История Кузькиной матери
Я вздохнула. Кажется, прошлая хозяйка этого тела была ещё той… неряхой. Что ж, тем проще будет установить новые порядки. Я молча ждала, когда у мальчишки закончится загрузка новой операционной системы.
– Давай, рассказывай, откуда снедь? – спросила я, решив, что лучшая тактика сейчас – это нападение. Или в данном случае дружелюбный допрос, чтобы разрядить обстановку, которая наэлектризовалась до состояния грозовой тучи.
Мальчишка сжал свой мешок так, будто в нем лежала не провизия на завтрак, а как минимум корона Российской империи. Он вскинул на меня свои огромные глаза, в которых плескалась такая смесь недоверия и страха, что мне стало не по себе.
– Кто это «вы»? – тихо спросил он. Я моргнула. Присела за стол, свела брови на переносице, прокручивая в голове наш короткий диалог. Он тоже опустился на табурет напротив, готовый, казалось, сорваться с места в любой момент.
– Ты про что вообще? – уточнила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
– Ты спросила… всегда ли «вы» здесь жили? – почти по слогам произнес малец, и я поняла, какой ляпсус допустила. Для него, одинокого мальчишки с больной матерью, это «вы» прозвучало как появление кого-то третьего. Невидимого и, возможно, опасного.
– А… вот оно что, – я шумно выдохнула, пытаясь изобразить на лице озарение, а не панику. – Да знаешь… сегодня проснулась и что-то с головой у меня…
– Ну, знамо дело, – неожиданно серьезно кивнул он. – Три дня лежала и не ела ничего. А потом и пить отказалась, мол, на тот свет пора, – он старался бодриться, но голос его предательски дрогнул на последнем слове, и в нем прорвался такой надрыв, что у меня внутри все похолодело.
Я замерла, пытаясь представить картину его глазами. Мать, единственный родной человек, лежит пластом и объявляет о своем скором уходе. А он, совсем ещё ребенок, не плачет, не бьётся в истерике, а бежит добывать яйца, печёт хлеб… Откуда в этом крохотном тельце столько взрослой стойкости?
Вся моя милицейская закалка и профессиональный цинизм дали трещину. Передо мной сидел не просто мальчик. Передо мной сидел маленький уставший мужичок, который выдюжил там, где сломался бы и взрослый.
– Вот, наверное, мозг немного от голода и потёк у меня, милый, – я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно мягче и теплее. – Что-то помню, а что-то будто туманом заволокло. Давай-ка я яишенку пожарю, пока угли в печи не остыли, – я бодро соскочила с табурета, решив делом доказать свои новые жизнеутверждающие намерения.
Но мальчишка не сдвинулся с места. Наоборот, он ещё сильнее прижал к груди свой мешок и уставился на меня так, будто я предложила не завтрак приготовить, а сплясать на столе канкан.
– Чего? – не выдержала я его взгляда.
– Ты же не умеешь, матушка, – прошептал он, и голос его становился все тоньше и тоньше, почти писком. – Ты и печи, как дьявола, боишься, – он смотрел на меня с неподдельным ужасом. И я поняла.
Умирающая, отрешенная мать его не сломала. Он к ней привык, он с ней справлялся. А вот я – бодрая, деятельная, предлагающая приготовить завтрак, была для него чем-то новым и совершенно непонятным. И, судя по всему, гораздо более страшным. Ну что ж, Алла Кузьминична, поздравляю с первым провалом на новом месте. Дурья твоя башка. Раскололась, как первоходок!
Мальчик, похоже, решил, что самому это сделать всё же безопаснее, чем доверять миссию мне. Он встал и, небрежно толкнув меня плечом, (ну, или мне так показалось), направился к печи.
Из-под загнетки он выудил здоровенную чугунную сковороду. Из мешка извлек сверток. Развернул, и моему взору предстал круглый, отёкший жёлтый колобок масла, покрытый испариной. Настоящее, домашнее, источающее такой аромат, что в моем новом желудке заурчало с небывалой силой.
Рукой он щедро отхватил кусок и ловко размазал по сковороде. Следом началось действо под названием «Мастер-класс по разбиванию яиц». Шесть ударов о край сковороды. И вот уже сковорода с будущей яичницей скользнула внутрь печи, до этого прикрытой заслонкой. Я наблюдала молча, подглядывая тайком. А так делала вид, что увлеченно разглядываю свои ногти. К слову, они были на удивление ровными и аккуратно подстриженными. В отличие от мальчишеских.
