Ксения Чуева. Шепот касания
- Господа, прошу к столу, - сказала я.
До этого они расселись кто где - на стулья, на диван, кто остановился у окна, глядя на улицу.
- Алексей Николаевич, начинайте, пожалуйста, - сказала я, усаживаясь за стол напротив Матвея.
Карпов, потирая плечо, начал рассказывать о встречах с жильцами. Он вспоминал: их слова перемежались смущенными междометиями и заиканиями: «Вы спросили… а, ну да, вот давеча…» - и тут же, словно забывая, о чём говорили, добавляли совсем другое. Я слушала, отмечая каждый нюанс: это не их память, это словно сама аномалия шепчет им, как им быть.
- Господин Левицкий, - сказала я, - и вы ваши наблюдения, пожалуйста.
Доктор отчитался, как он встретил старуху с ребёнком на лестнице. Разговорил. Мальчик кричал по ночам, будто кто-то душил его тёмным облаком, а старуха - старая, уставшая, с бледными руками - говорила, что видела странные тени, слышала шёпоты, которые не могли быть от соседей.
- А в одной квартире хозяин слёг около восьми месяцев назад, - добавил Левицкий. - Я уж, простите, своеволие проявил, но не мог не осмотреть больного. Симптомы странные, непонятные, словно взяты от разных болезней понемногу. Встать не может, держится за кровать, слабый, глаза блестят лихорадкою - ничего ясного не понять.
Дроздов рассказал, что спускался в подвал и почувствовал нечто странное:
- Пашенька даже не смог приблизиться - ему стало дурно. На ступенях остался.
Пашенька - Павел Сергеевич Немов - слушал, бледный и усталый, временами морщился, словно каждое слово давалось ему тяжело. Он потом покраснел и виновато развёл руками:
- Простите, Ксения Дмитриевна, не хотел вас подвести…
- Что вы, Павел Сергеевич, - сказала я мягко. - Это ваша особенность, наоборот, она поможет нам лучше понять происходящее.
Я улыбнулась, слегка подбадривая его взглядом, чувствуя, что мои слова приносят ему хоть маленькое, но облегчение.
- Алексей Николаевич подтвердит, - вставил Карпов, - у меня тоже плечо дергалось, так и сел рядом с Пашенькой.
Мы устроились за столом, и все с удовольствием стали уминать горячие бублики, запивая их сладким чаем. Я сама держала чашку в ладонях, наслаждаясь теплом и ароматом, слушая, как мужчины делятся впечатлениями, как Карпов и Левицкий обсуждают детали встреч с жильцами, как Дроздов и Пашенька осторожно добавляют наблюдения про подвал.
- Бесовщины там - знатно, - пробормотал Карпов, качая головой.
Я тихо кивнула, стараясь не вмешиваться, но мысленно уже пыталась сложить всё воедино.
- А я, когда касалась стен, слышала крики, когда касалась полов - ощущала, будто обжигает. Запах гари - хотя, господин Вяземский, вы уверяете, что пожара не было.
Матвей лишь покачал головой:
- Нет, пожара не было. - Жильцам кажется, - сказал он, - а вы всё верно чувствуете. Но, видимо, в этом самое главное совпадение.
Я прислушалась, отметила каждую деталь, каждый сбой в воспоминаниях жильцов.
- Значит, работаем в этом направлении. Я встречусь с хозяином дома, уточню подробности, - добавил Матвей. - Нам явно не всё сообщили.
- Господа, - сказала я, - мне было приятно с вами работать. Скорее всего, мы ещё раз выедем на место. Павел Сергеевич, вы тоже поедете? Может, не нужно? Только плохо вам станет, а вы всё уже отработали, что могли.
- Конечно, поеду со всеми, - ответил парнишка краснея и выпрямляясь, стараясь придать себе уверенность. - А ну как помощь моя всё же потребуется.
Матвей задержался на пороге, взглянул на меня, серьёзно и спокойно:
- Завтра будьте готовы в любой момент. Я постараюсь добыть новые сведения о доме, и мы поедем туда сразу же.
Мы попрощались. А когда Матвей поцеловал мне руку, мне показалось, что он задержался губами на моих пальцах чуть более, чем на секунду.
- Берегите себя, - сказали мы с ним почти одновременно.
И я, смутившись, закрыла за ним дверь.
