Архив Буресвета. Книга 5. Ветер и Правда. Том 1

Внизу двенадцать спренов начали таять.

– Никогда прежде такого не видел, – прибавил Нотум. – Думал, они перейдут в мгновение ока. А они тают, исчезают в никуда.

– Не в никуда, – возразила Сияющая. – Они появятся на другой стороне.

– Я слышал, это травматично, – заметил Нотум. – На другой стороне спрены забывают себя.

Его манера речи оставалась строгой и формальной, даже когда разговор шел о бытовых вещах. Он чеканил каждое слово, будто делал объявление с юта корабля.

– Ненадолго, – сказала Сияющая. – Эта группа, вероятно, будет держаться вместе, ведь так легче, и сразу же направится в Уритиру – там тренируются оруженосцы.

– Но так ли они нужны вам теперь? – спросил Нотум. – Разве война скоро не закончится?

– Ветробегуны – наш основной способ путешествия на большие расстояния. Подозреваю, они будут крайне полезны и в мирное время. Кроме того, даже в случае победы Далинара в состязании меня беспокоит дальнейшее. Чем больше Сияющих, тем прочнее будет наша позиция.

– Тогда мне следует поторопиться, – сказал Нотум, вставая. – Присоединиться к ним, чтобы не остаться одному.

Сияющая одобряла. Вот только Шаллан заметила кое-что.

– Ты, похоже, не очень-то этого хочешь, – проронила она.

Он оглянулся на нее, источая мягкое голубое сияние, как все спрены чести. Его мундир, волосы и вообще все состояло из одного света – плотного, непрозрачного, но не вполне реального в ее понимании.

– Здесь для меня ничего больше нет, – сказал Нотум. – Меня отвергли сородичи, и я видел их мелочность. Я рад сослужить хорошую службу. Впрочем, признаю, мне не хочется связывать себя узами с человеком. Противна сама мысль об этом. Мелочно ли это с моей стороны?

– Нисколько, – ответила Шаллан. – У меня двое уз, Нотум, и я лучше, чем кто-либо, понимаю их цену. В колебаниях нет ни мелочности, ни трусости. Как и в отказе от любых отношений.

– Прошу прощения, – произнес Нотум, – но другие виды отношений не приводят к появлению солдат с выдающимися способностями.

Это, несомненно, все усложняло. Однако Шаллан не могла не усомниться в их миссии, после того как узнала, что сделала с Кредо, которая сидела сейчас вместе с Узором несколькими рядами ниже. Да, им нужны ветробегуны, но ей становилось все тяжелее требовать от спренов связывать себя узами. Узы нельзя назвать делом интимным в человеческом смысле слова, но ощущались они чем-то настолько же глубоко личным.

– Нам, несомненно, пригодится каждый ветробегун, – сказала Шаллан. – Но не думаю, что стоит заставлять себя делать что-то, если тебе это неприятно. Можно быть хорошим человеком или спреном, Нотум, и говорить «нет». Я этому научилась.

– Пожалуй, в таком случае я еще немного задержусь здесь, – решил Нотум. – С некоторыми усилиями мне, возможно, удастся убедить соплеменников оказать вам поддержку.

Подняв руку, он привлек внимание Шаллан к группе спренов чести в дорожной одежде и с пожитками за плечами. Судя по виду, им предстоял длинный переход. Они помахали Шаллан и Адолину, но к тающим спренам не присоединились. Адолин жестом поприветствовал их в ответ.

– Несогласные? – предположила Шаллан. – Те, о ком ты говорил?

– Да, – ответил Нотум. – Они не согласны с тем, как с вами обращались, но и на войну идти не хотят. Они покидают Стойкую Прямоту, чтобы жить по-своему.

– Что ж… – кивнула Шаллан, – Сияющий Годеке остается, чтобы продолжить урегулирование отношений со спренами чести. Я тоже могла бы оставить одного из своих агентов. Если ты задержишься, им будет легче: надежный союзник здесь не помешает.

– Я ваш союзник, – подтвердил он, – но, как я уже предупреждал, руководству спренов чести нет до меня дела, даже если пришлось отменить мое изгнание.

На его лице отразилась задумчивость.

– У нас есть целый флот, некогда бороздивший бусинный океан. Печально видеть, как эти корабли стоят брошенные на верфях. Враг полностью контролирует моря Шейдсмара. Может, я бы мог снова поднять флаг спренов чести…

Шквал побери! Если бы Шаллан ничего не сказала, Нотум, вероятно, стал бы Сияющим спреном, то есть она только что осознанно поступила вразрез с приказом, полученным перед отправкой сюда. Пожалуй, она умолчит об этом в докладе Далинару.

