Литургия последних. Фантастическая повесть

Глава 4. Погоня в лесу

Отряд вышел на рассвете, когда город ещё спал, укутанный предутренним туманом, плывущим от реки.

Марк поднял людей затемно — сам не спал почти всю ночь, ворочался на лавке, слушал гул, который теперь не отпускал его ни на минуту. Гул стал тише, приглушённей, но не исчезал совсем — прятался где-то на границе слышимости, напоминая о себе ровным, пульсирующим давлением в висках.

Он оделся быстро, натянул кожаный доспех, поверх — волчью накидку. Меч проверил особенно тщательно — вынул из ножен, провёл пальцем по лезвию, придирчиво осмотрел каждую зазубрину. Меч был хорош — булатная сталь, кованая ещё дедом, передававшаяся по наследству. Тяжёлый, надёжный, не раз выручавший в сечах.

Пафнутий уже ждал на крыльце, хмурый, невыспавшийся, с неизменной трубкой в зубах. Старый вояка был надёжен, как камень, — за двадцать лет службы Марк ни разу не видел, чтобы он дрогнул или усомнился. Пафнутий просто делал своё дело и не задавал лишних вопросов. Сейчас он курил, сплёвывал сквозь зубы и смотрел на восток, где небо только начинало светлеть.

— Люди готовы, — сказал он, не оборачиваясь. — Десятеро, как велел. Стрелки, копейщики, припасов на три дня.

— Лошадей не берём?

— В лесу они бесполезны. Только шум создадут. Пешком быстрее и тише.

Марк кивнул. Пафнутий знал своё дело.

Они пошли к околице, где уже строился отряд. Десять человек — лица знакомые, проверенные. Игнат и Михей, лучшие стрелки, братья-близнецы, которых звали Рыжиками — волосы у обоих горели медью на солнце. Трое копейщиков — молчаливые мужики из бывших дружинников, теперь служившие в охотничьем приказе. И четверо молодых, необстрелянных, взятых для обучения и для чёрной работы — таскать припасы, ставить шатры, кашеварить.

Марк окинул их взглядом, мысленно пересчитал, проверил снаряжение. Всё было при них: луки со стрелами, копья, мечи, топоры, сухой паёк на три дня, фляги с водой, огниво, верёвки. Охотники знали, что в лесу может случиться всякое.

— Выступаем, — коротко бросил Марк и зашагал к Западным воротам.

Город просыпался медленно. Ворота уже открыли, стража лениво переругивалась, пропуская первых торговцев с возами. Увидев охотников, почтительно расступились. Марк кивнул старшему и вышел за стены.

За воротами начиналась дорога, а за дорогой — лес.

Запретный лес.

Он назывался так не потому, что вход в него был запрещён — ходить можно было, хоть и страшновато. Запретным его прозвали за то, что из него редко возвращались те, кто уходил слишком далеко. Там водились звери — медведи, волки, рыси. Там прятались лихие люди — разбойники, беглые, еретики. Там, по слухам, водилась и нечисть — лешие, оборотни, кикиморы. Марк в нечисть не верил, но в еретиков верил твёрдо. И знал: они там, в глубине, молятся своим железным идолам и ждут конца света.

Дорога быстро кончилась, сменившись тропой, а тропа скоро и вовсе исчезла в густой траве. Отряд углубился в лес.

Лес встретил их тишиной.

Это было первое, что заметил Марк, и это показалось ему странным. Обычно в лесу всегда шумно — птицы перекликаются, ветки трещат, зверьё шуршит в подлеске. Здесь было тихо. Совсем тихо. Ни птиц, ни зверей, ни ветра — только глухое, давящее безмолвие, от которого закладывало уши.

— Странно, — буркнул Пафнутий, озираясь. — Словно вымерло всё.

— Может, зверьё чует нас и попряталось? — предположил молодой, один из новичков.

— Может, — Пафнутий не стал спорить, но лицо его оставалось хмурым.