Глава 11
С самого утра я не могла найти себе места. Это было не беспокойство - нет, куда хуже. Словно кто-то невидимый тянул за тонкую жилку внутри, дёргал, настойчиво, без передышки. Я ходила из комнаты в комнату, останавливалась, забывая, зачем пришла, и снова начинала мерить шагами пол, будто от этого могло стать легче. Руки ныли. Не болели - именно ныли, как перед переменой погоды, когда суставы словно вспоминают все свои прошлые обиды. Я сжимала и разжимала пальцы, тёрла запястья, но ощущение не уходило. Напротив - усиливалось.
«Проклятый дом», - подумала я бессильно и тут же поймала себя на том, что мысль эта всплыла слишком легко. Как ощущение.
Меня тянуло туда физически. Хотелось сорваться, одеться, выйти, сесть в экипаж и ехать, ехать немедленно, не дожидаясь никого.
- Стоп, - сказала я вслух, резко, словно одёргивая не себя даже, а кого-то другого. И поймала себя на том, что уже стою у шкафа, перебираю перчатки, выбирая пару. Сердце билось неровно, дыхание сбивалось, как после бега. И именно в этот момент до меня дошло - холодно, ясно, до неприятного отчётливо.
Это не моё желание - дом тянул меня к себе.
Не любопытством, не зовом загадки - нет. Он хотел дотянуться. До меня, до моей памяти. До того, что я уже увидела и почувствовала. Меня передёрнуло. Я отступила от шкафа, будто от края обрыва.
Чтобы не поддаться, я заставила себя заняться самым обыденным. Навести порядок. Вымыть посуду. Переложить свои записи с места на место. Я двигалась быстро, резко, почти лихорадочно. Чай остыл, так и не тронутый. Тряпка в руках скользила по столу, а мысли всё равно возвращались туда.
Лица жильцов всплывали перед глазами, как сквозь мутное стекло. Домработница - старательная, аккуратная. Семейная пара, уверяющая, что у них всё хорошо, и тут же забывающая собственные слова. Старуха с ребёнком… Их образы расплывались, будто кто-то вытравливал краски, оставляя только смутные силуэты.
Я вдруг поняла, что живущие в этом доме люди чувствуют себя так постоянно.
И тогда мне стало по-настоящему страшно.
Если дом способен так тянуть меня - здесь, на расстоянии, - что он делает с остальными? С Матвеем? С командой? Я больше не сомневалась - ждать было нельзя.
Я оделась быстро, схватила пальто, перчатки. В экипаже сидела, вцепившись пальцами в ручку, глядя в окно, но не видя улиц.
В Управлении было шумно, деловито, буднично. Матвея я нашла за работой. Он выглядел спокойным, сосредоточенным - обычным. Он поднял на меня глаза с вежливым удивлением.
- Ксения Дмитриевна?
У меня внутри всё оборвалось.
- Матвей, - сказала я с нажимом, подходя ближе. - Вчера мы были в доме. Помните?
Он кивнул, словно я напомнила ему о чём-то второстепенном.
- Да, конечно. Я собирался…
- Нет, - перебила я. - Вы не собирались. Вы забыли.
Он нахмурился, попытался возразить, но я уже говорила быстро, не давая ему ускользнуть обратно в этот вязкий туман.
Я напоминала: детали. Реакции людей. Подвал. Плечо Карпова. Немова, которому стало дурно. Запах гари, которого «не было».
Я видела, как меняется его лицо. Как в глазах появляется сначала раздражение, потом недоумение, а затем - резкое, почти болезненное понимание.
Он медленно выдохнул.
- Чёрт… - сказал он тихо. - Вы правы. Это какое-то наваждение.
Он поднялся резко, отодвинув стул.
- Мне нужно собрать тех, кто на месте. Немедленно.
Приказы полетели чётко, без лишних слов. Туман рассеялся.
- Ждите меня - я к Победоносцеву, - добавил он уже мне. - Вы молодец, Ксения Дмитриевна.
Ждать пришлось недолго.
По возвращении лицо его было бледным, губы сжаты, взгляд тяжёлый.
- Едемте сейчас, - сказал он без предисловий.
Мы сели в экипаж, и только тогда он заговорил, коротко, отрывисто, будто боялся потерять нить.
- Вы были правы. Пожар был. Пятнадцать лет назад. На этом месте стояла богадельня - сгорела почти дотла. Погибли люди. Дело тогда закрыли тихо, виновных не нашли. Я бы сказал, не искали. Землю быстро продали. Дом построили прямо на пепелище.
Он замолчал, глядя вперёд.
Я медленно закрыла глаза.
Вот оно. Загубленные души, неотмоленный чей-то грех. Выжженая земля, которая приняла на себя это проклятие.