Больше никто не пришел. Не явилась и Лузинтия, служившая Шаллан проводником с момента прибытия в Стойкую Прямоту. Девушка надеялась, что спрен переменит мнение, несмотря на стычки между ними.

– Нотум, спасибо тебе, – сказала Шаллан. – За то, как заступился за нас на суде.

– Я всего лишь один, Сияющая Холин, и меня хватает не на многое, – ответил он, сцепив руки за спиной. – Иначе я истончусь, как краска на мачте, слишком долго противостоявшей ветрам. Я уже не знаю, чему и во что верю, но то, как поступили с вами, было неправильно. Я не мог играть роль подставного, которой от меня потребовали. Прошу прощения за то, что вообще допустил подобную мысль.

– Нотум, желание вернуться к прежней жизни естественно.

Он повернулся к ней, встретив синими глазами ее взгляд.

– Я лежал на земле, избитый при нападении, и смотрел, как твой муж встает на мою защиту от превосходящих сил. Он спас меня, не ожидая никакой награды. В те мгновения я понял, что Честь жив.

Кивнув на прощание, Нотум пошел вниз по ступеням, чтобы переговорить с Адолином.

Шаллан медленно вернулась к рисунку – и вскоре обнаружила, что и здесь в очередной раз вписала то же лицо. В тени Адолина. Шквал побери!

«Успокойся, – мысленно сказала она себе. – Ты растерялась, когда впервые нарисовала Узора, еще в Харбранте. Но только взгляни, что из этого вышло».

Она не испугается собственного творчества.

Стиснув зубы, Шаллан заставила себя перелистнуть страницу и начать все сначала, пока рядом с ней не присел кто-то. Келек. Он наклонился вперед, сцепив руки, и показался маленьким и хрупким.

– Я не пойду с вами, – тихо произнес он. – Я… не могу.

– Оставаться здесь небезопасно, – сказала Шаллан, не прекращая рисовать; пальцы двигались будто сами собой. – Если до вас добралась я, доберутся и другие убийцы Мрейза.

– Я… я спрячусь. Получше. Но я не могу оставить сеона, а она сейчас не в состоянии путешествовать. Ей будет нехорошо.

Шаллан не стала спорить. С Келеком это бы не сработало. Она просто растворилась в рисунке, создавая портрет Вестника – отличное пополнение коллекции, редчайшая драгоценность. Но в самом ли деле Вестники такая уж редкость? Можно было бы утверждать, что в силу своей бессмертной природы они, напротив, встречаются чаще.

– Мы поломаны, Шаллан, – наконец проговорил Келек. – Мы не те герои, которыми вы бы хотели нас видеть. Теперь уже нет.

– Я знаю, каково это.

– Не думаю, – ответил он, обхватив себя руками. – Полагаю, никто не знает. – Он взглянул на Адолина, занятого беседой с Нотумом и Годеке. – Ты в самом деле попытаешься отыскать Мишрам?

– Если этого не сделаю я, это сделают мои враги.

– И что дальше? – спросил Келек. – Выпустишь ее? Я… я не могу решить. Никак не могу принять решение. В прошлом я выступал за то, чтобы ее освободить, но сейчас переживаю. Она может примкнуть к Вражде и усилить его. Она… ненавидит людей. – Он прижал ладонь к голове и добавил: – Ишар говорит, надо запереть всех Претворенных. Но то, что мы сделали с певцами, заточив Мишрам…

– Об этом я побеспокоюсь, когда найду ее самосвет, – сказала Шаллан. – Честно говоря, я, вероятно, отнесу ее обратно узокователю и предоставлю решать всем вместе.

Келек не ответил, и она вернулась к рисунку. Знакомый звук от угольного или цветного карандаша, скользящего по бумаге. Дистиллированное, будто крепчайший алкоголь, внимание в процессе работы. Она приманила спренов творчества – маленькие вихри света. Правда, вели они себя странно. Шаллан прежде не видела, чтобы здесь они меняли форму, как в Физической реальности. Однако эти прикидывались то карандашом, то ластиком.

Шаллан все рисовала. Выводила линии, имитируя жизнь. Фиксируя ее. И в то же время меняя, ведь точную копию создать невозможно. Смысл в другом. Каждый рисунок – еще и портрет самого художника: его ви́дения, акцентов, его инстинкта, удерживающего мгновение, которое иначе исчезнет… когда закончится… В этом и состоит величие.

