Миранда Гриффин - охотница или добыча?Книга 1.

Он усмехнулся. Провел большим пальцем по моей нижней губе — медленно, собственнически, как оценивают товар. Я почувствовала солоноватый привкус своей крови — губа лопнула от напряжения.

— Маркус пытался сделать из тебя любимую игрушку. А я сделаю из тебя оружие.

Он развернулся и пошел к выходу, даже не оглянувшись. Для него я уже была вещью, которую можно упаковать и увезти.

В кабинет вошли трое. Я даже не услышала, как открылась дверь. Один схватил меня, перекинул через плечо, как мешок. Его плечо вдавилось мне в живот, выбивая воздух. Мое тело безжизненно болталось в такт его шагам, голова моталась из стороны в сторону, перед глазами плыли пятна света. Двое других подхватили Маркуса под руки и поволокли — его голова безжизненно моталась из стороны в сторону, ноги волочились по полу, оставляя на паркете темные полосы.

—Клариса, — бросила Кэтрин, не оборачиваясь, — прикажи работникам навести порядок. Мне нужно отлучиться.

Она вышла следом. Клариса осталась одна среди разгромленного кабинета, провожая нас взглядом, в котором читалось что-то похожее на сожаление.

А потом — темнота.

---

Сон пришел не сразу. Сначала была тяжесть — чугунная, давящая на веки, на грудь, на каждую клетку тела. Потом — звуки. Далекие, приглушенные, будто сквозь толщу воды. А потом картинка проявилась с такой резкостью, что у меня закружилась голова.

---

**Пианино.**

Черный рояль стоял в углу гостиной, его крышка была поднята, клавиши блестели в свете свечей. На них лежали пальцы — длинные, белые, почти прозрачные. Маркус играл что-то медленное, тягучее, и ноты струились по комнате, как струи дыма.

Мария стояла рядом, её рука лежала на его плече. Она была прекрасна — темные волосы спадали на спину тяжелой волной, корсет платья обтягивал талию, делая её похожей на песочные часы. Кожа светилась в полумраке, губы были приоткрыты.

Он поднял голову. Их взгляды встретились.

Музыка оборвалась.

Маркус потянул её к себе, и она упала на его колени, обвивая руками его шею. Поцелуй начался медленно — почти нежно, но быстро превратился во что-то дикое, голодное. Его пальцы впились в её талию, сминая ткань платья. Её руки зарылись в его волосы, тянули, сжимали.

Они не слышали шагов.

— МАРКУС!

Голос Кевина разрезал тишину, как ножом по живому.

Они отпрянули друг от друга. Мария вскочила, её пальцы дрожали, когда она пыталась поправить корсет. Лента, удерживающая платье, порвалась, и она прижимала ткань руками к груди, её щеки горели багровым румянцем. Дыхание было рваным, прерывистым.

Маркус поднялся медленно. Не торопясь. Спокойно поправил манжеты. Ни тени стыда в глазах.

Кевин стоял в дверях. Его лицо было белым, как полотно, губы сжаты в тонкую линию, ноздри раздувались. В руке он сжимал букет белых роз — лепестки уже осыпались, обнажая острые шипы, впившиеся в ладонь. Капли крови падали на паркет.

— Я тебя убью, — голос Кевина был тихим. Слишком тихим. Это было страшнее крика.

— Кевин...

— Ты мой брат! — голос сорвался, прорвался сквозь сдерживающую плотину. — Я тебе доверял! Как самому себе! А ты?! Ты?! — он перевел взгляд на Марию. Та замерла, прижав руки к груди, её глаза расширились от ужаса.

— А ты, Мария?! Господи, неужели не могла дождаться?! Набросилась на моего родного брата?!

Он швырнул букет на пол. Розы рассыпались, лепестки смешались с кровью.

— Как вы могли?! Оба! Самые дорогие мне люди! — он провел рукой по лицу, и на щеке осталась кровавая полоса. — Мария, я люблю тебя! Я спас тебя от нищеты! Хотел на тебе жениться! А ты предала меня! Шлюха!

— Не смей её оскорблять!— Маркус шагнул вперед, в его голосе зазвучала сталь. — Я люблю её, Кевин. Я никого так не любил. Позволь ей остаться со мной. Прошу.

Кевин выбросил руку вперед, останавливая брата на расстоянии. Его пальцы дрожали, из ладони все еще сочилась кровь.