Мы подъехали к дому на двух экипажах. Зимний воздух был плотный, влажный, словно перед снегопадом, и от этого голова ещё сильнее казалась ватной. Когда мы вышли, никто не заговорил сразу - будто каждому нужно было убедиться, что он вообще стоит на земле.
- У кого как? - наконец спросил Матвей, постучав пальцем по лбу.
- Будто пухом набито, - буркнул Карпов, потирая виски. - И перьями.
- Точно, - подтвердил кто-то. - Мысли есть, а ухватиться не за что.
Я прислушалась к себе - в голове была не пустота, а наоборот: слишком много всего, но без порядка. Как если бы кто-то вытряхнул ящик с письмами, фотографиями, звуками и запахами, и переворошил.
- Мне… нормально, - сказал Михаил Андреевич Дроздов и даже как будто удивился собственным словам. - Всё помню. И прошлый раз, и дорогу, и разговоры.
Я посмотрела на него внимательнее. Он стоял ровно, без напряжения, лицо спокойное, взгляд ясный.
- У меня тоже без провалов, - отозвался Суриков. - Но я всё сразу записывал, потом всю ночь перечитывал. Наверное, потому и держится.
Матвей кивнул, мысленно складывая картину.
- Значит, так. Двое - без помех. Остальные… - он не договорил, но и так было ясно.
Мы быстро восстановили события прошлого визита. Кто куда ходил, кто что видел, где кому стало плохо. Я слушала и ловила себя на странном чувстве: будто всё это происходило не вчера, а давно, и при этом - слишком близко. Точно как сон, который ещё не выветрился.
- Есть вопрос, - сказал Матвей уже на ходу, когда мы направились к подъезду. - Почему у нас не было провалов сразу после прошлого визита?
Он произнёс это вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.
- Возможно, - медленно сказала я, - дом не почувствовал от вас угрозы.
- Или почувствовал, - хмыкнул Карпов, - и провалы были. Просто мы о них не знаем.
- Думаю, вы правы, - сказала я твёрдо. - Ведите меня в подвал.
Матвей хотел что-то возразить - я видела это по его лицу, но не стал. Лишь коротко кивнул.
Подъезд встретил нас гулкой тишиной и сияющей чистотой, как и вчера. Я сняла перчатки ещё у входа. Ладони сразу отозвались - покалыванием, тёплым, неприятным.
Лестница вниз.
Первый пролёт - и мир дёрнулся.
Не резко, нет. Сделал незаметное движение, как будто дом стоял на воде. В голове заколыхалось. Мысли потекли в стороны, расползлись. Я ухватилась за перила - холодные, влажные.
Второй пролёт - и туман.
Густой, вязкий, он накрыл сознание, но не полностью. Сквозь него начали проступать образы. Обрывками. Я почувствовала жар - сухой, злой, обжигающий. Он лизнул кожу, и я невольно вскрикнула, отдёрнув руку от стены. В горле встал запах гари - едкий, горький, настоящий.
- Ксения Дмитриевна… - услышала я голос Матвея, будто издалека.
Пол под ногами снова качнулся. Картинки посыпались одна за другой, как стекляшки в калейдоскопе: тёмные коридоры, тени людей, кашель, крик - тонкий, старческий, рвущийся. Кто-то стучит в дверь. Кто-то зовёт.
Я зажмурилась, но это не помогло.
Огонь был везде. Он шёл по стенам, по потолку, по воздуху. Я чувствовала, как он обжигает щёки, лоб, руки. И вместе с этим - страх. Не мой. Чужой. Массовый. Давящий.
Меня затошнило.
- Назад, - жёстко сказал Матвей. Я почувствовала, как он берёт меня за плечи, тянет. - Уходим.
Плохо было не только мне.
Карпов опёрся о стену, тяжело дыша. Суриков побледнел, но держался. Павел Сергеевич согнулся почти пополам, зажимая рот рукой.
- Простите… - выдавил он. - Я… не могу…
Я открыла глаза и, несмотря на головокружение, попыталась увидеть главное. Меня волнами накрывали ощущения: жар, дым, паника, запертость. И чувство, что всё это повторяется снова и снова.
Матвей всё-таки развернул меня, почти силой. Мы начали подниматься, спотыкаясь, цепляясь за перила. С каждым шагом туман отступал, но жар ещё долго жёг изнутри.
Наверху я остановилась, прислонившись к стене, и только тогда позволила себе глубоко вдохнуть.