Момент, когда ты купаешься в том, что только что создал, когда благоговение мешается с неверием в то, что эта красота сотворена тобой. Вдобавок легкое беспокойство, что раз ты не понял, как это сделал, то, может, не заслуживаешь права считаться частью творения. Шаллан нравилось это ощущение и даже связанная с ним неуверенность.

– Сияющая, – окликнул ее Келек, сцепив руки и глядя в каменный пол амфитеатра, – чего ты боишься?

Это еще что за вопрос?

– Не знаю, – солгала она.

– Я боюсь вариантов, – сказал Вестник. – Я вижу каждый сделанный мной выбор и вижу ужасающие последствия, которые могут из него проистечь. Если останусь здесь, вижу, как вы терпите поражение без меня. Если пойду с вами, вижу, как мое присутствие – в моем поломанном состоянии – приводит к поражению. Я не могу двигаться дальше. Я… я не…

Шаллан положила ладонь поверх его руки и передала ему рисунок. Нахмурившись, Келек взял лист, и его глаза расширились при виде картины, где он, облаченный в мантию, с высоко поднятой головой, выходил из ворот сказочного города с цветными стенами и необычными деревьями с рассеченными листьями, которые Шаллан выдумала. В руке он держал посох с набалдашником причудливой формы, шагая к свету, озаряющему горизонт, хотя на рисунке Келек смотрел назад и на его лице читалась уверенность. Решимость.

– И часто ты так делаешь? – спросил он.

– Рисую людей? – уточнила Шаллан и покраснела. – Вообще-то, да, все время этим занимаюсь. Во всяком случае, когда чувствую себя собой.

– Не просто рисуешь, дитя. Часто ли ты зачерпываешь удачу? Видишь то, каким другое существо могло бы стать, и вытаскиваешь… самую чуточку касаешься того, что могло бы быть. Того, что еще может произойти…

Он взглянул на Шаллан и вздохнул, должно быть прочитав в ее глазах полнейшее смятение.

– Распространено ли подобное умение среди светоплетов твоего времени?

– Я о таком не знаю, – ответила она. – Но и не вполне понимаю, о чем вы говорите.

Келек взглянул на Узора и Кредо.

– Два спрена. Конечно же… Ты связала двух. При наслоении одних уз Нахеля поверх других возникают странности. В свое время вроде бы существовали правила, запрещавшие подобное. Как давно у тебя двое уз?

– Уже некоторое время, – ответила Шаллан. – Хотя узнала – вспомнила – я об этом совсем недавно.

– И как часто ты заглядываешь в Духовную реальность, а потом проявляешь увиденное в живописи? – спросил Келек, подняв повыше свой портрет.

– Я…

Она мысленно перебрала рисунки вроде того, который нашла в кармане мертвеца. Вроде изображений Претворенной, затаившейся в Уритиру, или лиц, случайно возникающих на картине. И почувствовала себя дурой: глупо столь поспешно возражать человеку, несомненно больше знающему о таких вещах.

– Случается время от времени, – сказала она. – В Уритиру была Претворенная, и ее присутствие отразилось на моих рисунках. А теперь лица…

Шаллан повернула одно из них к Вестнику.

Он кивнул:

– Потому что ты размышляла о путешествии в Духовную реальность и поисках Ба-Адо-Мишрам.

– Это она?!

– Одна из ее интерпретаций. Будь ты кем-то другим, я бы предположил, что тебе попадались какие-то древние изображения и они подсознательно на тебя влияют. В твоем же случае… – он пожал плечами, – удача может порождать неосознанные, булгачащие проявления.

– Простите… булгачащие?

– Это значит… тревожащие? Прости, я мало слежу за изменениями в языке, да и по удаче я не специалист. Поговорила бы ты лучше об этом с Мидиусом – вашим Шутом. Он и сам человек булгачащий.

Келек аккуратно сложил лист бумаги, чтобы убрать в карман. Шаллан поморщилась: она не залакировала рисунок и он мог смазаться, однако ее внимание привлекло нечто за стенами Стойкой Прямоты. С неба спускались светящиеся фигуры в окружении разнообразных летающих спренов, которых приманило использование буресвета. Прибыли ветробегуны.

Несколько секунд спустя рядом приземлились Дрехи, его спрен и оруженосцы. В руках у них были обычные копья, поскольку осколочных клинков в Шейдсмаре не существовало, во всяком случае в форме клинков.

