Любовь и смерть. Истории Некрона

Сколько ей? Девятнадцать. Я спросил себя вчера и сегодня повторил этот вопрос, словно надеясь, что возраст изменится. Не изменился.

Она обернулась, и я успел отвести взгляд, притворившись, что разминаю шею.

— Привет, Девин. Ночь прошла спокойно? В Чумных Топях сегодня болота особенно тихие — это всегда плохой знак.

Голос у неё был утренний, чуть хрипловатый, без той нарочитой бойкости, что появлялась к вечеру. И от этой хрипотцы у меня заныло под ложечкой — глупо, по-мальчишески, как не бывало со мной уже лет двадцать.

— Спокойно, — ответил я, спускаясь с печи и стараясь не глядеть на её фигуру, обрисованную свободной рубашкой. Не глядеть не получалось. — Даже слишком. Я уж думал, что меня ночью украли.

— Украли бы — разбудили, — усмехнулась она, не оборачиваясь. — Садись к столу, сейчас будет завтрак.

Я сел на лавку, чувствуя, как ноет спина после жёсткого ночлега. Бульбот уже занял своё место на другой лавке и смотрел на меня с видом глубокого превосходства. Или презрения. Я так и не научился различать эти кошачьи оттенки.

Ксяоши поставила передо мной миску с дымящейся похлёбкой и кусок ржаного хлеба.

— Правда, в похлебке плавает пара лягушачьих лапок, но это только придает вкус.

Я посмотрел в миску. Жидкость была мутной, травянистой, и на поверхности действительно плавали тонкие лапки, похожие на миниатюрные человеческие руки.

— Если я отравлюсь, кто будет слушать твои истории? — спросил я, но ложку взял.

— Не волнуйся, я сама её ела уже три дня — до сих пор жива.

Она села напротив, поджав под себя ноги, и принялась зашивать ту самую рубашку, что лежала вчера в корзине. Я ел, стараясь не морщиться от вкуса болотной травы, и украдкой разглядывал её.

Она была красивой. Именно той красотой, что привлекает внимание всех, кто оказывается рядом. Большие глаза, маленький аккуратный нос, пухлые губы бантиком — ее лицо было прекрасно, я смотрел на неё и не мог оторваться.

Она перекусила нитку зубами, подняла глаза и поймала мой взгляд.

— Что смотришь? — спросила без тени смущения. — Хлеб не нравится?

— Хлеб хороший, — солгал я. — Просто задумался.

— О чём?

— О том, как ты здесь живёшь одна.

Она усмехнулась — той усмешкой, в которой смешались насмешка и какая-то тёплая снисходительность, как у взрослой с несмышлёным ребёнком.

— Привыкла уже. Кот-Бульбот вчера поймал большую жабу, так что ужин у нас был королевский. Варга иногда приходит с бутылкой самогона и рассказывает анекдоты про зомби — не скучно. Да и мало кто сюда добирается, не любят чужаки эти болота, что мне только на руку.

Она говорила, а я слушал и думал: «Девятнадцать. Она могла бы быть моей дочерью. Нет, в двадцать лет у меня уже были женщины, но в те годы я смотрел на таких, как она, снизу вверх, и они казались мне старше, опытнее. А теперь я — старик. Старик, который сидит в её доме, ест её похлёбку и пялится на неё, как мальчишка».

Мне стало стыдно. Я опустил глаза в миску и доел молча.

— Как ты добываешь себе на жизнь? — спросил я, чтобы отвлечься.

— Разное бывает, — пожала она плечами. — Собираю травы. Иногда путники заблудятся — я их прячу от оборотней за плату. Иногда нахожу всякое на утопленниках, что выкидывают болота, продаю потом на Рынке Рандор. А иногда Варга платит мне за то, что я помогаю ему раскапывать свежие могилы для его опытов. В Некроне все зарабатывают как могут, правда?

— Но этого мало, — заметил я.

— На безрыбье и рак рыба, — ответила она с той лёгкостью, которая казалась мне либо наигранной, либо настоящей — я так и не понял. — Хоть и опасно здесь, но и налоги никто не платит, и не нужно прятаться от Ордена Мёртвой Луны. Лучше жить небогато, но свободно, чем быть чьей-то едой для вампира или жертвой на алтаре у колдунов. Не так ли?

В её словах была правда. Та самая горькая, выстраданная правда, которую я сам повторял себе в дни, когда казалось, что жизнь кончена.