Марк шёл первым, положив руку на рукоять меча. Он знал этот лес, исходил его вдоль и поперёк за десять лет охоты. Каждую тропу, каждую поляну, каждый овраг. Но сегодня лес казался другим.

Слишком тихим.

Слишком правильным.

Он заметил это не сразу — только через час ходьбы, когда солнце поднялось выше и осветило лес по-настоящему. Марк остановился как вкопанный, глядя на деревья.

Они стояли ровными рядами.

Не как в лесу, где деревья растут вперемешку, где одно кривое, другое прямое, где берёза обнимается с осиной, а дуб растёт особняком. Здесь деревья стояли рядами. Как в парке. Как в саду, разбитом человеческими руками.

Между ними были одинаковые расстояния — шага три, не больше, не меньше. Ветки росли на одной высоте. Кроны были подстрижены — нет, не подстрижены, а словно бы нарисованы одной кистью, одинаково, шаблонно.

Марк смотрел и не верил глазам.

— Чего встал? — Пафнутий ткнулся ему в спину, едва не налетев.

— Посмотри, — Марк кивнул на деревья. — Видишь?

— Дрова, — Пафнутий пожал плечами. — Лес как лес.

— Рядами стоят. Ровно.

— Ну и что? Посаженный, может. При монастыре каком раньше было. Или боярин лес разводил для охоты. Всякое бывает.

Марк хотел возразить, что для посадок нужны десятилетия, что монастырей здесь никогда не было, что боярские леса выглядят иначе. Но не стал. Махнул рукой — пошли дальше.

Но теперь он смотрел во все глаза. И видел.

Всё было слишком правильным.

Трава под ногами — одинаковая высота. Листья на кустах — одинаковый размер. Тени от деревьев — падают под одинаковыми углами, словно солнце стоит сразу везде.

Марк сжимал рукоять меча и заставлял себя идти дальше.

К полудню они наткнулись на стоянку.

Небольшая поляна, примятая трава, остатки кострища — угли ещё тёплые, дымок едва заметный. Вокруг следы — много следов, мужских, женских, детских. Обрывки ткани, кости от съеденной дичи, пустые короба.

— Час как ушли, — определил Пафнутий, пощупав золу. — Горячая ещё. Не больше часа.

— Сколько их?

— Человек двадцать. С бабами и детьми. Может, больше.

— Догоним?

— Если поторопимся — к вечеру догоним. Они с детьми, быстро не уйдут.

Марк кивнул.

— Вперёд. Без шума.

Отряд ускорился. Лес становился гуще, мрачнее. Деревья смыкали кроны, почти не пропуская свет. Вокруг царил полумрак, хотя солнце стояло высоко.

Марк шёл и считал шаги, чтобы не думать о том, что всё вокруг — будто нарисовано.

Сто двадцать три.

Сто двадцать четыре.

Сто двадцать пять.

Тропа вилась между стволами, то поднимаясь на пригорки, то спускаясь в овраги. Марк знал эти места, но сегодня они казались чужими. Будто он шёл по декорации, по огромной подделке, где каждое дерево — бутафория, каждый лист — нарисован.

И гул. Гул усилился. Теперь он звучал отчётливо, ровно, как дыхание машин. Марк чувствовал его кожей, костями, самой глубиной существа.

— Слышишь? — спросил он Пафнутия.

— Чего?

— Гул. Железный.

Пафнутий прислушался, покрутил головой.

— В ушах, что ли, у тебя? Ничего не слышу. Тишина.

Марк промолчал. Значит, только он слышит.

Или только те, кто видел стену.

Тропа вывела на поляну.

И тут Марк забыл, как дышать.

Поляна была большая, круглая, поросшая высокой травой. В центре её, на небольшом возвышении, стояла плита. Огромная, серая, металлическая, вросшая в землю так давно, что вокруг неё выросли деревья, а корни оплели основание, словно пытаясь скрыть, спрятать, вернуть земле.