Мир перестал качаться, но в голове всё ещё гудело. Воздух снаружи показался резким, почти колючим, но свежим и я жадно вдохнула его, стараясь вытеснить из горла призрачную гарь.
Остальные выбирались следом - кто медленно, кто с видимым усилием. Мы молчали. Не потому что нечего было сказать, а потому что пока не могли говорить.
Павел Сергеевич стоял чуть поодаль, бледный до зелени, обеими руками сжимая перила крыльца, будто они были единственным, что удерживает его в вертикальном положении. Карпов тяжело опустился на ступеньку, придерживая больное плечо, и сквозь зубы выдохнул - коротко, зло. Суриков прислонился к фонарному столбу, закрыл глаза. Дроздов выглядел лучше всех, но и он был непривычно молчалив, словно увиденное всё-таки задело его позже, уже догоняя.
Меня всё ещё подташнивало.
- Здесь… - я запнулась, собирая голос. - Здесь больше нельзя оставлять людей.
Матвей сразу повернулся ко мне. Лицо у него было собранное, но сероватое - он тоже держался на усилии воли.
- Я готова рассказать всю картину, я всё увидела, - продолжила уже увереннее. - Но мне нужно некоторое время прийти в себя. И всем остальным - тоже.
Павел Сергеевич поднял на меня виноватый взгляд.
- Простите… - начал он.
- Не за что, - перебила я мягко. - Вам сейчас хуже всех.
Я снова посмотрела на Матвея.
- Господин Вяземский, - сказала я уже деловым тоном. - Вам нужно заняться срочным расселением жильцов. Прямо сейчас. Сегодня.
Он помолчал секунду, затем кивнул.
- Это будет непросто.
- Понимаю, - ответила я. - Но это необходимо сделать сегодня. Если эта сущность почувствовала настоящую опасность для себя - она начнёт забирать не только память людей, но и их самих.
Матвей смотрел на меня внимательно, словно взвешивая не только слова, но и состояние, в котором я их произносила.
- Могу поехать с вами, - добавила я, - и ответить на любые вопросы. Перед любым чиновником. Объяснить, что здесь происходит и что будет дальше, если людей не вывести.
Матвей коротко выдохнул.
- Хорошо. - И уже громче, для всех: - Передохнём несколько минут и едем.
- Я останусь, покараулю? - спросил-предложил Дроздов, - вдруг эта нечисть учинит что. Хоть за пожарной командой пошлю.
Это было резонно и я кивнула.
Дом стоял за нашей спиной - нарядный, спокойный, на вид такой безобидный. Я не оборачивалась. Мне казалось, что он смотрит мне в спину всеми своими окнами.
Глава 12
В кабинете у Константина Петровича было тихо до странности. Даже часы на стене тикали как-то приглушённо, будто понимали, что разговор предстоит не из обычных.
Матвей стоял чуть позади меня. Это придавало уверенности.
Победоносцев медленно снял пенсне, протёр стёкла платком и снова водрузил его на переносицу. Жест спокойный, размеренный. Человека, привыкшего принимать решения, но не спешить с ними.
- Итак, Ксения Дмитриевна, - произнёс он. - Я слушаю вас внимательно.
Я заставила себя говорить ровно.
- Дом стоит на месте богадельни, сгоревшей десять лет назад. Это вы знаете. Но вы не знаете, как именно она сгорела.
Он чуть наклонил голову.
- Но ведь… несчастный случай?
- Нет. Халатность. Истопник был пьян, недоглядел тягу. Старики спали. Огонь пошёл быстро. Я видела это.
Слова дались тяжело - слишком ясно перед глазами вставали лица. Испуганные, беспомощные. Люди, которые уже ничего не могли изменить.
- Кто-то выжил? - тихо спросил Матвей.
- Виновник. Он остался жив. И не признался. Не покаялся. Дело замяли, чтобы избежать шума. Богадельню разобрали, место расчистили, через год начали строить дом.
Я помолчала и продолжила:
- Когда люди гибнут по чьей-то вине, это не исчезает в никуда. Если не отмолено - оставляет след этого греха. В земле, в стенах, в воздухе. Десять лет всё было тихо. Сущность… если так можно сказать… спала. Не набирала силы, не проявлялась. Может, потому что истопник этот каялся, кто знает.
Победоносцев снова поправил пенсне. Уже внимательнее.
- А восемь месяцев назад?
- Её разбудили.
Я перевела взгляд на Матвея и снова на Константина Петровича.