— В твоих словах есть своя правда, — кивнул я.

— Конечно есть, — она улыбнулась, и в уголках её губ заплясали те самые чёртики, которые я заметил ещё вчера. — Ты вот сам писатель, колесишь по Некрону, собираешь чужие истории. Наверное, тоже знаешь, что в этом мире главное — просто протянуть ещё один день.

Она встала, потянулась — так, что рубашка натянулась на груди, и я снова отвёл глаза, сделав вид, что разглядываю бутыль на полке.

— Хочешь выпить самогона? У меня ещё осталась бутылка с прошлого визита Варги.

— Нет, спасибо, я не пью, — ответил я слишком быстро.

— Как знаешь, — она пожала плечами, и мне показалось, что в её голосе мелькнуло разочарование. Или мне просто показалось.

Она убрала посуду, и мы вышли на крыльцо. Утро было серым, болотным, с низкими тучами, которые стелились по земле, как дым. Ксяоши присела на ступеньку, и я сел рядом, оставив между нами расстояние, которое, как мне казалось, должно было выглядеть прилично.

— Что сегодня собираешься делать? — спросил я, чувствуя, как близость её тела — плечо, бедро, рука — заставляет сердце биться чаще. Она пахла дымом, мятой и ещё чем-то сладким, неуловимым.

— Пойду к Рынку Рандор, надо продать старый медальон, что вытащили из болота. А после заскочу в Карловку, старуха Марта обещала мне дать банку мёда за то, что я выгнала из её подвала мертвого зятя. Вечером жду Варга — обещал принести новую книгу заклинаний, хочу посмотреть, как там оживить небольшого зомби, чтобы он помогал мне носить дрова. Дел хватает, не буду сидеть без дела.

— Можно я пойду с тобой? — спросил я, и голос мой прозвучал слишком поспешно, слишком умоляюще.

Она глянула на меня с удивлением, но быстро взяла себя в руки.

— Почему нет? Только предупреждаю сразу — дорога через Лес Отчаяния идёт, деревья там иногда стонут и зовут по имени, не вздумай отзываться, понял? И если встретим кого из Ордена Мёртвой Луны, я тебе не помогала, ты сам ко мне прибился. Согласен?

— Согласен.

Мы двинулись в путь. Ксяоши шла впереди, легко перепрыгивая через корни, и я не мог оторвать взгляда от её спины, от того, как двигались её бёдра под юбкой, как волосы падали на плечи.

«Ты старый дурак», — сказал я себе. — «Она для тебя — девчонка. Она смотрит на тебя как на прохожего, который переночует и уйдёт».

Замечала ли она, как я на неё смотрю? Мне казалось, что да. Но, может быть, мне просто хотелось, чтобы замечала. А она шла впереди, легкая, как тень, и не оборачивалась. Или делала вид, что не оборачивается.

Пару раз она оглядывалась, чтобы сказать, куда ставить ногу, и я ловил её взгляд — быстрый, скользящий, непонятный. В нём не было того, чего я боялся (брезгливости, жалости), но не было и того, чего я хотел. Или я просто не умел читать женские взгляды — после всех этих лет, после всех историй, что я записал, я так и не научился самому главному.

— Давай расскажи дальше, — сказал я, чтобы нарушить тишину.

Она обернулась, и в глазах её мелькнуло недоумение.

— Давай, я слушаю, — ответила она после паузы. — Ты же путешествуешь по Некрону, наверное видал много интересного в своих странствиях — поинтереснее моих болотных баек. Рассказывай, что у тебя на душе.

— Я думал ты расскажешь что-нибудь, — сказал я.

— Ну хорошо, слушай, — она усмехнулась. — Года два назад я вот так же шла здесь по этой тропе, слышу — кто-то плачет за деревом. Смотрю, а там девчонка молодая, ногу сломала, заблудилась. Говорит, что сбежала от графа Вальдемара, он хотел её забрать к себе в замок для каких-то своих грязных дел. Я помогла ей перевязать ногу, хотела вывести к деревне. А ночью, когда мы спали под деревом, она меня пыталась перерезать горло ножом. Оказалось, что она уже давно стала служанкой вампира, заманивала путников в ловушку. Я её опередила, конечно. Теперь её кости где-то тут под кустом и лежат. Вот так, всегда нужно смотреть по сторонам, даже если кажется, что перед тобой беззащитная девчонка.

— Ну да, — усмехнулся я. — Я иду сейчас тоже с беззащитной девчонкой рядом.

