Мир проклятой магии. Первый хранитель

— Ледович младший, — сказал он вместо приветствия. — Если пришёл спрашивать, почему готово не всё, ответ простой: твои чертежи издеваются над честными людьми.

— Я тоже рад тебя видеть.

— Радость отдельно, деньги отдельно.

— Тогда говори, что есть.

Клим ткнул пальцем в заказную книгу.

— Плужные ножи и сцепка — здесь. Скобы у Михалыча с утра лежат, сам заберёшь. Дерево Ерёма доведёт через неделю, если не соврёт. Кожу для прокладок обещали к следующему торгу, значит — через два. А большое колесо раньше конца месяца не жди.

— Месяца?

— Через месяц, если Ирий сегодня за твою мельницу. Если нет — к снегу. Я староста, а не чудотворец.

На длинном столе лежали детали для новой сцепки, усиленные скобы, ножи для обработки земли. Ничего великого. Никаких паровых машин, станков и прочего попаданческого безумия. Между идеей и вещью лежали материалы, инструмент, руки и человек вроде Клима, который обязательно скажет, что ты всё усложнил.

Доброслав покрутил одну деталь.

— Это на пашню?

— Если земля не начнёт спорить.

Клим фыркнул.

— Земля всегда спорит. Молча, гадина, зато упрямо.

Пока он заворачивал заказ, в контору вошёл мальчишка-подмастерье. Шепнул Климу пару слов и тут же сделал вид, что просто хотел поправить стопку досок.

Клим перестал ворчать.

— Что? — спросил я.

— Не твоё дело.

— У тебя лицо стало такое, будто как раз моё.

Клим долго смотрел на меня. Потом кивнул мальчишке, чтобы тот вышел, и опустил голос.

— В городе опять спрашивали молодых с даром. Не храмовые и не княжьи. Бумаги красивые, всё чинно. А потом люди уезжают так быстро, что дома про это не успевают узнавать.

Доброслав нахмурился.

— Кто спрашивал?

— Те, чьё имя в Мастеровом ряду не треплют, если хотят дожить до следующего торга.

— Клим.

Староста вздохнул.

— Я старый, не смелый. Разницу не путай. Забирай своё железо и держи брата ближе к свету. В Асгарде сейчас даже стены слушают. И, что хуже, иногда отвечают.

На этом разговор закончился.

Мы вышли из Ремесленного дома с деталями, которые вдруг стали тяжелее своего веса. За лавкой напротив стоял человек в сером капюшоне. Ничего особенного: мешок у ног, опущенные плечи, взгляд мимо нас. В городе таких было десятки.

Через две улицы я заметил похожий серый рукав у винной лавки.

Доброслав тоже заметил, что я смотрю слишком внимательно.

— Не начинай.

— Я ещё молчу.

— У тебя молчание громче чужого крика.

Мы оставили повозку на постоялом дворе. Хозяин получил лишнюю медь и обещание Доброслава, что если с товаром что-нибудь случится, его семейное древо станет короче на несколько ветвей. Брат говорил это почти добродушно. Поэтому ему поверили.

Кухня при дворе уже закрылась.

Хозяин развёл руками и предложил вчерашнюю похлёбку, над которой даже мухи, кажется, держались на почтительном расстоянии. Доброслав заглянул в котёл, помолчал и аккуратно вернул крышку на место, словно боялся потревожить то, что внутри уже начало жить собственной жизнью.

— Нет, — сказал он.

— Поддерживаю. Я ещё недостаточно отчаялся.

После дороги внутри у меня проснулся зверь, способный спорить с Доброславом за последний кусок жареной птицы. Причём спорить грязно: с аргументами, подлостью и ссылками на то, что младших братьев положено кормить первыми, потому что они ещё растут. Брат, разумеется, такой довод счёл бы оскорблением здравого смысла и моего возраста, но желудок был на моей стороне и урчал с убедительностью храмового колокола.

— На Речной улице жаровня должна быть открыта, — сказал Доброслав, когда мы вышли со двора. — Если хозяин опять не напился раньше гостей.

— Хорошее место.

— Мясо там хорошее.

Ночь была свежей. Камень под ногами темнел от сырости, в окнах горели жёлтые квадраты света, где-то за стеной дома смеялась женщина, дальше хлопнула дверь, и Асгард вокруг нас не спал — просто делал вид, что приличные люди уже разошлись, а неприличные ещё не успели выйти. Воздух пах мокрой мостовой, дымом из труб и чем-то жареным, что почти наверняка находилось не там, куда мы шли. Судьба вообще редко пахнет честно.

— Через сквер быстрее, — сказал Доброслав.