Плита была старой. Очень старой. Ржавчина покрывала её бурыми пятнами, кое-где металл прохудился, обнажая внутренности — какие-то платы, провода, странные детали. Но на плите горели огоньки.

Красные, зелёные, жёлтые, синие. Они мигали в такт, ритмично, как живой организм. Как сердце. Как пульс.

И перед плитой на коленях стояли люди.

Много людей. Двадцать, а может, и больше. Мужчины, женщины, дети. Они стояли на коленях в мокрой траве, не чувствуя холода, и молились. Не иконам, не кресту, не небу — этой плите. Этому железному идолу с горящими огнями.

— Господи Иисусе Христе… — выдохнул Пафнутий, мелко крестясь. — Они бесам молятся.

— Тихо, — Марк поднял руку. — Не спугнуть. Окружаем.

Отряд начал расходиться, бесшумно скользя между деревьями. Стрелки натянули луки, копейщики приготовили оружие. Марк остался на месте, глядя на это странное моление.

Один из еретиков — высокий, седой, в рваной рясе, похожей на монашескую, — стоял впереди всех, воздев руки к плите, и говорил. Говорил громко, с надрывом, со слезами в голосе:

— Боже железный! Боже огненный! Услышь нас! Ты спишь, но мы тебя разбудим! Ты молчишь, но мы услышим! Приди к нам, явись нам, спаси нас из этого мира снов! Выведи в настоящий мир, где нет обмана, где всё по-настоящему, где правда!

Толпа вторила ему — гулом, всхлипами, выкриками. Кто-то бился головой о землю, кто-то рвал на себе волосы, кто-то протягивал руки к плите, словно хотел коснуться, вобрать в себя этот железный свет.

— Мы устали спать! — кричал седой. — Мы хотим проснуться! Ты обещал! Ты звал! Мы пришли! Открой нам дверь!

Марк смотрел на плиту, на огоньки, и вдруг понял: они мигают в такт его сердцу. Красный — удар, зелёный — пауза, жёлтый — новый удар. Как будто плита слушала его, настраивалась на его ритм.

И гул. Гул стал невыносимым. Он шёл от плиты — мощный, всепроникающий, заполняющий всё существо. Марку казалось, что ещё немного — и он растворится в этом гуле, исчезнет, станет частью этой железной музыки.

— Взять их! — крикнул он, пересиливая себя.

Стрелки выскочили из-за деревьев. Началась свалка.

Но еретики не сопротивлялись. Они даже не пытались бежать. Они падали на колени, прикрывая детей, и продолжали молиться — ещё громче, ещё исступлённей. Охотники вязали их, били древками копий, тащили к центру поляны. Кто-то закричал — женщина, которой вывихнули руку. Кто-то заплакал — ребёнок, испуганный грубыми солдатскими руками.

Марк стоял в стороне, сжимая меч, и смотрел.

Вдруг один из мужчин — молодой, с безумными глазами, в разодранной рубахе — вырвался из рук схвативших его стрелков и бросился к Марку.

— Ты! — закричал он, хватая Марка за руку мёртвой хваткой. — Ты! Я тебя знаю! Ты уже просыпался! Я вижу! У тебя глаза другие! В них холод! В них железо! Ты был там и вернулся! Но забыл! Вспомни! Вспомни холод!

Марк отшатнулся, попытался вырвать руку, но пальцы еретика впились в запястье, как клещи. Глаза его горели безумным огнём, изо рта текла слюна, лицо было перекошено судорогой.

— Там, за стеной! — кричал он. — Там настоящий мир! Там железо и холод! Там люди в ящиках! Там корабль! Ты был там! Ты видел! Вспомни!

Марк рванулся, выхватил меч. Удар пришёлся в грудь — хрустнули рёбра, брызнула кровь. Еретик осел, но перед смертью успел прошептать, глядя Марку прямо в глаза:

— Вспомни… холод…

И умер.

Марк стоял над ним, тяжело дыша, сжимая окровавленный меч. Смотрел, как кровь впитывается в землю — красная, густая, настоящая. Не исчезает. Не рассыпается искрами. Просто кровь.