— Ой ли? — она обернулась, и в глазах её зажглись озорные искры. — Не забывай, что в Некроне никто не бывает беззащитным. Я могу и нож под подкладкой прятать, и ядовитую иглу в рукаве держать. Так что лучше не пробуй меня проверять, дорогуша. А то закончишь как та вампирская прислужница — под кустом с перерезанным горлом.

Я засмеялся. Впервые за долгое время — искренне, легко, без горечи.

— Не бойся, я не проверяю. Просто думаю...

— О чём?

Я помолчал. Слова вертелись на языке, и я решился. Мне нужно было понять, как она отреагирует.

— Был бы я помоложе, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно небрежнее. Но сердце колотилось где-то в горле, и я не мог оторвать от неё взгляда, ловя каждое движение её лица.

Она замерла на мгновение, потом рассмеялась — звонко, как девчонка, какой она и была.

— Ха, не прибедняйся! Ты же писатель, а не какой-нибудь дряхлый старик. И ходишь ещё, и дышишь, и истории собираешь. Значит, силы есть.

Она отвернулась и пошла дальше, а я остался стоять, чувствуя, как в груди пульсирует неясное. Она или не поняла, или притворилась, что не поняла. Второе было хуже. Потому что значило, что она всё понимает и молчит, чтобы не ранить. Или чтобы не дать мне надежды.

Мы шли дальше. Я смотрел на её спину, на то, как волосы падают на плечи, и думал: сказать? Не сказать? Что я могу ей предложить? Книгу, которая убьёт мир? Оставшееся время, которое тает с каждой записанной страницей?

— Расскажи что-нибудь ещё, — попросил я, чтобы не молчать.

— Давай, ты, — ответила она, не оборачиваясь. — Я тебе вчера целую историю рассказала. Теперь твоя очередь.

— У меня нет таких, как у тебя, — признался я. — Мои истории — чужие. Я только записываю.

— А свои? — спросила она, и в голосе её вдруг пропала игривость. — У тебя совсем нет своей истории?

Я промолчал.

— Ну и ладно, — сказала она мягко. — Не хочешь — не рассказывай.

Мы дошли до ручья, и она присела на камень, подставив лицо влажному ветру. Я сел рядом, чувствуя, как вода шумит, перекатываясь по камням. Мы немного отдохнули и пошли дальше.

К полудню вышли к Рынку Рандор. Ксяоши быстро нашла своего знакомого торговца, и я стоял рядом, как велела, молча, наблюдая, как она торгуется. Её руки — маленькие, быстрые, с крепкими пальцами — ловко отсчитывали серебро. Она улыбалась, хмурилась, делала вид, что уходит, и в конце концов получила десять монет и мешок сушёных яблок.

Потом мы зашли в Карловку. Деревенские косились на меня, но к ней не лезли. Она шла по улице с видом хозяйки, которая знает, что её боятся и уважают. И в этом было что-то властное, притягательное.

Старуха Марта встретила нас у калитки, долго благодарила, сунула в руки Ксяоши большую банку мёда и покосилась на меня.

— Чужой? — спросила шепотом, но я услышал.

— Свой, — ответила Ксяоши коротко. — Не тронет.

Мы вышли из деревни, и я спросил:

— Почему ты сказала «свой»?

— А что мне было сказать? — пожала она плечами. — Что ты писатель, который собирает истории? Они бы нас закидали камнями.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что.

К вечеру мы вернулись домой. Бульбот встретил нас у порога с видом оскорблённого величия — мы ушли без него, и он дал это понять серией требовательных «мрр» и попыткой укусить меня за щиколотку.

— Мрряяяу! Где еда? — орал он, бегая вокруг Ксяоши. — Ты опять ходила куда-то без меня, там наверняка была вкусная жабка, а я спал! Дай сушёного яблока, да побольше, не жалей!

Ксяоши засмеялась, нагнулась, чтобы погладить его, и я увидел, как волосы упали на лицо, как она их откинула — небрежно, красиво.

— Садись у порога, — сказала она, не глядя на меня. — Сейчас я поставлю чайник на костёр, а Бульбот уже проснулся, смотрит, не принесли ли мы ему что-нибудь вкусное.

Я сел на крыльцо, глядя, как она возится с котелком, как пламя лижет дно, как её тень пляшет на стене дома. Бульбот устроился у меня на коленях, тяжелый, тёплый, и я осторожно гладил его за ухом.