— Не подходи ко мне. — Он отступил на шаг, потом на второй. — Проваливайте оба. Горите в аду. Видеть вас больше не могу. — Его голос сломался, в нем появились хриплые, влажные ноты. — Я сейчас же уеду домой. И не смейте появляться в моей жизни. Убью обоих.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка.

Мария беззвучно осела на пол, её плечи тряслись. Маркус подошел к ней, опустился рядом, обнял. Его лицо было непроницаемо.

---

**Картинка поплыла. Краски смешались, звуки превратились в вой, и мир сложился заново.**

---

Комната была другой. Темной, сырой. Каменные стены, единственная свеча на столе, отбрасывающая танцующие тени. Мария стояла перед Маркусом, её лицо было бледным, но глаза горели.

— Ну пожалуйста, любимый, — её голос звучал умоляюще, пальцы вцепились в его рубашку. — Я хочу этого. Я готова. Я хочу провести с тобой вечность. Ты ведь тоже этого хочешь?

Маркус обнимал её за плечи, его лицо было напряжено. Под глазами залегли тени, скулы заострились.

— Хочу. Ты не представляешь, как сильно. — Он провел пальцами по её щеке, и я увидела, как дрожит его рука. — Но я боюсь... я боюсь, что ты пожалеешь.

— Никогда, — она прижалась к нему, её тело вибрировало от напряжения. — Никогда не пожалею. Вечность, Маркус. Мы будем любить друг друга вечность.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. Я видела, как внутри него что-то ломается, как последняя стена падает.

Он сдался.

Я видела, как его клыки вонзились в запястье — резко, глубоко. Кровь хлынула из раны, темная, густая, пахнущая металлом и чем-то древним, неуловимым. Мария схватила его руку обеими ладонями, припала губами к ране, и начала пить.

Она пила жадно, захлебываясь, её кадык ходил вверх-вниз, по подбородку текла алая струйка. Её глаза закатились, она издала низкий, гортанный звук — не то стон, не то рык.

А потом Маркус перехватил её, прижал к себе одной рукой, а второй запрокинул её голову. Его рот впился в её шею — я услышала хруст кожи, звук разрываемой плоти, и её кровь брызнула вверх, орошая его лицо, его волосы, стекая по его подбородку.

Она закричала. Не от боли — от экстаза.

Она обратилась.

---

Картинка дернулась, как плёнка в старом проекторе, и мир перевернулся.

---

**Кровь.**

Она была везде. На земле, на стенах домов, на лицах. Она была в воздухе — густая, липкая, с привкусом железа и страха.

Мария стояла посреди деревни. Её одежды не было — только лохмотья, пропитанные багровым до черноты. Её волосы слиплись в сосульки, на лице застыли брызги, стекающие по шее, по груди, по животу.

Она улыбалась.

В её руке был кусок чего-то, что еще минуту назад было человеком. Ребро? Позвоночник? Я не могла разобрать. Она отбросила его в сторону, и он шлепнулся в лужу крови с глухим, влажным звуком.

Она двигалась как хищник — плавно, текуче, но каждое движение заканчивалось смертью. Рука входила в грудную клетку и выходила с сердцем, которое еще билось. Пальцы смыкались на горле, и хрящ хрустел, как сухой сук. Нога взметалась вверх, и чья-то голова слетала с плеч, катясь по земле и оставляя кровавый след.

Крики. Молитвы. Предсмертные хрипы.

Она не слышала ничего. Или слышала, но это лишь раззадоривало её. Она смеялась, когда мужчина в крестьянской рубахе пытался отползти, волоча за собой разорванное тело. Она наступила ему на спину, и я услышала, как ломаются позвонки — сухой треск, похожий на переламывание сухой ветки.

Она подняла голову к небу, и кровь стекала по её лицу, как слезы.

— Мария!

Голос Маркуса заставил её замереть.

Она повернулась. Медленно. Неохотно. Как зверь, которого оторвали от кормушки.

На холме стояли они.

Александр. Его лицо было высечено из камня, только в глазах горел холодный огонь. Он был одет в черный сюртук, идеально выглаженный, без единого пятнышка — словно пришел на светский прием, а не на бойню.

Кевин — по правую руку от отца. Его лицо было бледным, губы сжаты, но в глазах... в глазах я увидела нечто, от чего кровь застыла в жилах. Не гнев. Не отвращение. Удовлетворение.

И дюжина вампиров, сомкнувших кольцо. Их лица были одинаковыми — маски безжалостности. Они держали в руках цепи и колья.