— Марк, — окликнул Пафнутий. — Всех взяли. Двенадцать мужиков, семь баб, четверо детей.

— Детей?

— Ну да. С ними, с еретиками. Тоже, стало быть, еретики.

Марк посмотрел на детей. Мальчик лет пяти, девочка лет трёх, ещё двое постарше. Они не плакали. Они смотрели на плиту с огоньками, и на лицах у них было выражение, которое Марк не мог понять. Не страх, не боль — что-то другое. Спокойствие. Даже счастье.

— Что с плитой? — спросил Марк, отводя взгляд.

— А чёрт её знает. Металл, ржавый весь. Может, древний истукан. Может, языческое капище. Сжечь?

— Сжечь.

Плиту обложили хворостом — сухим, смолистым, собранным тут же в лесу. Подожгли. Огонь взметнулся высоко, затрещал, загудел. Но металл даже не нагрелся. Огонь лизал его, обтекал, не причиняя вреда. Огоньки на плите продолжали мигать — равнодушно, ровно, в том же ритме.

Потом, через минуту, они погасли все разом.

Сразу.

Как будто кто-то выключил свет.

Стало тихо. Даже гул исчез — впервые за много часов Марк не слышал его. Тишина была такой полной, такой абсолютной, что заложило уши.

— Ведите всех в город, — приказал Марк. — Завтра суд.

Он шёл позади колонны, глядя в спины пленников. Они брели молча, не пытаясь бежать, не прося пощады. Женщина несла на руках ту самую трёхлетнюю девочку. Девочка обернулась, посмотрела на Марка и улыбнулась.

Как та, на костре. Спокойно, радостно. Будто знала что-то, чего не знал он.

Марк отвернулся.

Вспомни холод, сказал умирающий.

Какой холод?

Он шёл и вспоминал. Перебирал в памяти всю жизнь — детство, мать, отца, которого почти не помнил, жену, её смерть, годы охоты. Ничего. Никакого холода. Только тепло — печки в избе, материнских рук, церковных свечей.

Но где-то глубоко, на самом дне сознания, шевелилось что-то. Смутное, неуловимое. Воспоминание, которое не было воспоминанием. Сон, который не был сном.

Марк тряхнул головой, отгоняя наваждение.

К вечеру вышли из леса. Городские ворота уже запирали, но стража, увидев охотников с добычей, пропустила. Пленников повели в подвалы инквизиции — мрачное каменное здание рядом с собором, откуда редко кто выходил живым.

Марк сдал их под расписку, получил от дежурного инквизитора благодарность и пошёл домой.

Ноги гудели, спина ныла, голова раскалывалась. Хотелось только одного — упасть и забыться.

Дома он упал на лавку, не раздеваясь, не помолившись, даже не сняв сапог. И провалился в сон — глубокий, чёрный, без сновидений.

Но перед сном, уже на грани забытья, он снова услышал шёпот:

— Вспомни холод…

И впервые за много лет Марку приснился сон, который он не мог вспомнить утром.

Только холод остался. И гул. И чувство, что всё, что он знает, — неправда.

Глава 5. Гимн в сумерках

Утро после возвращения из Запретного леса наступило тяжело, как похмелье после долгого пира.

Марк проснулся оттого, что солнце било прямо в глаза — он забыл закрыть ставни, и теперь золотые лучи плясали по избе, выхватывая из темноты знакомые предметы: иконы в углу, стол у стены, печь с ещё тёплыми углями, волчью накидку на гвозде. Всё было на месте, всё было привычным, но смотреть на это без содрогания Марк не мог.

Вчерашнее стояло перед глазами.

Поляна. Плита с огоньками. Люди на коленях. И тот, последний, с безумными глазами, вцепившийся в руку: «Вспомни холод!»