— Мрр, — прошептал он примирительно. — Ладно, хороший двуногий. Только не засыпай тут, а то я замерзну.

— Что он говорит? — спросила Ксяоши, ставя передо мной кружку.

— Что я хороший, — ответил я.

— Не ври, — усмехнулась она. — Он сказал что-то про еду. Я его знаю.

Она села рядом, на ступеньку, и мы пили чай молча. С болота тянуло сыростью, где-то вдалеке застонало дерево, и мне показалось, что в этом стоне есть что-то человеческое.

— Ксяоши, — начал я.

— М?

— Спасибо тебе. За день. За всё.

Она улыбнулась, и в улыбке её было что-то тёплое, почти нежное. Она не оттолкнула меня циничным ответом, как вчера. Она просто сидела рядом, смотрела на закат и молчала. И от этого молчания мне стало одновременно легче и тяжелее.

Бульбот спрыгнул с моих колен, подошёл к Ксяоши, потёрся о её ногу.

— Мрр, — сказал он. — Этот двуногий чего-то хочет. Я чую.

— Не мешай, — тихо ответила она коту.

Мы сидели на крыльце, глядя, как багровый закат умирает за болотом. Я думал о том, сколько мне осталось. О том, что, когда я поставлю последнюю точку в Книге Смерти, всё кончится. И что, может быть, это к лучшему — не успеть. Не признаться. Не получить отказ.

Но когда Ксяоши поставила пустую кружку и сказала: «Пойду Бульбота покормлю, а потом, если хочешь, расскажу тебе ещё одну историю», — я понял: я хочу успеть. Хочу услышать её истории. Хочу сидеть рядом с ней на этом крыльце и пить чай.

Хочу остаться.

— Расскажи, — сказал я.

Она улыбнулась и ушла в дом. А я остался на крыльце, глядя, как за горизонтом гаснет последний свет, и чувствовал, как внутри меня что-то сжимается и болит. Не от сделки с демоном, не от страха перед Книгой Смерти. От того, что я, старый дурак, влюбился в девчонку, которая смотрит на меня как на прохожего. Или не как на прохожего. Я уже не мог понять.

За окном зажглась лампа. Ксяоши вышла на крыльцо, села рядом, и я снова почувствовал её запах — дым, мята, что-то сладкое.

— Готова? — спросила она.

Я кивнул, доставая тетрадь и перо.

— Слушай, — начала она, и голос её стал ниже, тягучее, как болотная вода.

И я снова взялся за перо, чувствуя, как Книга Смерти становится толще ещё на несколько страниц. Но сегодня я не думал об этом. Я думал только о её голосе, о её руках, о её улыбке. И о том, что завтра будет новый день. И, может быть, я скажу ей. Или не скажу. Но сегодня я просто слушал её историю и чувствовал себя живым.

— Слушай, — начала она, и голос её стал ниже, тягучее, как болотная вода. — Это старая история замка графа Вальдемара. Да, того самого жирного ублюдка, что сейчас сидит в своём поместье и жрёт каждый день кабана. Но до него здесь жила другая семья — род Кровиных, которые все были вампирами, просто скрывались сотни лет.

Я подвинул тетрадь поближе к лампе, обмакнул перо. Ксяоши откинулась на спинку лавки, прикрыла глаза, и когда заговорила снова, я вдруг почувствовал, что она видит всё это прямо сейчас — замок, людей, вампиров, ту ночь, когда всё рухнуло.

— Замок стоял на краю Леса Отчаяния, как раз на перекрёстке дорог, поэтому странники постоянно заходили переночевать. Хозяин, барон Корвин, был высокий, черноволосый, с такими голубыми глазами, что любая девушка сразу теряла голову. Ему на вид было не больше тридцати лет — широкоплечий, со стальными мышцами, которые скрывались под чёрным шелковым камзолом. Волосы у него были как смоль, до плеч, всегда чуть растрёпанные. Он всегда носил золотую цепь на шее с крестом из чёрного дерева — все думали, он очень набожный, а это был символ их рода вампиров.

А его жена Лилит — блондинка с грудью, что выпирала из чёрного бархата платья, и губами, как спелая вишня. Невысокая, с пышными бёдрами, волосы цвета спелой пшеницы, до самой талии, всегда распущенные. Они пахли розовым маслом, и любой мужчина терял голову, просто вдохнув этот запах. Кожа у неё была такая белая, как первый снег, а губы — ярко-красные, без всякой помады, это у неё от рождения было такой цвет. Глаза тёмно-карие, почти чёрные, и когда она улыбалась, уголки губ чуть поднимались, а в глазах появлялся такой блеск, что сразу хотелось дать ей всё, что она попросит.