Я посмотрел на узкую улицу между домами. Сквер не был трущобой у стены и не был пустырём, где ночью режут за медяк, а потом спорят, кому достанутся сапоги. Днём там торговали орехами, сушёными ягодами и горячими лепёшками, вечером слуги носили корзины из лавок, мальчишки гоняли деревянный обруч, а старухи сидели на лавках и знали о чужих семьях больше, чем сами семьи. Обычное место. Почти приличное. Слишком нормальное, чтобы считать его ловушкой.

Вот это и оказалось ошибкой.

— Конечно, — сказал я. — Тёмный сквер после разговоров о пропажах. Что может пойти не так?

— Если начнёшь перечислять, ужин остынет.

— Ужин ещё надо найти.

— Вот поэтому и идём короткой дорогой.

Доброслав шагнул первым. Я пошёл следом больше из упрямства, чем из согласия: если бы сейчас начал спорить, брат непременно напомнил бы, что час назад я сам страдал о голодной смерти, а быть неправым перед Доброславом было терпимо только тогда, когда он не успевал это заметить.

Сквер встретил нас запахом мокрой земли и старой листвы. Между голыми ветвями висели редкие фонари, их свет ложился на дорожку тусклыми пятнами, под кустами шуршала то ли птица, то ли крыса, а у закрытого ларька стояла забытая корзина с ореховой шелухой. Всё выглядело так, как и должно было выглядеть в городе поздним вечером: немного грязно, немного сонно, немного чуждо, но без той явной мерзости, которая честно предупреждает — не ходи сюда, идиот.

— Мать велела не забыть травы, — сказал Доброслав.

— Уже взял.

— Все?

— Те, что знахарка написала.

— А те, что мать просила на всякий случай?

Я поморщился.

— Вот сейчас было больно.

— Значит, забыл.

— Не забыл... Отложил до завтра.

— Это и называется забыл.

Я уже открыл рот, чтобы достойно защитить свою честь, память и деловую репутацию, когда впереди хрустнула ветка. Мелочь. Сухой короткий звук, который в любом другом месте можно было списать на кошку, крысу или пьяного слугу, решившего сократить путь через кусты. Я машинально повернул голову и ничего не увидел: только мокрые ветви, тёмную лавку, качнувшийся на ветру фонарь.

— Коты тут жирные, — пробормотал я.

— В городе все жирные, если не люди.

Доброслав усмехнулся и сделал ещё шаг.

Удар пришёл сзади.

Не из кустов. Не с дорожки. Не оттуда, куда я смотрел.

Сзади.

Что-то тяжёлое врезалось мне в затылок, и мир сразу потерял глубину. Фонари размазались жёлтыми пятнами, камень ушёл из-под ног, колени ударились о мостовую так, что боль отозвалась в зубах. Рот наполнился кровью. Я не понял, упал сам или меня толкнули, только увидел рядом край Доброславова сапога и услышал, как брат рыкнул — коротко, зло, почти зверино.

Потом началась возня.

Глухой удар. Чужая ругань. Ещё один удар — тяжелее, с хрустом, от которого внутри всё неприятно сжалось. Я попытался подняться, рука скользнула по мокрому камню, пальцы почти нашли рукоять ножа, но кто-то наступил мне на кисть. Боль вспыхнула бело, выжгла остатки воздуха из лёгких. Я дёрнулся, попытался ударить второй рукой — и получил в висок.

Не сильно.

Точно.

Так бьют не в драке, а по работе.

Перед глазами качнулись сапоги. Много сапог. Слишком много для случайной стычки у сквера.

— Этого живым, — сказал кто-то сверху спокойно, почти скучно. — И пепельного тоже. За него отдельно платят.

Доброслав снова попытался подняться. Я не видел его лица, но услышал тяжёлое дыхание, скрежет подошвы по камню, удар тела о стену. Потом короткий хрип — и тишину, от которой у меня внутри всё оборвалось.

Я хотел позвать брата. Хотел выругаться. Хотел хотя бы вцепиться зубами в чью-нибудь ногу, чтобы потом этот ублюдок всю жизнь хромал и вспоминал, что Ледовичи плохо лежат спокойно.

Тело не слушалось.

Над лицом качнулся сапог. На миг я увидел налипшую на подошву грязь, тёмный край плаща и чужую руку в серой перчатке.

Последняя мысль была глупой и злой:

«Короткая дорога, значит».

Потом темнота сомкнулась окончательно.

Очнулся я от боли.

Она не пришла сразу. Сначала затылок. Потом плечи, вывёрнутые вверх. Запястья, стянутые железом. Рёбра, каждое из которых считало своим долгом сообщить, что оно против моего дальнейшего существования.

Я открыл глаза.

Камера. Без окон. Сырой камень. Железная решётка. Факелы в коридоре. Запах плесени и старого страха. На полу — остатки сгнившей еды, обрывки ткани и то, что при слабом свете лучше не рассматривать.

Руки были вытянуты вверх и прикованы к стене.

Плохая новость.