— Она не управляема, Маркус, — голос Александра звучал спокойно, но в нем чувствовалась сталь, кованная веками.

— Она нарушает наши законы. Подвергает опасности нас к разоблачению, прерыванию договора с людьми. Мы не можем позволить ей бесчинствовать.

— Но она моя жена, — Маркус сделал шаг вперед, его голос был хриплым. — Моя возлюбленная.

— Знаю, мой мальчик, — Александр положил руку на плечо сына. Жест был почти нежным, но я видела, как пальцы впиваются в ткань сюртука, как под ними напрягаются мышцы. — Но таковы законы. Она будет подвержена суду.

— Что с ней будет? — голос Маркуса сел до шепота.

Он смотрел, как Марию вяжут. Она вырывалась. Она билась, как дикий зверь в капкане. Её клыки щелкали, ноги молотили воздух, из горла рвался вой, в котором смешались ярость и страх. Трое вампиров держали её, и даже им приходилось напрягать все силы, чтобы удержать её на месте. Цепи обвили её запястья, лодыжки, шею. Она грызла звенья, оставляя на металле кровавые следы.

— Это решим на совете, — ответил Александр. — А пока она будет ждать в темнице.

Он развернулся и направился следом за конвоем.

— Остальные! — голос Александра гремел над площадью, отражаясь от стен домов, от земли, пропитанной кровью. — Зачистите место преступления. Придумайте прикрытие содеянному.

Вампиры задвигались, как тени, растворяясь среди домов, среди мертвых тел, среди луж крови.

Кевин не сказал ни слова. Он просто развернулся и последовал за отцом. Но перед тем, как уйти, он бросил взгляд на Маркуса. В этом взгляде было всё — и ненависть, и торжество, и что-то еще, глубокое, древнее, что не поддавалось названию.

А Маркус рухнул на колени.

Его крик разорвал тишину. Он был диким, звериным, он вырывался из груди, раздирая горло, он поднимался к небу, полному звезд, которые ничего не видели. Он бился на коленях в грязи, в крови, его пальцы впивались в землю, ногти ломались, под ними оставались кровавые полосы.

Он знал. Знал, что её ждет смерть.

---

**Картинка дернулась снова, и мир сжался до размеров клетки.**

---

Она была в каменном мешке. Стены из грубого камня, пол из плит, покрытых плесенью и чьей-то засохшей кровью. В воздухе стоял запах сырости, гнили, и — страха. Пахло так, как пахнет от обреченных.

Мария металась по клетке, как зверь. Её пальцы сжимали прутья, оставляя на металле кровавые полосы. Её голос срывался на хрип, на вой, на мольбу:

— Пощадите! Пожалуйста!— она билась головой о прутья, и на лбу расцветал багровый цветок. — Клянусь, я больше не буду! Пожалуйста! Я всё отдам! Всё, что угодно!

Совет молчал.Семь фигур на возвышении. Семь лиц, высеченных из камня. Семь пар глаз, смотревших на неё без единой эмоции.

— Приговор вынесен, — голос председателя был сухим, как песок в пустыне. — Сожжение на рассвете. Башня для казней.

Мария закричала. Так, как кричат, когда понимают, что надежды нет. Так, как кричат, когда внутри что-то ломается навсегда.

---

**Башня.**

Она была высокой. Каменные стены, покрытые вековой копотью. Наверху — люк, открывающий небо. Под люком — столб, обмотанный цепями.

Марию приковали к столбу. Цепи обвили её запястья, лодыжки, грудь, шею. Она дергалась, но металл держал крепко.

Начало светать.

Первый луч солнца упал на её ноги.

Кожа начала пузыриться. Сначала медленно — маленькие волдыри, которые росли, лопались, превращались в открытые раны. Она закричала, когда огонь начал подниматься выше, обжигая икры, колени, бедра.

Её тело дымилось. Плоть плавилась, стекала с костей каплями, которые шипели на каменном полу. Она кричала, но звук становился всё тоньше, выше, превращаясь в визг, который, казалось, никогда не кончится.

Её лицо... я видела её лицо. Кожа трескалась, обнажая красную плоть, которая тоже начинала гореть. Глаза вытекали из орбит, как яичные белки, и стекали по щекам. Волосы вспыхнули факелом, и запах паленого мяса заполнил всё пространство.

Она всё еще кричала, когда язык расплавился во рту.

Она всё еще двигалась, когда руки превратились в обугленные культи.

И только когда солнце поднялось высоко, и от неё осталась только тень на камне, обведенная пеплом, — только тогда наступила тишина.