Они всегда встречали гостей очень ласково: предлагали лучшие вина, жаркое, показывали самые тёплые комнаты. Корвин любил разговаривать с путниками о дальних странах, смеялся, угощал, а Лилит крутилась вокруг, прикасалась к руке, к плечу, и никто не понимал, что это уже их игра с добычей.

Однажды к ним зашёл молодой купец из северных земель, по имени Эйнар. Вёз он караван с мехом, отстал от своих из-за бури, попал к Кровиным. Ему было всего двадцать два года — первый раз пошёл один по большим дорогам, ещё совсем зелёный, не знал, что люди и нелюди здесь бывают куда хуже любых разбойников. Он был крепкий, рыжий, с веснушками по всему лицу, и ручищи такие, что мог поднять мешок с зерном один. Всё время смеялся, рассказывал глупые шутки про свою деревню на севере, действительно поверил, что Корвин и Лилит просто добрые хозяева, которые жалеют заблудившегося путника.

Увидел Лилит и сразу пропал — она была так красива, что он не мог отвести глаз. За ужином Корвин подмигнул жене, налил Эйнару ещё вина, говорит:

— Вижу, моя красавица тебе понравилась. Если хочешь, она останется с тобой на ночь. Мы тут не очень строгие, странники долго идут, всем нужен отдых.

Эйнар от счастья даже слова не мог сказать, только кивнул. Он так обрадовался, что даже нечего не заподозрил.

После ужина Лилит увела его в спальню. Комната была тёплая, пахла розами, в камине горел огонь. Она начала медленно раздевать Эйнара, её пальцы были холодные, но от этого только дрожь по коже. Она целовала его шею, ниже, к ключице, а он уже не думал ни о чём, только желал её больше.

Он был так поглощён желанием, что не услышал, как за дверью спальни стоит Корвин и улыбается, ждёт, когда всё закончится.

Он весь дрожал — никогда раньше у него не было такой красивой и смелой женщины. Он чувствовал её холодные пальцы на своей коже, её запах роз кружил ему голову, он уже не думал ни о караване, ни о доме, ни о родных — только о том, что происходит здесь и сейчас.

И когда он был на вершине, она вонзила свои клыки ему в шею — он даже крикнуть не успел, только вздрогнул, а кровь уже текла в её рот. Он не понял, что это рана — подумал, что это просто её ласка, что так и должно быть. Боль была слабая, смешанная с удовольствием, и он обнял её ещё сильнее. Она пила медленно, наслаждаясь, пока Эйнар не стал совсем холодным. Он умер быстро, почти не понял, что случилось. Последнее, что он чувствовал — это тепло от огня в камине и мягкость её волос под его рукой. Потом вытерла губы рукой, улыбнулась и позвала слуг: они унесли тело в подвал, где вся семья уже ждала своей доли.

Корвин был жестоким, но очень терпеливым. Никогда не торопился. Сначала он узнавал о тебе всё: откуда ты, сколько у тебя денег, есть ли у тебя родные, что ты любишь. Потом играл с тобой, как кошка с мышью — давал расслабиться, получить всё, чего ты хочешь, а когда ты был уже счастлив и ничего не боялся — он наносил удар. Он любил говорить, что кровь гораздо вкуснее, когда человек умирает счастливым, а не напуганным. Говорил, что страх делает её горькой.

Лилит обожала игру до крови — не кусала сразу, а мучила добычу, доводила до исступления, царапала кожу острыми ногтями, целовала там, где ты больше всего чувствуешь, и только когда ты уже не мог контролировать себя — вонзала клыки в шею. Она говорила, что для неё нет ничего слаще, чем чувствовать, как жизнь уходит из человека прямо в её рот. Говорила, что чувствует каждый его удар сердца, каждый последний вздох — это для неё было лучше любого секса.

Так было каждый месяц. Они любили охотиться на сильных молодых мужчин и красивых девушек. Корвин любил сам пробовать девушек, прежде чем выпить их кровь, говорил, что кровь сладкая, если девушка ещё трепещет от желания. Они устраивали настоящие оргии в подвале замка, когда собирали несколько добыч за раз — играли с ними, мучали, доводили до безумия, а потом пили кровь до последней капли. Никто не догадывался, потому что странники просто исчезали, все думали, что их убили разбойники в лесу.