Хорошая — я всё ещё был жив.

— Кто ты? — раздался женский голос сбоку.

Я повернул голову насколько смог. За соседней решёткой сидела девушка. Лица почти не видно, только глаза в тени и светлая полоса бинта на руке.

— Ингвар. Где мой брат?

— Если ты про здоровяка — напротив моей клетки. Дышит. Пока.

Слово «пока» мне не понравилось.

— Насколько плохо?

— Голова разбита. Нога, кажется, цела. Если не трогать.

— Хорошо.

Она коротко, неверяще усмехнулась.

— Ты прикован к стене.

Я дёрнул цепи. Металл звякнул и, разумеется, не поддался.

— Это временное неудобство. Где мы?

— Там, откуда обычно не уходят.

Весёлого было мало.

Я закрыл глаза и осторожно вдохнул.

Под болью, грязью и тяжёлым воздухом катакомб я нащупал знакомое течение. Од. Дыхание Ирия. Проклятый дар. В разных устах — разные имена. Для меня — сила, которая жила под кожей и всегда брала плату вперёд.

Вязь на спине проснулась не сразу. Сначала пришёл холод. Потом жжение вдоль позвоночника. Потом мир стал слишком ясным.

Камень. Железо. Замок. Слабое звено. Пульс. Лишняя боль. Не важно.

Страх отступил. Злость тоже. Даже мысль о Доброславе напротив стала не болью, а условием задачи.

Вот за это я ненавидел Од сильнее всего.

Он не делал меня храбрее. Он делал меня удобнее для насилия.

Я направил силу в запястья.

Цепи раскалились. Металл потёк, капая на камень тусклыми слезами. Кожу обожгло, и только тогда я едва не заорал. Пришлось сжать зубы так, что во рту снова пошла кровь.

Когда железо сдалось, я рухнул на колени.

Несколько секунд стоял на четвереньках и дышал. Мир качался. Запястья пахли палёной кожей. Под ногтями пульсировал холодный свет.

Те, кто строил эту камеру, думали о пленниках.

Зря.

Иногда клетка становится не местом, где держат добычу, а коробкой, в которую по глупости запихали демона.

— Ты чернобоговец? — прошептала девушка.

— Если верить бабкам у печи — возможно. Если верить деду — пока просто идиот, который слишком грубо дёрнул Од.

— Очень утешительно.

— Сам рад. Где ключи?

Дверь в конце коридора скрипнула.

Я успел спрятаться за створкой своей камеры. Вошёл человек в сером балахоне, лениво неся миску. На бедре — нож, на поясе — связка ключей.

Он увидел пустые цепи и успел сделать ровно одну ошибку: вдохнул перед криком.

Второго вдоха я ему не дал.

Табурет у стены оказался достаточно тяжёлым, чтобы знакомство с ним лишило серого всякого интереса к разговору. Я придержал тело, чтобы оно не грохнулось, обыскал его, забрал ключи, нож, флягу и кошель. Потом оттащил в пустую камеру и запер.

— Спи, приятель, — сказал я тихо. — Сегодня смена закончилась раньше.

Девушка смотрела на меня так, будто никак не могла решить, спаситель я или новая беда.

— Имя? — спросил я.

— Анастасия.

— Брата подлатать сможешь?

— Если откроешь — смогу.

Я бросил ей связку.

— Откроешь сама. У меня есть дело.

— Какое?

Я посмотрел на пустые цепи за спиной.

— Найти того, кто решил, что запереть нас здесь — хорошая идея.

В глубине катакомб пахло хуже.

Аммиак, дым, дешёвая брага и кислый мужской пот висели в воздухе так густо, будто кто-то специально замешал из всего этого стены. Одно помещение оказалось кухней, другое — пыточной. В коридорах было сыро, факелы горели неровно, а камень под ногами местами темнел пятнами, которым не стоило давать имена.

За поворотом послышался женский смех.

Сначала я решил, что смеётся пленница, которой удалось сойти с ума. Потом подошёл ближе и понял: это не веселье и не безумие. Это петля, завязанная на горле так умело, что со стороны её можно принять за украшение.

Я выглянул из-за угла.

Двое головорезов сидели у стола. На столе — недоеденный хлеб, перевёрнутый кувшин и женский плащ, брошенный так, как бросают вещь, уже отобранную у хозяина. Между ними, у сбитого покрывала, сидела эльфийка.

Красивая. Слишком красивая для такого места — и оттого всё вокруг казалось ещё грязнее.

На её плече темнела выжженная белая птица с распахнутыми крыльями. Не рисунок. Не прихоть. Клеймо людей, чьи имена в Асгарде произносили только вполголоса.

— Работорговцы, — прошептал я сам себе.

Первый головорез схватил её за запястье и дёрнул ближе. Второй, смеясь, потянулся к завязкам на её одежде.