---

**Я проснулась.**

Воздух со свистом ворвался в легкие. Меня вырвало — желчью, кислотой, болью. Тело била дрожь, веревки впивались в запястья, и я чувствовала, как по рукам течет кровь.

Кевин сидел напротив. Он наблюдал за мной с легкой улыбкой, его глаза блестели в полумраке салона.

— Интересный сон? — спросил он, делая глоток из бокала.Я не ответила.

Я не могла говорить. Я чувствовала на языке вкус пепла.

Машина замедлялась.

---

**Обитель страха.**

Ворота распахнулись перед нами, как пасть гигантского зверя. Они были коваными, чугунными, с узорами, которые в темноте казались лицами — искаженными, кричащими, застывшими в металле навечно.

Мы проехали под аркой, и тень накрыла нас, как саван.

Дорога к дому была длинной. По обе стороны тянулись старые дубы, их ветви сплетались над головой в живой свод, сквозь который пробивался лишь слабый свет звезд. Воздух был холодным, влажным, и в нем стоял запах — смесь старого камня, мха, и чего-то еще, неуловимого, сладковато-гнилостного. Запах смерти, которая въелась в эту землю за века.

Здание поднималось из темноты постепенно. Сначала — шпили. Острые, как копья, они утыкали небо, разрезая его на куски. Потом — стены. Серые, грубые, с облупившейся штукатуркой, сквозь которую проглядывал старый кирпич. Окна были узкими, высокими, похожими на бойницы, и в них не горел свет.

Это был не дом. Это была крепость. Тюрьма. Место, где время остановилось, где каждый камень помнил крики.Это было другое поместье, не то в каком жил Кевин.

Машина остановилась у главного входа. Двери были дубовыми, окованными черным железом, с тяжелыми кольцами вместо ручек. Над входом висела лампа — старая, газовая, её свет мерцал, отбрасывая тени, которые танцевали на стенах, как призраки.

Меня вытащили из машины.

Мои ноги коснулись гравия, и я услышала, как камни хрустят под подошвами. Ветер шевельнул мои волосы, принося с собой запах — сырой земли, старого дерева, и крови. Я чувствовала её ноздрями, она была в воздухе, въевшаяся в эту землю, в эти стены, в каждую травинку.

Где-то позади волокли Маркуса. Я слышала глухие удары его ботинок по каменным ступеням, слышала, как его тело перетаскивают через порог, как цепи звенят в тишине.

Кевин шел впереди. Его шаги были уверенными, он двигался так, как движется хозяин в своем доме — неторопливо, властно, зная, что каждая дверь откроется перед ним.

Мы вошли в холл.

Воздух внутри был другим — тяжелым, спертым, пропитанным вековой пылью и запахом воска. Пол был выложен каменными плитами, темными, отполированными тысячами ног до зеркального блеска. На стенах висели гобелены — выцветшие, с изображениями охоты, где люди и звери были переплетены в вечной борьбе. Их лица... их лица смотрели на меня, когда я проходила мимо.

Люстра над головой была хрустальной, но хрусталь пожелтел от времени, а свечи в ней давно не зажигали. Вместо них горели факелы на стенах, их свет метался, заставляя тени плясать.

Лестница в центре холла уходила наверх, теряясь в темноте. Её перила были резными — виноградные лозы, листья, и между ними — лица. Сотни лиц. Я остановилась, всматриваясь, и поняла, что это не просто украшение. Это были люди. Застывшие в дереве, искаженные вечным криком.

— Красиво, правда? — голос Кевина раздался рядом. Он стоял так близко, что я чувствовала холод, исходящий от его тела. — Отец заказывал эти перила у мастера из Венеции. Тот работал над ними двадцать лет. А потом мой отец скормил его его же семье.

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего, кроме тьмы.

— Моргана, — Кевин повернулся к ведьме, которая бесшумно скользила за нами, — подготовь подвал. Для начала мне нужно, чтобы она всё вспомнила. Всё, до последней капли. До последнего крика.

Я подняла голову и встретилась с ним взглядом.Он понял, что я вижу прошлое про Марию. Мои губы были сухими, веревки на запястьях пропитались кровью, но я нашла в себе силы спросить:

— Зачем?

Он наклонился. Его лицо оказалось в сантиметре от моего, его дыхание коснулось моей щеки — холодное, как могильный склеп.