– Если не ошибаюсь, – сказал Дрехи, – одна светлоглазая леди заказала паланкин до Уритиру?

– Чудной паланкин, – отозвалась Шаллан.

– Ну, светлость, нехорошо с вашей стороны! – воскликнул Дрехи и указал через плечо на оруженосца. – Шиосака, может, пару раз уронили в детстве, но он не чудной. Он неповторимый.

Шиосак – на самом деле весьма привлекательный и учтивый веденец – закатил глаза.

Пятеро ветробегунов. Чтобы забрать всех, не хватит. Солдатам Адолина и, вероятно, части агентов Шаллан придется поскучать, возвращаясь на корабле. Большинство только порадуется. Сложнее будет с Адолином, ведь ему придется оставить коня и мечи.

Шаллан поднялась навстречу мужу, с улыбкой до ушей взбежавшему по ступеням. Дрехи он, конечно, знал. Она наблюдала, как Адолин пересчитывает ветробегунов, прикидывает в уме и приходит к тому же выводу, что и она. Почти.

– Сколько вас понадобится, чтобы переправить домой моего коня? – спросил Адолин.

6

Благородство

Так или иначе, события, связанные с очищением Шиновара, имеют особое значение, и я прилагаю максимум усилий, чтобы записать все, что удастся узнать о словах Ветра по поводу их. Однако теперь, когда исчезли Ветер и Вестники, остались лишь два источника сведений о тех событиях.

Они и есть мои свидетели.

Из «Рыцарей Ветра и Правды», стр. 5

Далинар смотрел в окно на заледенелые вершины Урского хребта. Каладин понимал, что эти земли наверняка принадлежат какому-нибудь королевству, однако представлялось это с трудом. Одно дело владеть полями… но горами?

Впрочем, если кто и мог заявить на них права, так это человек-гора, стоявший у окна. Далинар не прислонился расслабленно к каменной раме, как сделал бы кто-либо другой на его месте. Он стоял прямо, сцепив руки за спиной. На ткани синего холинского мундира красовались его глифы: башня и корона.

В дальнем углу на полу сидел Сзет. Опять в белом, голова гладко выбрита. Глаза закрыты. На коленях лежит длинный осколочный клинок в серебристых ножнах. Каладину всегда казалось, что загнутые, как крючья, концы крестовины и угольно-черная рукоять придают этому оружию зловещий вид.

Судя по всему, Сзет медитировал. Дышал спокойно, ритмично. Шквал побери, этот человек даже в расслабленном состоянии наводил жуть.

Сил, по-прежнему ростом с человека и в цветной хаве, подошла к Сзету и уставилась ему в лицо, чтобы проверить, не подглядывает ли он.

– Как настроение? – спросил Далинар. – В связи с предстоящим заданием?

– Хорошее, сэр, – ответил Каладин. – Мир изменится, что бы ни произошло через десять дней. Шут говорит, мне нужно найти в нем новое место, вот и попробую. Вы просили меня побыть врачом, а не солдатом. Я готов.

Лечить разум, оперировать не скальпелем, но спокойными словами и пониманием. Шквал, насколько же это сложнее!

– Замечательно, – сказал Далинар. – Я получил отчеты о тех людях, которым ты помогал справиться с боевым шоком. Впечатляюще.

– Выведите человека из темноты и покажите, что свет все еще существует. Всего этим не исправишь, но разница ощутимая.

– Свет, – проговорил Далинар, глядя куда-то поверх покрывала снегов, отражавших солнце, будто жидкие бриллианты. – Ишар сказал что-то о свете, когда упоминал, что хочет воссоздать Клятвенный договор. Произнесение Слов, момент принесения клятвы, пусть даже просто кем-то поблизости, проясняет разум. Это должно вернуть его, хотя бы ненадолго.

Он взглянул на Сзета.

– Сэр? – спросил Каладин.

– Я отправляю Сзета вместе с тобой.

– Так это он обещанный спутник?

– Я возвращаюсь на родину, – тихо произнес Сзет, – чтобы исправить то, что требует исправления. Вычистить зло. Для достижения Четвертого Идеала неболом должен отправиться в священный поход за правое дело. По его завершении я подступлю к заключительной ступени, на которой человек сам становится законом. Я бы хотел отправиться в одиночестве, но Далинар настаивает, чтобы я взял тебя с собой.

Каладин переварил услышанное, затем шагнул ближе к Далинару и повернулся к Сзету спиной, хотя это казалось большой ошибкой.