— Ну что, птичка, — протянул он, — хватит чужие счёты считать. Сегодня сама заплатишь за крышу над головой.

Эльфийка улыбнулась шире.

И вот тут всё испортилось.

Улыбка не совпадала с глазами. Губы делали то, что нужно для выживания, а глаза считали нож, дверь, мою тень за углом и расстояние до чужого горла. Так улыбаются зверю, который пока не решил, рвать тебя сразу или немного поиграть с добычей.

Клеймо многое объясняло. И почти ничего не проясняло.

Она была связана с ними — добровольно, по принуждению или через такой долг, от которого люди перестают отличать приказ от собственного выбора.

Цепей на ней не было. Двое рядом держались слишком свободно. Страх в глазах был настоящий, но роль она держала крепко. Возможная жертва. Возможная приманка. Возможно... и то и другое. В хаосе неизвестная деталь считается опасной, пока не доказано обратное.

Разбираться можно было потом. Сейчас один из этих ублюдков уже тянулся к ней так, будто имел право.

Я подобрал у стены железный прут.

Первого ударил в висок. Кость отозвалась глухо, как мокрое дерево. Он упал почти без звука, только пальцы на её запястье разжались не сразу.

Второй успел подняться наполовину и даже открыть рот. Нож серого вошёл ему под ребро. Потом ещё раз, глубже. Он осел на пол с удивлённым лицом, будто до последнего не верил, что смерть может прийти в комнату без стука и без разрешения старших.

Эльфийка не закричала. Это я заметил первым.

Потом — что она дрожит. Не сильно. Кончиками пальцев, краем дыхания, ресницами. Тело всё ещё держало роль, потому что слишком долго училось не бросать роль раньше, чем закончится опасность.

Я подошёл ближе.

Она медленно повернула голову ко мне. Опасная. Перепуганная — хотя изо всех сил делала вид, что нет. И всё ещё с белой птицей на плече.

Жалость пришла поздно.

Первым пришёл нож.

Я поднял её за запястье и приставил нож к горлу.

Она не сопротивлялась, и от этого стало только хуже. Так не ведут себя покорные. Так ведут себя те, кто уже не понимает, какой вариант боли сейчас дешевле, и просто ждёт, куда повернёт чужая рука.

— Сейчас скажешь, где мы, где выход и сколько ваших осталось, — сказал я. — Соврёшь — пожалеешь быстро.

Она смотрела на меня снизу вверх. В глазах было слишком много страха для сообщницы и слишком много ненависти для обычной пленницы. Нож у горла она видела. Мёртвых у стола — тоже. И всё равно держалась, будто внутри у неё осталась последняя тонкая кость, которую ещё не успели сломать.

— Я не с ними, — прошептала она.

— Конечно.

— Я не с ними.

Во второй раз голос дрогнул иначе. Не как ложь. Скорее как злость на то, что ей всё равно не поверят.

В другое время я, возможно, услышал бы это. Но сейчас в крови было слишком много Ода, боли и той холодной ясности, после которой люди начинают называть жестокость необходимостью.

Белая птица на плече. Катакомбы. Брат в клетке. Двое мёртвых у ног. Эльфийка, которая знает дорогу.

Возможная жертва. Возможная приманка. Возможный нож в спину.

Я убрал нож от её горла.

Она успела только вдохнуть — и тут же замерла, когда мои пальцы легли ей на плечо.

Я не знал этой вязи. Не учил её, не видел в книгах, не выводил на дощечке под дедовым надзором. Просто в какой-то миг мир разложился на узлы: кожа, дыхание, страх, приказ, запрет, путь. И рука сама нашла, куда тянуть.

Первая нить Ода прошла под её кожей холодом.

Эльфийка дёрнулась, но не закричала. Только стиснула зубы так, что на скулах выступили жилки. Вот это я заметил сразу: она уже умела молчать от боли.

— Что ты делаешь? — выдохнула она.

Хороший вопрос.

Человеческая часть меня тоже хотела это знать.

Та, что сейчас стояла ближе к Оду, ответила спокойно:

— Страхуюсь.

Руническая вязь проступила вдоль её спины тонкими тёмными линиями, цепляющими не тело, а саму возможность выбора.

Она рухнула на колени, упёрлась ладонью в камень и судорожно вдохнула. В тот же миг я почувствовал её страх. Почувствовал — чужой вдох в собственной груди, ледяную воду под рёбрами и ненависть такую острую, что от неё почти хотелось улыбнуться.

— Почему? — спросила она, не поднимая головы.

Ответ уже стоял на языке.

Потому что могу.

Чужой. Холодный. Почти приятный.

— Потому что ты знаешь дорогу.

Она медленно подняла взгляд. В нём была ненависть — живая, злая, не сломанная. Почему-то это принесло облегчение.

— Где выход?

И руны на её спине едва заметно дрогнули.