— Потому что ты, Миранда, станешь идеальным оружием. — Его голос был тихим, вкрадчивым, и в нем слышалось что-то, от чего волосы на затылке встали дыбом. — Но сначала ты должна понять, кого именно будешь уничтожать. И почему у тебя нет другого выбора.

Он выпрямился и жестом приказал тащить меня дальше.

Вниз.

В подвал.

В место, где каменные стены помнили всё, что происходило в них за столетия.

Я слышала, как где-то в глубине дома закричал Маркус. Его крик эхом разнесся по коридорам, отразился от стен, умножился, превратился в вой, который, казалось, никогда не стихнет.

А потом дверь за мной закрылась.

И наступила тишина.

Время в подвале потеряло всякое значение. Оно превратилось в тягучую, липкую субстанцию, которая давила на виски и сжимала грудную клетку. Мне приносили еду и воду, но на мои вопросы о Маркусе — тишина. Гробовая, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным капанием воды где-то в темноте. Единственной поблажкой было то, что с меня сняли цепи. Но сырость здесь пробирала до костей, запах гниющего мха и вековой плесени въелся в кожу, кажется, навсегда.

Иногда тишину разрывал крик. Крик Маркуса. Хриплый, срывающийся на рык, он эхом разлетался по каменным сводам. Я прижалась спиной к холодной стене, зажмурилась и пыталась не слушать, как Кевин — *его собственный брат* — пытает его. В моей памяти снова и снова всплывало то жуткое зрелище: кол, торчащий из груди Маркуса. Это было страшнее, чем когда я, повинуясь животному ужасу, вонзила в него нож для хлеба. Тогда я защищалась. Сейчас это была изощренная месть.

Сколько я здесь продержусь? Неделю? Месяц? Или это конец пути? Кевин сказал, что сделает из меня *оружие*. Какое еще оружие? Он знает. Он знает, что я видела. Видела их прошлое: Маркуса, предавшего брата, соблазнившего юную Марию. И лицо Кевина в тот момент, когда Марию, ставшую чудовищем, казнили на костре. На его лице не было сожаления. Только торжество. А теперь он запер Маркуса здесь же, где ждала своей смерти Мария. Месть должна быть полной, так решил Кевин. Это должно сделать больнее.

Но есть кое-что, что сводит меня с ума сильнее, чем сырость и холод. Он сказал Маркусу, что мы с Кевином... целовались. Что пили кровь друг друга. Что между нами было нечто большее, но ведьма Моргана стерла мне память. Блеф? Игра? Если бы это было правдой, разве я не почувствовала бы? У меня не было мужчины два года, мое тело — это спрессованная пружина желания, оно бы помнило прикосновения, даже если бы разум молчал. Голова шла кругом от этого вопроса.

Пока я томилась здесь, участь Маркуса была не лучше. Колья вытаскивали и всаживали снова. Иногда в ход шли заклинания Морганы — дурман, иллюзии, от которых он терял рассудок быстрее, чем от физической боли. Они хотели одного: чтобы он отдал право владения мной Кевину. Но Маркус, проживший больше тысячи лет, не сдавался. Он терпел. Стиснув зубы, он молчал, пока ему пронзали живот, а когда терял сознание, его ждали — давали восстановиться, чтобы начать заново.

Так прошли две недели. Ад, растянувшийся в вечность.

Разум Маркуса спасался бегством. Он прятался в воспоминаниях, где был счастлив, где была жива Мария, где пахло цветами, а не кровью и гнилью. Но сейчас даже эти воспоминания рассыпались. В них врывалась я. Запах моей крови сводил его с ума. Он вспоминал, как, утолив голод, прокусывал свою губу и прижимался к моей, залечивая рану, вместо того чтобы просто напоить меня с запястья. Зачем? Зачем эта жертвенная нежность? Вспоминал, как в последний раз назвал меня *Марией*, а затем отпустил. Он пытался вспомнить лицо той, из-за которой всё началось, но перед глазами вставали мои черты. Это была самая страшная пытка. Он злился на Кевина, на меня, но больше всего — на себя за то, что попал в эту ловушку.

Между тем с Кевином творилось неладное. Он всегда был ценителем женской красоты: ласки, прикосновения, жар объятий. Но в последнее время, даже когда рядом была Дана, его обращенная, готовая на всё ради господина, он не находил покоя. Этой ночью он в очередной раз возлег с ней, но его пальцы, скользившие по ее коже, искали другие изгибы. Он сомкнул веки, вдыхая аромат, и тело Даны растворилось, превратившись в видение. *Мое* лицо. Мои губы. Мои волосы, разметавшиеся по подушке.