Ноги его были в пыли. Что на ногах, что на руках, ногти грязные, а по форме будто обкусанные.
– Хлеб порежешь? – он с опаской протянул мне нож. Видимо, проверка на профпригодность продолжалась. Или он просто боялся дать мне в руки что-то, чем можно было бы натворить бед покруче, чем испорченная яичница.
– Порежу, командир. Это мы можем, – я изобразила на лице самую обаятельную из своих милицейских улыбок. Пусть лучше думает, что у матери крышечку сорвало от голода, чем её подменили на шпиона.
Моя задача сейчас – завоевать доверие этого мелкого, но явно очень самостоятельного человека. Он косился, не отрывая взгляда, пока я ловко орудовала ножом. От круглого, размером, наверное, с большую пиццу, ситника я отваливала толстые, исходящие паром, щедрые ломти. А что? Мы же после голодовки, надо наедаться впрок! Да и казалось мне, что одна этот каравай съем сейчас, обмакивая в жидкий, оранжевый, как закатное солнце, желток.
– Ты куда столько? – голос его дрогнул, и он даже подскочил. – Это нам дня на три! Муки больше нет.
Опаньки. Вот те на. Не успела я нарадоваться своей новообретенной физической форме, как вылезла проблема продовольственная. А где, собственно, припасы хранятся? В этом домишке я не видела ни мешочков, ни банок, ни, естественно, привычных упаковок. Ничего, что намекало бы на стратегический запас.
– А где припасы можно глянуть? – спросила я, стараясь говорить буднично, как будто просто уточняю.
Он вздохнул, и в его голосе вернулась уверенность, даже какая-то бравада. Видимо, в вопросах выживания он был здесь единственной адекватной единицей.
– Где хранилось, там больше нет. Харитоновы складочек свой прикрыли на другой замок. Придется деньгу искать и ключик новый заказывать. Но Кузьма это решит, маменька, Кузьма у вас головастый!
И вот тут-то меня осенило. Мои брови, которые уже привычно то поднимались, то хмурились, взлетели вверх. Он про себя? Кузьма? Неужели мой внезапно нарисовавшийся сын, про которого я только что узнала из чужих уст, носит имя, как мой папенька?
В последнюю секунду я остановила себя от вопроса: «Кузьма – это кто?».
– А Харитоновы – это кто? Тоже запамятовала, – я постаралась скрыть внезапно проснувшееся любопытство. Важно не спугнуть информацию, которая так и лезла из него. И, кажется, главное – не показывать, что я вообще ничего не помню.
– Харитоновы – это купцы, что у нас усадьбу арендуют. Пока не выкупили, – голос мальчишки поник, словно надувная игрушка, из которой резко выпустили воздух.
Я внимательно слушала. Купцы, арендуют, не выкупили… Значит, этот Кузьма-Головастый, как он себя назвал, не просто тут живет, а ещё и какой-никакой владелец. Ну, или претендент на владение. Вот это поворот! Моя «экскурсия по музею» стремительно превращалась в какой-то квест с недвижимостью.
– А ты чего так расстроился? Из-за замка? – спросила я, стараясь придать голосу максимально нейтральные нотки. Ругать и учить его жизни, конечно, уже хотелось. Тем более, судя по всему, он приворовывал. Но этим его промыслом они, выходит, и жили?
Однако по опыту знала: сначала собираем все явки, пароли, фамилии и клички, а уже потом распускаем хвост и наводим порядок. А сейчас я тут просто гостья из будущего, которая напрочь забыла, как вести себя в приличном (или неприличном) обществе.
– Ты ведь знаешь, что я боюсь, матушка, – он поднял на меня полные горечи глаза. И этот взгляд, такой взрослый, такой несчастный, заставил меня на мгновение забыть о моих собственных приключениях с машиной времени.
– Кого боишься? – уточнила я, внутренне готовясь к рассказу про материнскую смерть и страх остаться одному.
– Боюсь, что ты и правда продашь усадьбу. Земли почти все уже у Харитоновых. Осталась одна деревня, да вот дом. Был бы жив папенька, ни за что бы не допустил, – он резко отвернулся, делая вид, что ему срочно понадобилось проверить наш завтрак в печи. Но я, как бывший опер, по вздрагивающим плечам сразу поняла: мальчишка борется со слезами.
Причём отчаянно и с переменным успехом. Ого. Так это я, оказывается, тут главная злодейка, которая собралась все продать? А я-то думала… блажная мать без ума и характера.
