спасибо, – выдохнул он. – Я не подведу.

Они двинулись в темноту тоннеля – четверо беглецов: три выживших землянина и учёный-перебежчик из мира, который когда-то был похож на их собственный. Впереди ждала дорога, полная вопросов без ответов, и, может быть, последний шанс для обоих миров.

Часть 5. Расколотый мир

Бункер пах временем – не тем абстрактным, о котором говорят поэты, а конкретным, осязаемым: ржавчиной, сырой глиной, выдохшимся машинным маслом. Где-то в глубине ритмично капала вода, и каждый удар отдавался в бетонных стенах глухим эхом.

Масляная лампа, найденная Олегом в соседнем техническом помещении, отбрасывала на стены прыгающие тени. Они дрожали, вытягивались, сплетались в причудливые узоры, делая тесное подземелье похожим на пещеру первобытных людей. Холод шёл отовсюду – от стен, от пола, от самих мыслей.

Клим сидел на перевёрнутом ящике из-под противогазов. Лук лежал на коленях, пальцы машинально ощупывали тетиву, проверяли крепление – не от хорошей жизни, а чтобы занять руки, чтобы не смотреть всё время на Лира. Каждое движение было отточенным, почти ритуальным – так он заставлял мозг не проваливаться в пучину осознания: только что их чуть не превратили в рабов.

Аня делила последние припасы: жёсткие полоски вяленого мяса, горсть ягод, собранных в парке, воду в мятой алюминиевой фляге. Движения её были экономны, точны – архитекторская привычка просчитывать ресурсы. Но пальцы чуть заметно дрожали, когда она перекладывала еду.

Олег присел на корточки у низкого прохода, ведущего наружу. Его лицо, изборождённое шрамами, в свете лампы казалось вырезанным из камня. Он слушал – не ушами, а всем телом, каждой клеткой. Там, снаружи, могло быть что угодно: патруль, твари, новый кошмар. Он был готов ко всему.

А в центре этого маленького мира, под прицелом трёх пар глаз, сидел Лир. Он вжался спиной в холодный бетон, обхватил колени руками. Без шлема, без своей серой униформы, которую сняли и отбросили в угол, он казался почти ребёнком – худой, бледный до синевы, с тёмными кругами под глазами. Кожа его отливала фосфоресцирующей бледностью людей, годами не видевших солнца.

Он не просил еды. Не просил воды. Просто сидел и ждал: вопроса, приговора, выстрела.

Клим поднял на него глаза. В безмолвии подземелья его голос прозвучал неожиданно громко:

– Рассказывай.

Лир вздрогнул, будто очнулся. Поднял голову, встретился взглядом с Климом и медленно выдохнул. В этом выдохе было столько боли, что у Ани защемило сердце.

– С чего начать? – спросил он тихо. Голос был хриплым, надтреснутым, будто годами лежал под спудом молчания.

– С начала. – Клим не сводил с него взгляда. – Кто вы. Откуда. Что здесь делаете. И почему ты с нами.

Лир кивнул. Помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил – медленно, с паузами, иногда запинаясь, будто вспоминал слова, которыми давно не пользовался.

– Мой мир назывался Эойя. Он был похож на ваш – очень похож. Те же города, те же дороги, те же люди. Только мы прожили дольше, намного дольше, и научились большему.

Он замолчал, провёл рукой по лицу.

– А потом наш мир начал умирать. Не от войны, не от катастрофы – изнутри. Просто… физика перестала работать правильно. Сначала в лабораториях, потом на окраинах. Появлялись зоны, где гравитация сходила с ума, где время текло вспять или замирало, где люди превращались в камень за секунду.

Аня слушала, не шевелясь. Её лицо, освещённое дрожащим пламенем лампы, было напряжённым, сосредоточенным. Архитектор внутри неё лихорадочно пытался выстроить структуру этого безумия.

– Мы искали спасение, – продолжал Лир. – И нашли. Разрыв – трещину в самой ткани реальности. Врата в другой, здоровый мир. В ваш мир.

– И вы пришли, – жёстко сказал Олег. Он не оборачивался, продолжая вслушиваться в темноту тоннеля, но в его голосе звенела сталь. – Пришли и начали охотиться на нас.

Лир закрыл глаза.

– Не все. Не сразу. И не так, как ты думаешь. – Он сглотнул. – Через Разлом прорвались не мы одни. Нас было трое. Три народа, три цивилизации, застрявшие на разных ступенях одной лестницы.

Он говорил, и в его голосе звучала такая глубокая, выстраданная горечь, что даже Олег на мгновение обернулся.

– Первые – мои сородичи. Те, кого вы видели в серой форме. Мы сохранили знания, технологии. Мы управляем Разломом, мы создали ИскИнт – искусственный интеллект, который должен был обеспечить переселение. Мы считаем себя архитекторами нового порядка. – Он горько усмехнулся. – Мы гордились своим умом. И оказались беспомощны, когда логика мира отказала.

– Вторые – Народ Стали. Они застряли на уровне, очень близком к вашему. У них есть двигатели, огнестрельное оружие, летательные аппараты. Нет только наших технологий – полей принуждения, квантовых расчётов. Они практичны, многочисленны, выносливы. На Эойе они строили наши города и воевали в наших войнах. Здесь они – наша мускульная сила. Рабочие и солдаты.

– А третьи? – тихо спросила Аня.

Лир помолчал, и в его молчании чувствовался страх.

– Третьи – Отверженные. Народ Камня. Их общество откатилось назад, в то, что вы назвали бы тёмным средневековьем. Металл для них – редкость, технологии – магия. Разлом захватил их города-крепости случайно. Они не понимают, где очутились. Они дики, суеверны, свирепы. Мои сородичи считают их животными.

Олег хмыкнул.

– И все вы друг друга ненавидите.

– Не ненавидим, – покачал головой Лир. – Боимся и презираем. Сталь презирает нас за физическую слабость и мечтает завладеть нашими арсеналами. Мы боимся их численности и грубой силы. А Отверженных боятся все, потому что они живут там, где мы гибнем. – Он поднял глаза. – Но всех нас объединяет одно: ваш мир для нас – не дом. Это ресурс. Мы хотим его контролировать, завоевать, освоить. Никто не видит в вас хозяев.

Клим молчал. В голове укладывалась страшная картина: три цивилизации, три армии, три способа уничтожения. И они – маленькая горстка людей, зажатая между ними.

– А твари? – спросил он. – Откуда взялись они?

Лир вздрогнул, будто от удара.

– Твари – это самое страшное. Мы не создавали их. Мы принесли их с собой. – Он обхватил себя руками, будто пытаясь согреться. – Это не живые существа. Это осколки больной реальности Эойи. Её распад, её агония, её физика, сошедшая с ума. Когда мы открыли врата, эта гниющая материя хлынула в ваш мир. Как вирус. Как раковая опухоль.

Аня побледнела ещё сильнее.

– То есть они не охотятся на нас? Они просто… существуют?

– Они существуют, – кивнул Лир. – Но их существование – это смерть для всего вокруг. Они пожирают материю, искажают пространство, пытаются воспроизвести здесь условия нашего умирающего дома. Там, где они прошли, трава больше не растёт, вода становится ядовитой, воздух – тяжёлым. Это не нападение. Это заражение.