- В доме служит домработница. Женщина простая, обиженная на хозяйку. Ей казалось, что с ней обходятся несправедливо. Она решила “отомстить”. Пошла к какой-то знахарке. Получила заговоры - не молитвы, а именно тёмные тексты. Свечи, соль, закопанные предметы во дворе, обряды по ночам.
- Вы уверены? - спросил Победоносцев.
- Я видела. Конкретную дату. Восемь месяцев назад. Именно после этого пошли первые жалобы жильцов.
Я глубоко вдохнула.
- Она ничего не могла сделать хозяевам своими обрядами. У неё нет силы. Обычный человек не способен управлять такими вещами. Но её действия стали спусковым крючком. Эти её обряды… они подействовали как удар по тонкой корке льда. И то, что спало под фундаментом - тронулось, пришло в движение.
В кабинете стало по-настоящему тихо.
- То есть вы утверждаете, - медленно произнёс Победоносцев, - что дом не “проклят” изначально, а содержит неотмолённую трагедию, которую пробудило вмешательство в чёрную магию?
- Да. И теперь эта сила питается присутствием людей. Их страхом, их снами, их памятью. Она пока не убивает. Но она растёт и очень опасна.
Матвей едва заметно кивнул - он видел то же, что и я.
Победоносцев сцепил пальцы.
- Вы понимаете, что я не могу просто так выселить жильцов? У дома есть владелец. Это частная собственность. Нужны основания.
- Основания будут, - сказала я твёрдо. - Трещины в фундаменте действительно есть. Повышенная влажность в подвале - тоже. Можно объявить обследование конструкций. Можно сослаться на угрозу грибка. Людей можно расселить временно. Но сделать это нужно сегодня.
- Сегодня? - он поднял брови.
- После нашего визита дом стал активнее. Он почувствовал сопротивление. Я не знаю, как именно он ответит. Но если кто-то пострадает… - я выдержала паузу. - Тогда к тем смертям невинных душ десятилетней давности добавятся новые. И это будет уже не вина истопника. Это будет вина того, кто знал и промолчал.
Победоносцев медленно снял пенсне. На этот раз он не протирал его - просто держал в руке.
- Вы ставите меня в жёсткое положение, Ксения Дмитриевна.
- Я ставлю вас перед выбором, - спокойно ответила я. - Вы можете ждать подтверждений. Или можете предотвратить беду.
Он посмотрел на Матвея.
- Вы поддерживаете её выводы?
- Полностью, - коротко ответил тот.
Долгая пауза.
Затем Победоносцев снова надел пенсне.
- Хорошо. Я приглашу монахов. Тех самых, кто обучал вас. Они дадут заключение. Параллельно инициирую техническое обследование здания. Жильцов начнут расселять под предлогом аварийности.
Он сделал акцент на последнем слове.
Я выдохнула.
- Спасибо.
- Но, - добавил он, - если выяснится, что вы ошиблись…
- Я готова отвечать, - сказала я. - Перед любым чиновником. Перед владельцем. Перед вами.
Он внимательно посмотрел на меня поверх стекол пенсне.
- Надеюсь, до этого не дойдёт.
Я надеялась на то же самое. Впрочем, я знала, что права.
Мы подъехали к дому уже с подписанным распоряжением Константина Петровича. Бумага лежала у Матвея во внутреннем кармане сюртука - сухая, официальная, с чёткой печатью. За нами - двое жандармов и ещё трое из наших. Я всю дорогу чувствовала странное давление в висках, будто воздух сгущался по мере приближения.
Дроздов стоял у ворот.
Я сначала даже не узнала его - настолько он был бледен. Обычно румяный, насмешливый, сейчас он казался выцветшим, как будто из него выкачали краску.
- Наконец-то… - выдохнул он, увидев нас. - Слава Богу, вы приехали. Там что-то происходит. Вы… вы сами посмотрите.
Матвей шагнул вперёд, я всмотрелась.
С первого взгляда - дом как дом. Трёхэтажный, аккуратный, с ровным фасадом, знакомые окна, балконы. Всё спокойно.
Но стоило задержать взгляд чуть дольше - и я увидела.
Воздух вокруг здания дрожал.
Не ветер. Не туман. А именно дрожь - как в знойный день над раскалённой дорогой, когда горизонт начинает «плыть». Фасад будто слегка расплывался и собирался обратно, линии окон на мгновение изгибались, как отражение в горячем мареве. Казалось, сам дом находится под невидимым стеклом, через которое мир смотрит на него искажённо.
- Вы видите? - тихо спросила я.