Мне захотелось погладить его по голове, как когда-то я гладила своих горе-подопечных, которые мне доверялись. Но я одёрнула себя. Сентиментальность – последнее, что нужно сейчас. Да и пугать его своими… вернее, матушкиными переменами было нельзя.
Мне нужны факты, факты и ещё раз факты. А потом уже можно будет включать режим учителя и наставника. Как говорится: «не до жиру, быть бы живы».
– Ну, папенька, значит, не допустил бы, – пробормотала я скорее себе под нос, узнав ещё один факт. – А что, я уже обещала дом-то продать? Или это у тебя просто такие… подозрения?
Глава 5
Яичница оказалась не просто вкусной, она была шедевром кулинарного искусства, да ещё и приправленная ароматным маслом. Каждый кусочек таял во рту, заставляя меня на несколько блаженных минут забыть, что я нахожусь чёрт знает где, а сама теперь непонятно кто.
Мозг, измученный метаниями между прошлым и настоящим, с благодарностью принял этот питательный десант. А в желудке разлилось такое приятное тепло, что казалось, будто все проблемы мира могут подождать. Пока я поглощала остатки этой амброзии, мальчик, кряхтя и пыхтя, поставил на огонь чугунный чайник. У него, видимо, был свой собственный отлаженный ритуал. Чай он заварил на диво крепкий и ароматный, разлил по чашкам. И вот тут-то я и залипла. Чашки! Если всё остальное в этом доме кричало о суровой нищете и упадке, то чашки были прямо-таки посланниками высшего света.
Тонкий фарфор, расписанный золотыми вензелями, явно из дорогого сервиза. Выглядели они тут настолько инородно, что я чуть было не уронила свою.
«Ну хоть что-то напоминает о цивилизации.», – подумала я, делая первый обжигающий глоток. В желудке разливалась приятная тяжесть, в голове как будто просветлело, и я решила, что самое время продолжить беседу.
Сейчас, пока мальчишка сыт и расслаблен, насколько это вообще возможно в его состоянии, можно вытянуть из него побольше информации.
– Ну что, Кузьма, – начала я, стараясь говорить максимально непринужденно, – вкусно, конечно, чуть язык не проглотила! Спасибо тебе! Так что там с этими Харитоновыми? Рассказывай по порядку, да без утайки. Память моя, поди, вернётся, но нам, как я поняла, ждать нельзя!
Не стала говорить больше ничего, но понимала и так, что ситуация аховая и не увидим, как вовсе на улице останемся. Было немного стыдно, что играю в его матушку, но мне теперь положено было знать, что у сына на душе да в кармане. И как оно туда попадает. И в душу, и в карман.
Кузьма мялся. По-настоящему так мялся, будто ему предстояло не просто рассказать историю, а выдать государственную тайну, за которую полагался как минимум арест с конфискацией. Он теребил край своего замызганного кафтана, избегая моего взгляда. А потом все-таки решился. Голос его был глухим и надтреснутым, как старая доска.
– Как папенька помер, ты занемогла… а потом и совсем… – начал он, и в его словах проскользнула такая искренняя горечь, что моё напускное спокойствие дало трещину. – А тут его дружок Харитонов, пёсья морда…
Я чуть не подавилась чаем. «Пёсья морда»! Ну, Кузьма, ну молодец! В другое время я бы, наверное, пристыдила его за такое нелитературное выражение, да ещё и при матушке. Но сейчас, честно говоря, было совсем не до такта и не до литературного языка. Я мягко погладила его по голове, стараясь придать своему лицу максимально сочувствующее выражение. А сама подумала: «Держись, Алла, не время показывать зубы. Сначала нужно все узнать, а потом уже хвост свой распушать и жизни учить».
Мальчик, ободрённый моим взглядом, продолжил:
– Ну так вот, этот Иван, чтоб его свиньи сожрали, сначала приходил, мол, помочь, может, чем? А потом понял, что ты совсем не соображаешь, – он осторожно глянул на меня, а я покачала головой, мол, так и есть, не злюсь, – ну… не соображаешь, что творится. И жену привёз, вроде как поживём у вас весну, приглядим за вами.
Он ещё не договорил, а я уже поняла. В этой сказке про лисичку со скалочкой, где лиса хитростью выгоняет зайца из избушки, мы с Кузьмой, выходит, были теми самыми зайцами. И нас, похоже, уже очень скоро выкинут отсюда пинком под зад. Картинка вырисовывалась живописная: я – старая милиционерша и этот малец на улице без гроша и крова. Отличная перспектива!