А потом пришла беда. Один охотник на вампиров по имени Ройг прошёл через эти места. Ему было тридцать восемь лет, он охотился на вампиров уже пятнадцать лет — с тех пор, как один из них убил всю его семью, кроме младшей сестры. А когда сестра отправилась с караваном и пропала рядом с замком Корвина, Ройг бросил всё и пошёл искать её.

Он был невысокий, жилистый, всё тело покрыто шрамами — один длинный шрам шёл от левого плеча до пояса, это один старый вампир царапнул его. Он всегда носил кожаную куртку, пропитанную чесночным соком, и за поясом мешок с кольями из осины, а на боку большой острый меч, выкованный из серебра. У него было лицо, покрытое морщинами от ветра и солнца, седые волосы собраны в хвост, и глаза — серые, холодные, как будто он уже давно ничего не чувствует, кроме жажды убивать вампиров.

Он зашёл в замок переночевать, и сразу понял, что здесь что-то не так — в замке не было ни одного зеркала, все окна были завешены плотными шторами, хозяева никогда не выходили днём. Он притворился глупым пастухом, который заблудился, и ночью пошёл исследовать подвал. Там он нашёл ямы с костями, нашёл медальон своей сестры, которую Корвин убил после своей игры. Говорят, он час сидел там на холодном полу и плакал — первый раз за много лет. А потом встал, вытер слёзы и пошёл собирать людей. Он тихо выскользнул из замка до рассвета и пошёл в ближайшую деревню, рассказал всем, что там происходит.

Люди озлобились. Они собрали сотню мужчин, с кольями, с огнём, окружили замок. Корвин и его семья закрыли ворота, думали, что переждут, они же бессмертные. Корвин сидел в главном зале, пил последнее красное вино, говорил, что эти крестьяне слишком глупы, они никогда не смогут победить таких как он. Думал, что скоро они разбегутся по своим домам, потому что им нужно работать на полях, что они не выдержат долго стоять под стенами.

Но Ройг сказал, что если держать их месяц без крови, они ослабеют, не смогут сопротивляться. И люди стояли вокруг замка каждый день, никого не выпускали, никого не впускали.

Дни шли, вампиры голодали. Лилит первая перестала церемониться. Убила служанку, которая прятала кусок сухого хлеба, выпила всю её кровь и даже не попросила прощения у Корвина — просто сказала, что слабые умирают, это закон их рода. Когда запасы еды и крови закончились, Корвин убил собственного сына без колебания, когда тот бросился на Лилит за её последней кровью — сказал, что слабые не имеют права жить в их роду. Он сам раздал куски мяса всем оставшимся, себе взял самый маленький кусок, даже не поморщился.

Лилит даже не плакала, когда Корвин убил их сына — просто отрезала кусок его мяса и съела, потому что уже не могла терпеть голод. Она была зверем в красивом теле, и она этим гордилась. Никаких сожалений, никаких правил — только голод и удовольствие.

Лилит уже не была той красивой женщиной — она похудела, кожа стала серой, глаза впали, клыки торчали наружу, она рычала как дикая зверюга. Корвин не показывал слабости, но и он уже не мог сдерживать ярость — они начинали ссориться, драться между собой, убивать друг друга за остатки крови.

Через три недели в замке уже не было ничего живого, кроме Корвина и Лилит. Люди сломали ворота и вошли внутрь. Они нашли их в главном зале: Корвин лежал на троне, не мог даже встать, а Лилит сидела у его ног, вся в крови, которую она выпила из других мертвецов.

Ройг подошёл к ней первым. Она попыталась укусить его, но он был готов — отрубил ей голову одним ударом меча. Голова покатилась по полу, глаза ещё открыты, губы ещё двигались, как будто она пыталась что-то сказать. Её губы ещё несколько секунд двигались, она пыталась проклясть его, и даже когда голова покатилась по полу, глаза ещё горели ненавистью.

Корвин собрал последние силы, встал и бросился на Ройга. Он сидел на своём троне, держал руку на рукояти меча, но даже не пытался встать — сил уже не осталось, но гордость не позволяла ему умолять о пощаде. Он смотрел на Ройга и на всех этих крестьян с такой ненавистью, что даже они отшатнулись. Он кричал им, что их дети и внуки будут умирать от проклятия его рода, что каждый год кто-то из них будет пропадать в лесу, что его кровь отомстит за него.