Он помнил слова Маркуса, сказанные в кабинете Кэтрин: моя кровь — это дурман для вампиров. Она заставляет терять голову, чтобы потом можно было нанести удар. Но сейчас он не хотел сопротивляться этому дурману.

— Мой господин? — голос Даны прозвучал испуганно, когда он резко отшатнулся от нее. — Что случилось? На вас лица нет.

Кевин моргнул, прогоняя наваждение. Дана лежала перед ним, ее губы были приоткрыты в ожидании поцелуя, глаза горели преданностью. Он вдруг остро ощутил фальшь этой сцены.

— Всё в порядке, — его голос сел, став хриплым. — Я не в духе. Ступай. Отдохни.

Он протянул руку к прикроватному столику, где в хрустальной вазе стояла алая роза. Его любимый жест, отточенный веками. Он поднес цветок к лицу Даны, провел лепестком по ее щеке, задержавшись на мгновение дольше, чем следовало.

— Ты прекрасна, как этот цветок, — произнес он, но в мыслях представлял другую, ту, что сидела в подвале.

Он поцеловал кончики пальцев Даны, вложил в них розу и мягко, но непреклонно отстранил ее от себя.

— Ступай.

— Как прикажете, мой сир, — Дана поклонилась, но в ее взгляде мелькнула тень ревности. Она чувствовала, что проигрывает тени.

Когда дверь за ней закрылась, Кевин запустил пальцы в свои волосы и замер, глядя в пустоту.

— Вот черт, — прошипел он. — Что это было?

Его тело горело. Ему нужна была разрядка. Ему нужна была *она*. Маркус, задыхающийся от боли на колу, оказался прав. Эта женщина сводила с ума.

Он резко поднялся, накинул рубашку. Решение пришло мгновенно. Сколько она там уже? Две недели? Этого достаточно.

— Прикажите вымыть пленницу, — отдал он распоряжение вошедшему слуге, голос его звучал приказным тоном, не терпящим возражений. — Приведите ее в порядок. Оденьте. И отправьте ко мне на ужин.

Он усмехнулся своим мыслям, проведя пальцем по лезвию ножа для мяса.

— Пусть хоть нормально поест... в приличной обстановке.

Но в его глазах горел совсем не голод. Это была жажда. Жажда обладания, смешанная с яростью и желанием наконец разгадать загадку, которая лишала его сна. Он знал, что эта ночь станет переломной. Для всех троих.

Миранда Гриффин-охотница или добыча?

Книга 1:Глава 4.

Сон уже тянул меня в свою черную вязкую глубину, когда тишина раскололась. Не просто звук — удар. Тяжелый, давящий, он прокатился по каменным ступеням темницы и эхом отозвался в каждом позвонке моего хребта.

*Топ. Топ. Топ.*

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто, панически. Я знала эту походку. Знала, сколько шагов отделяет меня от них. Двое.

Лязг засова прозвучал выстрелом. Металл заскрежетал о металл — противно, на высокой ноте, — и сквозь прутья решетки просочился их запах. Сырая земля, старое дерево и тот неуловимый привкус смерти, от которого мышцы живота сводит судорогой.

— Эй. — Голос прошипел, как змея, и перетек в смешок — сухой, предвкушающий. — Просыпайся, соня. Тебе сегодня фартит. Хозяин требует.

Я не спала. Я вообще перестала спать здесь, где каждое дыхание могло оказаться последним.

Они переглянулись. В этом взгляде было что-то маслянистое, то, от чего кожа покрывается мурашками еще до того, как ты поняла причину. Один дернул решетку — она взвизгнула, как живая. Другой, не говоря ни слова, дернул подбородком: *подъем. Шевелись. Быстро.*

Я встала. Солома на лежанке хрустнула под ладонями — громко, неестественно громко в этой давящей тишине. Ноги были чужими, ватными, тело ломило от голода и слабости. Я двинулась, цепляясь плечом за сырой камень. Первый вампир ушел вперед, его тень металась по стенам, ломаясь о выступы. Второй дышал в затылок. Каждый раз, когда я замедлялась, его холодные пальцы впивались мне в лопатку, подталкивая.

— Быстрее, — шипел он, и его дыхание обжигало шею. — Хозяин не любит ждать.

Я не могла быстрее. Голод выкручивал желудок, перед глазами плыли черные круги, ноги заплетались. Сегодня меня забыли покормить. Или оставили голодной нарочно.