– Ну они сначала земли выкупили. Почти все! А я и не знал, – Кузьма поднял на меня полные горечи глаза. И такая в них плескалась смесь обвинения и отчаяния, что я почувствовала себя настоящей предательницей, хотя и не имела к этой сделке никакого отношения. – Когда с Тимофеем поехал до деревни за молоком да прочей снедью, а там уже и приказчик другой, и народ нам в глаза не смотрит.
Он смотрел на меня так, будто я продала не земли, а почки этим Харитоновым, завернув их в подарочную упаковку. Но в то же время мальчик, видимо, так отчаянно хотел выговориться, раз у «матери» случилось столь внезапное «просветление».
– А Тимофей чего? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно. При этом в голове крутилось: «Кто такой этот Тимофей? На кого хоть мне опираться можно?».
– А что Тимофей? Он говорит, управляющий здесь, в усадьбе нашей, уже и не он, хоть и бумаги все пока не подписаны, – мальчик махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.
Вот оно что! Значит, не только я тут «не своя», но и управляющий тоже на птичьих правах. Это уже интересно. Значит, есть кто-то, кто тоже заинтересован в возвращении порядка.
– Значит так… – я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. – Ты мне Тимофея привести сможешь? Он… он здесь вообще?
– А как же! Масло, думаешь, кто мне воровал? Апостол Михаил? – Кузя наконец-то выдал источник своего утреннего триумфа. – Меня в холодник не пустят, а на кухне пока наши есть. Вот Тимофей и носит провизию. Муку только вот закрыли. А с кухни больше не дают: купчиха жуть какая злая баба, сама теперь там отирается. Проверяет всё! – Кузя стиснул губы так, что аж побелели, и кулаком затряс, как заправский мужик, готовый в любой момент ринуться в бой с этой самой «злой бабой».
Ну, теперь понятно, почему он так трясся над мешком с яйцами. Наверное, это была целая спецоперация по изъятию продовольствия у врага.
– Ладно, веди Тимофея, – решительно сказала я. – Узнаем, что и как. И про этого Ивана Харитонова, и про его жадную жену. А документы я с кем подписывала? И где они вообще, бумаги наши? На дом, на землю? Что там ещё… Хоть что-то осталось?
Кузьма, услышав мое требование насчет Тимофея, удивился, но виду старался не подавать. Он лишь хмыкнул так, будто подобные просьбы были для него обычным делом, и с видом умудренного жизнью «тертого калача» полез под свою кровать.
Оттуда, из-под пыльного ложа, он вытащил неказистый деревянный ящик, подозрительно похожий на посылочный, и с глухим стуком водрузил его на стол.
– Вот, чего смог собрать, а чего-то ты кидала сюда, говорила, что важное, – сообщил он, внимательно вглядываясь в мое лицо. Видимо, ждал какой-то реакции. Я радостно глянула на него и, улыбнувшись, погладила по голове.
– Вот повезло, так повезло мне с сыном! – тихо шепнула я. Неправда давалась мне ой как тяжело. В жизни я обманывала только по делу, да и то не серьёзно, не зло. А здесь… будто чувствовала, что любовь к нему сыграть не сумею. А ему это ой как надо. Больше, чем еды!
Прищурившись от накативших слез, уставилась на ящик. Так-так. Значит, я тут не только усадьбами раскидываюсь, но и важные вещи куда попало швыряю? Ну что ж, по крайней мере, это объясняет, почему семейство на дне самом.
– Ладно, посмотрю, – пробурчала я себе под нос, начав ворошить верхние бумажки в ящике. Они были желтыми, будто не просто лежали тут годами, а хорошенько так мокли и потом высыхали на ветру, словно старые газеты, забытые на дачном крыльце. Местами текст был еле виден, а кое-где и вовсе расплылся.
«Значит дом ещё наш…» – эти слова прозвучали у меня в голове, как заклинание. Потому что если почти все земли ушли Харитоновым, а дом ещё не совсем, то это уже хоть что-то. Поле боя, так сказать, ещё не полностью потеряно. Пока я разглядывала эти исторические артефакты, Кузьма вдруг подал голос, и в нем проскользнуло нечто такое, отчего у меня снова защемило сердце.
– Матушка, только ты пока больше не умирай, ладно? А то… – его глаза и правда наполнились прозрачной, будто горной, водой, отражая мой собственный растерянный образ. – А то я ведь сам-то не смогу.