– Сэр, – прошипел он, – этот человек нестабилен. Его не стоит посылать на задание. Ему требуется время, внимание и помощь…

Каладин осекся, увидев выражение лица Далинара.

– Шквал! – выдохнул он. – Вы думаете, я смогу как-то помочь Сзету, пока он «вычищает зло» на своей родине?

– Да, – твердо сказал Далинар. – Тебе это по силам, солдат?

Каладин бросил взгляд через плечо на Сзета.

– Сэр, при всем моем уважении, я сумел помочь одной группке людей, страдающих от ментального бремени, природу которого я понимаю по личному опыту. Не стоит рассчитывать, что мне удастся добиться тех же успехов в таком экстремальном случае, как у Сзета. Тут нужны месяцы на разработку лечения!

– Нам следует побеседовать наедине. К тому же мне хочется сменить ракурс. А тебе, солдат?

– Всегда за, сэр, – ответил Каладин как раз в тот момент, когда к ним подошла Сил и, склонив голову набок, смерила короля взглядом.

– Замечательно, – сказал Далинар, направляясь к двери.

Он взял со стола у стены деревянный ящичек и сунул под мышку.

– Сзет, посидишь здесь немного один?

– Я никогда не остаюсь один, – ответил шинец с извечным легким акцентом. – Даже не будь спрена и меча, голоса всегда со мной.

Он посмотрел прямо на Каладина с выразительностью трупа.

Шквал! И Далинар хочет, чтобы Каладин помог ему? Убийце, сразившему его, Далинара, родного брата?

Каладин вышел следом, ожидая продолжения разговора в соседней комнате. Однако король двинулся вверх по лестнице на крышу Уритиру. Каладин не бывал там с тех пор, как…

Да с тех пор, как бросился оттуда вниз.

– Я обнаружил, что этот вид помогает мне думать, – сказал Далинар, обозревая горный пейзаж. – Как далеко можно смотреть, когда стены не загораживают обзор.

Он погрузился в задумчивость, словно хотел минутку помолчать.

Каладин направился к краю площадки.

– Шквал! – сказал он Сил, подойдя к парапету. – Так странно снова стоять здесь. И тут так тепло!

– Это все светлость Навани, – заметила Сил, перегибаясь через край и глядя вниз, – и ее узы с башней. Когда-то жизнь здесь била ключом. И так будет снова.

– Напоминает о доме, – сказал Каладин. – Здесь более влажно, чем на Равнинах.

– Дом…

Сил бросила взгляд в небо, где резвились доспешные спрены Каладина. Ее прическа рассыпалась, бело-голубые волосы свободно развевались на настоящем ветру.

Она широко улыбнулась:

– У меня никогда не возникало чувства, что я дома, пока я не нашла этот.

– Уритиру?

– И его тоже.

– Ты что, брала у Шута уроки загадочности?

– Едва ли, – сказала она, опершись о каменный парапет. – Каладин, здесь теперь твоя семья. Делает ли это башню твоим домом?

– Должно быть, да. Другой мой дом в руках врага.

– Не только врага, – поправила Сил. – Певцов.

Важное уточнение, о котором помнилось с трудом. Это ведь и их дом. Алетийские паршуны тоже находились в рабстве, но отбили свою родину. В иных обстоятельствах Каладин бы двумя руками поддерживал их борьбу: он знал не понаслышке, что значит, когда тебя лишают всякого намека на достоинство, бьют до утраты личности и воли к жизни, превращая в вещь.

Он снова посмотрел на Далинара, чей поединок с Враждой должен был стать выходом из сложившейся ситуации. Подошел ближе, чувствуя на лице дыхание ветра, всегда придававшее сил.

– Я все надеюсь, что где-то есть ответы, – тихо сказал Далинар.

– Сэр?

– Я избрал для нас курс, ведущий к столкновению с судьбой, – объяснил король. – Если я проиграю, возможно, мы все окажемся втянуты в войну куда больших масштабов, чем когда-либо могли себе представить.

– Значит, вам нужно победить, – сказал Каладин.

– Да, – согласился Далинар. – Но я не могу вообразить, каким будет это состязание. Я чувствую, что дело не сведется к звону мечей. Но что тогда? Что я упускаю? Не обрек ли я нас на поражение, Каладин?

Он глубоко вздохнул и указал рукой, которой придерживал ящичек, на белеющие снежные шапки:

– Можешь отнести нас вон на ту вершину? Ту, которая напоминает самый высокий зубец короны.

