Репродуктор(ы)

Герман сел за компьютер, принадлежавший редактору смены, и взялся читать файл с очередными установками из Старостата. Он время от времени развлекался таким, пусть и сквозь неизбежное отвращение. Невозможно было сказать наверняка, почему для него остается важным, на чем именно клинит старших по пропаганде. Возможно, он каждый раз силился найти приметы неизбежного краха режима, и даже нельзя сказать, что совсем их не находил, – просто эти приметы успели стать чем-то про самого Германа куда больше, чем про конклав Старост.

Первой шла тема отсутствия китайского следа в убийствах в Восточном доке. Надо же, как они до сих пор боятся, что народ поверит в этот Китай, который в словаре рекомендуемых ЦРУ выражений предписывается называть «мифическим». Может, он в самом деле есть? Вот был бы номер! За Китаем шла модернизация школьной программы. Затем – акцент на новых канонах театра. Блоки на темы портовых стачек и учений на Западном полигоне – значит, действительно там много народу погибло. В конце, будто специально для Кимуна, интригующее – «Четыре типа врагов русского народа». Надо будет послушать.

Герман то и дело поглядывал на часы, ожидая, когда цифры доскачут до 23:20, – и, едва это наконец произошло, вышел из ньюсрума и отправился в главную аппаратную. Здесь, среди огромного склада перемигивающейся аппаратуры, он нанес удар в самое сердце Репродуктора. Введя семизначный пароль во всплывшее экранное меню компьютера, он дал команду «Разрешить остановить трансляцию» и дважды ее подтвердил. Компьютер уступил, и Герман сначала выключил его, а потом опустил тяжелую пластиковую ручку настенного рубильника.

Радиомолчание, как обычно, отделило ночь от дня. Вслед за его наступлением начало затухать освещение на центральных улицах, а инфодирижабли, хоть никуда и не делись с площадей, теперь кружили наверху тихими мохнатыми тенями.

Герман тем временем уже был в северном крыле. Он миновал дважды поворачивающий коридор, весь в карандашных портретах «зубров» Репродуктора, нацарапанных детской рукой. Оглянулся убедиться, что никто за ним не идет, – и только тогда сунул в замок ключ, который еще на ходу снял со связки. Нырнул в темную комнату, запер дверь, а затем еще и задвинул засов. На ощупь, два раза перешагнув через ящики и сваленные в кучу старые режиссерские пульты, добрался до столов, где лежал расчлененный труп какой-то списанной вещательной штуковины. Включил маленькую настольную лампу, которая тут же разбросала по комнате рваные тени, и, наконец, плотно задернул оконные портьеры. Так, на всякий случай.

Комната приняла вид пещеры с зажженным в дальнем углу небольшим костром; не хватало только куска мамонта на вертеле. Мамонта не было. В кармане нашлась лишь горсть сухого печенья «Школьное», которое Герман как-то выгреб из редакционной конфетницы. Он бросил пару печенюшек в рот и попробовал разжевать их с минимальными для зубов потерями.

Пройдя к тумбе в углу, он стащил с нее сначала старый телевизор без задней крышки, а затем кусок запыленной пленки. За пленкой обнаружился потертый пластиковый ящик с кучей ручек на передней панели. Герман вытащил из-под ящика объемный серый сверток и аккуратно распеленал массивные наушники. Он сел прямо на пол, нацепил их и щелкнул тумблером; в левом нижнем углу ящика зажегся красный диод.

В «ушах» гудел космос. Гудел без всякого намека на разумную жизнь, которая тем не менее существовала. Герман даже знал, где ее искать. Он принялся крутить ручку настройки вправо – в сторону азиатских частот. Азия по-прежнему была в эфире. Монотонный голос бубнил что-то чуждое, при этом интонационно подпрыгивая и вроде бы даже смеясь.

– Веселятся, гады, – беззлобно сказал Герман и покрутил ручку дальше.

Следующей шла частота круглосуточной музыкальной волны; она не отрубалась, даже когда гасло информационное вещание, – вдруг кто-то проснется среди ночи и захочет послушать Прокофьева? На ней никогда не встречалось ничего интересного, но Герман каждый раз на несколько секунд здесь задерживался – сам не зная, зачем. Нужная станция была третьей.

– …всё еще в реанимации, – говорил насмешливый голос, когда Герман нащупал в эфире искомую точку.

– Это уже не имеет значения! – отвечал разгоряченный собеседник. – Он – символ. И случившееся с ним – это в любом случае мор, глад и казни египетские!

– Для кого, для кого, Сергей Николаевич?! Что видели жители Союза? Мохнатова, упавшего во время прямого эфира? Ну и что тут такого? Случилось с человеком несчастье. Все скорбим. Безутешная вдова или кто там – в больнице. Трудящиеся приносят цветы. Мы все желаем Владимиру Георгиевичу скорейшего…