Моё сердце сжалось. Он смотрел на меня с такой детской искренней верой и беспомощностью, что я мгновенно забыла про бумаги, Харитоновых и даже про свою судьбу.
Этот маленький человечек, такой на первый взгляд суровый и самостоятельный, на самом деле был совсем один, и я непонятно каким образом стала его единственной опорой. Мне даже показалось, что он дрожит слегка.
– Не бойся, Кузьма, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, хоть и сама была на грани того, чтобы расплакаться. – Не умру. А если что, ты меня разбудишь, понял? Я притянула его к себе и, неловко обняв, поцеловала в рыжую, пахнущую сеном и немытыми волосами макушку.
И в этот момент, глядя в его полные надежды глаза, я поняла, что у меня теперь есть не только загадочная усадьба, но и очень важная миссия. Что ж, раз теперь я самая настоящая «Кузькина мать», пусть они готовятся к началу конца. Мы им такую «сладкую» жизнь устроим – захлебнутся!
Глава 6
Тимофей на которого я возлагала определенные надежды, явился минут через десять после того, как Кузька пулей умчался за ним. Ждать в душной избе не хотелось, и я вышла на улицу подышать воздухом, а заодно осмотреться.
За домом, в тени старой яблони-ранетки, я приметила крепкий широкий чурбак – идеальный кандидат на роль офисного кресла. Недолго думая, я прикатила его на более-менее ровное место. Вот и готова моя приёмная. Негоже ведь подчинённых на ногах встречать. По своему опыту знаю: как только начальство начинает из угла в угол мерить кабинет, у личного состава тут же паника начинается. А мне паника сейчас ни к чему. Мне нужна холодная голова и чёткий план.
Тимофей оказался мужчиной нестарым,
на вид лет сорок, а может, и того меньше, да только жизнь, видать, угощала его не сахаром, а солью с перцем. Лицо, иссечённое сеткой мелких морщин у глаз и глубокими складками у рта, говорило само за себя. А вот густая смоляная шевелюра поразила меня издалека – настоящая цыганская грива.
Потрепанный картуз сидел на этих роскошных волосах, как скромная игрушка на новогодней ёлке, да и вся его одежда была такой же старой и потёртой.
Сверкнув на меня угольно-черными глазами (ну точно: цыган!), он молча поклонился и пристально уставился из-под тяжёлых нахмуренных бровей. Взгляд был такой, что им можно было бы гвозди забивать.
– Тимофей, ты меня взглядом не убивай, – начала я без предисловий, решив сразу взять быка за рога. – Я нынче очухалась, и голова в порядок пришла. Мне по делу надо срочно с тобой говорить, пока усадьбу у нас окончательно не забрали. Чего я там раньше натворила – всё в прошлом. Давай, рассказывай как на духу: шансы у нас ещё есть?
Тяжелые брови дрогнули и чуть поползли вверх, открывая взгляд, в котором вместо первоначальной настороженности проступило откровенное удивление. А может, и искра застарелой, потерянной уже надежды.
Он выпрямился, будто сбросив с плеч невидимый груз, и его голос оказался низким, с хрипотцой:
– Шансы-то есть, Алла Кузьминична, – медленно проговорил он, взвешивая каждое слово. – Только вот… Харитоновы – это не те волки, что на зайцев охотятся. Эти на хозяев леса метят. И просто так добычу не отпустят.
– Может, они и волки, да только мы с вами не лоси, дорогие мои, а волкодавы. Видал таких? Их специально растят, чтобы на серых охотиться, – резко перебила я отчаявшегося мужчину, вливая в голос всю свою милицейскую сталь.
Взгляд Тимофея изменился. Удивление смешалось с чем-то похожим на уважение. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но его опередили.
– А как же! Конечно, волки! – раздался за моей спиной звонкий и возмущенный голос Кузьмы. Я аж вздрогнула. – Я, знаешь, как выть могу? У-у-у-у! Свистеть могу, а могу и в щи им насрать, коли поможет, – праведный гнев в его голосе сначала напугал, а потом рассмешил.
Я, с трудом сдерживая улыбку, не поворачивалась. Идея насчет щей мне, по правде говоря, тоже пришлась по душе, но озвучивать это при ребёнке я не стала. В очередной раз мысленно пообещала себе, что воспитанием этого юного партизана мы займёмся сразу после того, как обеспечим себе надежную крышу над головой.