– Сэр, обогрев башни так далеко не достанет.

– В этом-то и смысл, Каладин, – протянул ему руку Далинар. – Изволь.

Каладин вдохнул воздух, вбирая вместе с ним силу – свет – башни. Он сплел их с верхом и повлек Далинара к выбранной вершине. Сил уменьшилась и помчалась следом, доспешные спрены закружились вокруг.

Переход в холод оказался постепенным: окружавшее Уритиру тепло больше напоминало ореол, чем пузырь. Голый камень уступил место ручейкам талой воды, на смену им пришла ледяная слякоть, и наконец они попали в царство глубокого, слежавшегося снега.

При приближении к горам поглощенный башнесвет отказал, пришлось полагаться на буресвет из мешочка. Вероятно, тело человека было способно удерживать башнесвет только в непосредственной близи от Уритиру. Вдохнув дополнительный свет и стабилизировав полет, Каладин сразу же повысил давление вокруг. Защитные системы башни включали в себя не только поддержание температуры. Камень мог целыми днями говорить о том, насколько здоровее воздух в Пиках, однако Каладин видел своими глазами, что людям на такой высоте становится тяжело дышать. К счастью, он обладал труднообъяснимой способностью регулировать давление и сгущать воздух.

Он создал вокруг них небольшой невидимый пузырь более плотного воздуха. Он и раньше совершал такое инстинктивно, но хотел лучше осознать процесс.

Каладин посадил их с Далинаром на заскрипевший под ногами снег, и Сил снова стала ростом с человека. Ну и странная же штука этот снег! Почему он скрипит? Это же всего лишь замерзшая вода. Разве он не должен трещать?

Они выдыхали облачка пара – кроме Сил, разумеется, хотя она и изображала, что дышит: ее грудь еле заметно вздымалась и опадала. Интересно, она всегда так делала?

Из-под ног Каладина полезли спрены холода – маленькие кристаллические шипы.

Далинар зачерпнул горсть снега и пропустил сквозь пальцы.

– Навани говорит, что самые глубокие слои снега лежат здесь с древних времен. Мы ходим по толщам льда, как по камням. Здесь никогда не бывает настолько тепло, чтобы снег растаял. Он так и остается замороженным. Веками.

– Сэр, зачем мы выбрались в такой холод? – спросил Каладин.

– Я хотел разглядеть башню снаружи, – ответил Далинар, оборачиваясь на Уритиру. – С Клятвенных врат ее не охватить целиком. Слишком уж огромна.

Каладин встал рядом с ним и всмотрелся в башню сквозь вылетающие изо рта облачка пара.

– Рошар видел столько вариантов этой войны, – тихо проговорил Далинар. – Сражаться с певцами начали еще первые поколения наших предков на этой планете. Борьба уходит в прошлое гораздо дальше нашей письменной истории. Множество бедствий и почти полная утрата цивилизации. Я хочу положить конец этому циклу.

– Мы все этого хотим, сэр, – сказала Сил.

– Знаю. И все же не перестаю задаваться вопросом. Допустимо ли, чтобы один человек обладал такой силой и властью, какими наделен я? – покачал головой Далинар. – Ясна подсаживает мне на ум идеи, похожие на кремлецов, забирающихся на зимовку в сердцевину растения и выедающих его изнутри, пока погода не переменится. Решение о проведении состязания принял не мир. Его принял я. Не было ли лучшего способа?

– Не знаю, сэр, – ответил Каладин. – Правда не знаю.

– Что ж, – отозвался Далинар, – не тебе одному предстоит разбираться в ситуации вслепую, солдат. Я принимаю во внимание твои жалобы насчет Сзета. И понимаю их. Это тяжелый случай, а ты только учишься помогать страдающим от душевных ран.

Далинар обернулся, окинув взглядом бескрайние снега. Отсюда вершина горы вовсе не казалась заостренной. Всего лишь покрытый снегом холм.

– И все же столько веков. Столько смертей, как слои у нас под ногами… Нам нужно меняться, Каладин. Действовать по-другому. Начнем с того, чтобы не отталкивать никого, чьи нарушения нас тревожат.

– Он убил десятки людей.

– По приказу человека, который фактически был его владельцем, и в нестабильном состоянии рассудка. Он ищет правильный путь. Каково тебе было, Каладин, когда я попросил тебя покинуть пост?

– Почувствовал себя никчемным.

На ум Каладину пришли слова Шута: «Кем бы ты стал, если бы не нужно было никого спасать, никого убивать?»