- Вижу, - ответил Матвей глухо.
По стене пробежала едва заметная волна - будто под штукатуркой что-то медленно, тяжело перевернулось.
И в этот момент резкий хлопок - на втором этаже распахнулась форточка. С такой силой, что стекло звякнуло. Почти сразу в соседнем окне сорвалась гардина - белое полотно дернулось и повисло наружу, как флаг бедствия.
Из глубины дома донёсся крик.
Короткий. Женский.
Потом ещё один - выше, с надрывом.
- Срочно выводить всех! - крикнула я. - Немедленно! Пусть бросают вещи, ничего не собирать!
Жандармы рванули к подъезду. Матвей уже отдавал распоряжения - быстро, чётко, без лишних слов.
Я оглянулась вокруг.
И только теперь поняла, что изменилось ещё. Ни одного воробья на карнизах. Обычно они сидели здесь целыми стайками, нахохлившись, перекликались. Сейчас - ни одного. И голубей тоже не было.
Лошади проезжавшего экипажа внезапно зафыркали и встали. Одна забила копытом, вторая попыталась попятиться. Кучер выругался, натянул поводья, но животные не слушались - их уши были прижаты, ноздри раздувались, они не хотели приближаться к дому.
Те, что уже стояли ближе, наоборот, рвались вперёд - будто стремились как можно скорее миновать это место. Одна лошадь вдруг резко дёрнулась, ноги её на мгновение подогнулись в коленях, и она почти опустилась на передние, словно земля под ней стала мягкой.
Дом снова дрогнул.
Теперь это было видно отчётливее - будто по его стенам прошёл внутренний судорожный импульс. Стёкла в окнах задребезжали. Где-то сверху посыпалась штукатурка.
Из подъезда выскочила женщина с ребёнком на руках, в домашних мягких туфлях, полураздетая. За ней, держась за сердце, пожилой мужчина.
- Быстрее! - крикнул Матвей.
Я шагнула ближе к дому - и меня ударило волной гари. Удушливым запахом. Не явным, не дымным - а старым, сладковатым, как будто тлеют давно погасшие угли.
Перед глазами на мгновение вспыхнуло - тёмный коридор, огонь по потолку, чьи-то руки, тянущиеся к двери.
Я моргнула - и снова фасад, марево, дрожащие линии.
- Он в агонии, - тихо сказала я, не столько Матвею, сколько самой себе. - Его лишают пищи.
Изнутри снова донёсся крик. На этот раз - мужской.
В окне третьего этажа что-то ударилось о стекло изнутри - тень метнулась, словно кто-то отшатнулся.
Дом сопротивлялся, не желая отпускать своих будущих жертв.
Воздух вокруг становился темнее, как облако перед грозой. Волосы на руках встали дыбом, в ушах появился низкий гул - едва различимый, но постоянный, как от далёкого пламени.
- Все вышли? - крикнула я.
- Почти! - отозвался Дроздов. - Осталась одна квартира!
В этот момент по фасаду снова прошла волна - сильнее прежней. На мгновение показалось, что здание втянуло в себя воздух, как живое существо перед последним рывком.
И я поняла: мы успели вовремя. Ещё немного - и дом начал бы брать своё иначе.
Перед домом уже собралась толпа - не шумная, не беспорядочная, а какая-то сжатая, сбившаяся в плотный, тревожный ком. Люди стояли кучно, почти плечом к плечу, словно инстинктивно искали друг в друге опору.
Женщины прижимали к себе детей - кто закутал их в платки, кто держал на руках босых, сонных, не до конца понимающих, что происходит. Один мальчик тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в материнскую юбку. Девочка лет семи смотрела на дом широко раскрытыми глазами и не моргала - будто была не в силах отвести взгляд.
Мужчины переговаривались вполголоса, сбивчиво, перебивая друг друга:
- Стёкла сами затряслись…
- У меня в комнате будто тень прошла…
- Пол под ногами… как мягкий стал…
Кто-то крестился, кто-то просто стоял, побелевшими пальцами сжимая шапку.
Дом перед ними по-прежнему едва заметно «плыл» в воздухе, словно был окружён горячим маревом. И от этого зрелища людям становилось ещё страшнее - потому что объяснить это было нечем.
Матвей шагнул вперёд.
- Господа, сохраняем спокойствие. Здание будет временно закрыто для обследования. Всем необходимо проследовать к экипажам.
Он повернулся к старшему жандарму.
- Капитан, организуйте посадку. В первую очередь - женщины и дети. Никого не оставлять.