– Пройдем в дом, Тимофей, – позвала я, махнув рукой в сторону избы. – Нечего этим «лисичкам со скалочкой» знать о наших беседах.
Тимофей молча кивнул, и мы втроем скрылись за скрипнувшей дверью. Внутри пахло печью, утренней яичницей и чем-то ещё: едва уловимым запахом нищеты, затаившейся по углам.
– Садись, – указала я на табурет. Но тот будто застыл у печи рядом с Кузей. Я решила не торопить события: может, не положено при барыне сидеть? А он меня ею ещё считает… может так, а может и нет.
Наблюдая за управляющим и Кузей, который гостю даже чаю приготовил у печи, я думала: Харитонов, хоть и гад, но, видать, умный. Организовать такое… И как человек «из органов» прекрасно знала: таких стечений обстоятельств не бывает. Тут тебе и муж скоропостижно умирает, и у меня, ну… то есть у этой, у Аллы крыша едет в тот же день. Слишком гладко всё, не находишь?
Тимофей тяжело вздохнул и, словно прочитав мои мысли, начал:
– Слишком уж быстро всё случилось, – его цыганские глаза потемнели. – Харитонов в тот же день примчался, как наш Алексей Романыч, царствие ему небесное, преставился. Мол, друг помочь приехал. А ты уже, матушка, и не узнавала никого. Он тут же лекаря своего привёз, тот тебе микстуры какие-то давал… Говорил: для успокоения.
– Для успокоения… – хмыкнула я. – Чтобы я спокойненько всё подписала, что ему нужно. Что по бумагам, Тимофей? Что я успела ему отписать, пока «успокаивалась»?
Тимофей прошел или, точнее, почти прокрался к столу, наконец. Снял свой затёртый картуз и вместо того, чтобы аккуратно положить его на стол, скомкал в кулаке, словно пытаясь выдавить из него все свои переживания. Казалось, ему невыносимо стыдно за нас, за наше нынешнее положение. Или, что ещё вероятнее, он чувствовал себя виноватым.
Сгорбился он так, что казалось, будто сам стол давит ему на плечи, а не он на него опирается.
– Ну что там, Тимофей? Не тяни кота за хвост. Что я успела отписать этому Харитонову, пока меня «успокаивали»? – я прищурилась, не отрывая взгляда от его лица. Мне нужно было понять степень нашей катастрофы.
Тимофей поднял на меня свои глаза, тёмные, глубокие, как старые колодцы. В них читалось столько печали и безысходности, что я почти почувствовала, как моё сердце сжимается. Кузьма, стоявший рядом со мной, тихонько всхлипнул. Я положила руку ему на плечо.
– Алла Кузьминична… – начал Тимофей, его голос был низким и хриплым. – Сначала он уговорил тебя подписать доверенность на управление делами. Мол, чтобы ты поправилась спокойно, а он за всем присмотрит. Он твой старый друг, и ты ему верила… Тогда это вроде как правильно было…
Я усмехнулась. Логичным! Как же.
– А потом? Он же не остановился на этом, верно? Доверенность – это только затравка. Что дальше? Земли? Усадьба? Не томи! – стараясь не командовать, а именно просить, выпалила я.
Тимофей помолчал, словно собираясь с духом, а потом прошептал, глядя на свой скомканный картуз:
– Все земли, что не были ещё у него в аренде… он уговорил тебя продать. Почти всё. За сущие копейки. Ты ведь тогда подписывала, что подсовывали, даже не читая… А он говорил, что это для твоего же блага, чтобы долги оплатить, что твой муж накопил. И деревни наши… тоже почти все отошли. Осталась только… только усадьба да Погибаевка. Пока не выкупил.
Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Мое «спокойствие» оказалось очень дорогим.
– Значит, дом ещё наш… – пробормотала я скорее для себя, чем для него, пытаясь переварить услышанное. – Ну что ж, это уже кое-что. Хоть крыша над головой есть. И значит, у нас есть шанс. Тимофей, расскажи мне всё в подробностях. Какие земли? Какие деревни? И самое главное, как он это провернул? Были ли свидетели? И что значит «погибаевка»? Что вообще происходило в усадьбе, пока я была "не в себе"?
Глава 7
Тимофей полностью подтвердил рассказ Кузьмы, но и добавил достаточно того, что мальчишка не знал: есть поверенный, у которого мы подписывали все документы, есть те самые документы у меня, есть Погибаевка – деревня, что осталась за нами.