Марк сел на лавке, обхватил голову руками. В висках стучало, во рту было сухо, как в пустыне. Он попытался вспомнить сон, который снился этой ночью, — и не смог. Только холод остался. И гул. И чувство, что он что-то забыл, что-то очень важное, без чего вся его жизнь — пустота.

Он встал, умылся ледяной водой из кадки — не помогло. Перекрестился на иконы — рука дрогнула, но на этот раз он заставил себя креститься правой, правильно, истово. Прочитал «Отче наш» — слова вылетали сами, без участия души, как заученный урок.

Надо было идти в собор.

Марк сам не понимал, зачем ему это нужно. Может, надеялся, что в храме, под сводами, под пение, под запах ладана, к нему вернётся покой. Может, просто не мог сидеть дома, в этой тишине, которая теперь казалась ему не тишиной, а затаившимся дыханием огромного зверя.

Он оделся тщательнее обычного — надел чистую рубаху, подпоясался расшитым поясом, накинул сверху тёмный плащ. Волчью накидку оставил дома — сегодня он не охотник, сегодня он просто прихожанин.

Вышел.

Город жил своей обычной жизнью. Рынок шумел, торговки зазывали покупателей, мужики тащили мешки, дети носились с собаками. Пахло сдобой, рыбой, навозом — привычно, успокаивающе. Марк шёл и ловил себя на том, что разглядывает лица прохожих. Ищет среди них тех, у кого глаза «не такие». Тех, кто тоже видел стену.

Не находил.

Собор открылся внезапно — за поворотом, во всю ширь. Белокаменный, пятиглавый, с золотыми куполами, горящими на солнце. Марк остановился, как всегда останавливался, глядя на это великолепие. Триста лет назад первые зодчие сложили эти стены — без чертежей, без машин, одним упорством и верой. Каждый камень они обтёсывали вручную, каждый купол крыли золотом, рискуя сорваться с лесов. Сколько их погибло, пока строили это чудо? Сколько вдов оплакивали мужей, сколько детей остались сиротами — ради того, чтобы через века Марк стоял здесь и смотрел?

Он перекрестился и вошёл внутрь.

В соборе было прохладно и сумрачно после яркого солнца. Глаза привыкали медленно, и первое время Марк видел только смутные очертания — колонны, уходящие ввысь, своды, теряющиеся в темноте, мерцание лампад у икон. Пахло ладаном густо, сладко, почти удушающе. Пахло воском от сотен свечей. Пахло деревом и старой краской. Пахло вечностью.

Марк прошёл в центр, встал у одной из колонн, прислонился спиной к холодному камню. Камень был настоящим — шершавым, с мелкими трещинками, с вкраплениями слюды, блестящей в полумраке. Марк провёл по нему ладонью, чувствуя каждую неровность. Это успокаивало.

Служба уже началась. Вечерня. Народу было немного — старухи в тёмных платках, несколько калек у входа, купцы с жёнами, пара боярских детей в дорогих кафтанах. Все стояли чинно, крестились в такт возгласам дьякона.

Хор пел.

Марк поднял голову к клиросу, где в два ряда стояли певчие — взрослые мужики в тёмных рясах и мальчишки в белых стихарях. Голоса лились ровно, чисто, профессионально. «Господи воззвах» — древний псалом, который поют на каждой вечерне вот уже тысячу лет. Слова врезались в душу, поднимали её ввысь, отрывали от земли.

«Господи, воззвах к Тебе, услыши мя. Услыши мя, Господи. Господи, воззвах к Тебе, услыши мя: вонми гласу моления моего, внегда воззвати ми к Тебе. Услыши мя, Господи.»

Марк закрыл глаза, отдаваясь этому потоку. Голоса обволакивали, несли, поднимали. На миг ему показалось, что он летит. Что нет ни собора, ни города, ни даже его самого — только свет, только покой, только бесконечная любовь, разлитая в воздухе.

И вдруг — удар.

Холод.

Тот самый. Железный. Изнутри.

Марк открыл глаза, задыхаясь. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на собор — и видел его по-другому.

Линии колонн были слишком ровными. Слишком правильными. Капители с резными листьями повторялись — одинаковый узор, одинаковые изгибы, словно их вырезали не вручную, а штамповали одной формой. Складки на одеждах святых, изображённых на фресках, повторялись. Тени падали под одинаковыми углами.

Мир был машиной.

Красивой, совершенной, но мёртвой машиной.

Марк зажмурился, сжал кулаки, заставил себя дышать — глубоко, ровно, как учил отец Николай. Открыл глаза.

Нет, всё то же.

Тогда он перевёл взгляд на хор. На мальчишек в белых стихарях. И среди них увидел Тихона.

Мальчик стоял с краю, чуть выдвинувшись вперёд. Худенький, светловолосый, с закрытыми глазами. Он пел — и голос его выделялся даже в этом прекрасном хоре. Чистый, высокий, невероятной красоты и силы. Он не кричал, не пытался перекрыть других — он просто был. И в этом голосе звучало всё: вера, надежда, любовь, боль, радость, предчувствие вечности.

Марк смотрел на него и не мог оторваться. Мальчик пел с таким выражением, будто видел Бога. Будто стоял перед Ним лицом к лицу. Будто для него не существовало ничего, кроме этой музыки, этого взлёта, этого прикосновения к небу.

И вдруг Марк понял: Тихон видит. Не глазами — но видит. Видит то же, что и Марк? Или что-то другое?

Служба шла своим чередом. Хор пел стихиры, дьякон читал ектеньи, священник возглашал. Марк стоял у колонны, не в силах ни молиться, ни уйти. Он просто смотрел на Тихона и слушал.

И чем дольше он слушал, тем яснее понимал: мальчик знает. Знает то, чего не знают другие. Знает про стены. Про гул. Про холод.

Когда служба кончилась и люди потянулись к выходу, Марк остался стоять. Он ждал.

Тихон спустился с клироса не сразу. Сначала помог сложить книги, потом поговорил с регентом, потом медленно, ощупывая дорогу посохом, пошёл к выходу. Шёл он уверенно, как зрячий, — обходя скамьи, подсвечники, столпившихся у дверей старух.

Марк шагнул к нему.

— Тихон.

Мальчик остановился. Повернул голову — именно повернул, прислушиваясь, хотя Марк стоял прямо перед ним.

— Ты тот охотник, — сказал он. Не спросил — утвердил. — Я слышу твоё сердце. Оно бьётся не так, как у других.

— Как? — хрипло спросил Марк.

— Громче. И реже. Ты видел что-то. Что-то, чего другие не видят.

Марк молчал. Слова застревали в горле.

— Не бойся, — Тихон улыбнулся. Светло, по-детски, но с какой-то странной мудростью во взгляде — хотя взгляда у него не было, одни только закрытые веки. — Я тоже вижу. Не глазами — ушами. Я слышу, как мир поёт. Неправильно. Как будто одна нота всё время повторяется. Как будто мы все в огромном колоколе, и кто-то снаружи бьёт в него, а мы не слышим.

— Кто?

— Не знаю. Но иногда мне кажется, что если запеть громче всех — я услышу ответ. Оттуда. Снаружи.

Мальчик протянул руку — тонкую, почти прозрачную, с длинными пальцами музыканта — и коснулся руки Марка. Ладонь была тёплой, живой.

— Ты холодный, — сказал Тихон. — Как железо. Ты оттуда?

Марк отдёрнул руку.

— Я отсюда.

— Нет, — Тихон покачал головой. — Ты был там. И вернулся. Я слышу. У тебя внутри гудит. Как та плита в лесу.

Марк вздрогнул.

— Откуда ты знаешь про плиту?

— Я всё знаю, — мальчик улыбнулся ещё шире. — Я слепой. Мы, слепые, видим больше, чем вы. Вы смотрите глазами и думаете, что это правда. А мы слушаем и слышим, как всё на самом деле. Глаза обманывают. Уши — нет.