Грани сознания
Огромный многоуровневый город-институт под землей… До войны Тьеррадентро был древним некрополем со своими загадками и тайнами. Война превратила его в бомбоубежище и приют для уцелевших после бомбежек людей, Джетана Спеллер и камбьядо превратили его в центр научной жизни планеты.
Мэттью встретил эксперт по координации Витор Сати – кареглазый шустрый юноша, почти всегда пребывающий в хорошем настроении и усиленно старающийся распространить свое настроении на других. Ещё у него была отвратительная привычка – придумывать прозвища коллегам. Большинство из них успешно приживались.
– Значит, ты и есть Мэттью Гендерсон, наш новый пластик? – сказал Витор весело. – Наслышан!… Вообще-то, наверное, так чудесно чувствовать себя скульптором, а?… Микеланджело!…
И он громко, с выражением продекламировал, придав лицу трагическое выражение и прижав одну руку к груди, а другую откинув в сторону:
– «… И люди в мраморе – творенья дивных рук, – во славу Микеланджело поют!…» Знаете, откуда? – спросил он.
– Не имею ни малейшего представления, – ответил Мэттью.
– Я тоже, – сказал Витор. – Впрочем, не имеет значения. Итак, Мике, приступаем к самостоятельной работе.
Эксперт Гендерсон кашлянул.
– Меня зовут Мэттью, – вежливо поправил он, еще не зная, что прозвище Микеланджело, или коротко Мике, навсегда пристанет к нему. Солидная часть его коллег по работе только так и станет отныне называть эксперта Гендерсона… – Пластик-эксперт шестого уровня.
– Шестого? – юноша искренне позавидовал этому обстоятельству. – Здорово. А это наша Кимуша! – добавил он это уже с другими интонациями – тут было и уважение, и восхищение, и даже нежность.
– Ким Доу, – сказала девушка и протянула руку. – Эксперт по психоанализу и социальному взрослению.
Мэттью, как завороженный, пожал маленькую узкую ладонь. Мало того, что девушка была необычайно красива – ярко-синие притягательные глаза, угольно-черные вьющиеся волосы до плеч (в свете ламп они блестели и были похожи почему-то на проволочные спиральки), тонкие черты лица, спортивно-стройная фигура в черной одежде камбьядо, – так ещё и голос какой…
Такой тембр можно воспроизвести на компьютере, смоделировать на аппаратуре… Он мягко вибрирует, проникает внутрь, наполняет светом сознание… Но чтобы такой голос принадлежал камбьядо?…
С таким голосом не спорят – ему верят с первых звуков. Он убедителен. Он может убить. Похвала из уст обладателя такого тембра – высшая награда. Гипнотический голос, наркотический. К нему вырабатывается зависимость, его хочется слышать снова и снова, всегда, постоянно…
Ещё одна характерная черта – от Ким не исходило ни одной эмоциональной волны. Каждый сантиметр кожи камбьядо, каждая клетка его мозга – это приемник, улавливающий малейшие колебания в пространстве, но Ким эти колебания просто не создавала. У неё не было эмоций. Много позже Мэттью узнал, что ещё в раннем детстве у Ким обнаружили высокий потенциал, но причина таланта скрывалась в чудовищной опухоли, разъедавшей её мозг. Чтобы сохранить жизнь Ким и не лишить дара, камбьядо вживили ей в голову нестандартный стабилизатор – он не только контролировал скорость потока импульсов, но и полностью блокировал выработку некоторых гормонов и их воздействие на восприимчивые нервные клетки, отвечающих за эмоции. Нет эмоций – нет гормональной пищи для опухоли, развитие её остановилось. Ким улыбалась, но никогда не смеялась; сочувствовала – но не сострадала; грустила – но не плакала; журила учеников – но никогда не злилась и не кричала… Её эмоции так и остались в зачаточном состоянии. И при всем при этом, Ким удавалось распространять вокруг себя спокойную уверенность, в которой можно было нежиться и которой можно было пользоваться…
Мэттью задержал её ладонь дольше, чем следовало бы при первом знакомстве. Но Ким просто стояла и ждала, когда он отпустит её. Мэттью с трудом вышел из-под влияния эксперта по психоанализу.
– Ты первый день здесь? – спросила она. – Несомненно, у тебя множество впечатлений.
– Да, – ответил Мэттью, не зная ещё, следует ли ему поделиться с новыми коллегами щенячьим восторгом по поводу своего появления в Тьеррадентро или сохранить маску полнейшей невозмутимости.
Он, наверное, должен был сказать какой-то общий комплимент, но Ким уже отвернулась к Виту:
– Что у нас на сегодня?
– У Мике сегодня дебют, – сказал Вит, заглядывая в свою электронную записную книжку.
– Мэттью, – вновь поправил эксперт, но увидев, как на него одновременно взглянули Ким и Вит, стушевался.
– Ученик – полтора года, зовут Леона. Потенциал высокий – около тройки. А вот искажения… Взгляни-ка глазом профессионала.
Это было похоже на экзамен. Мэттью осторожно взял фотографию. Да уж… Впрочем, он видал и не такое… Ким внимательно следила за его реакцией, и посчитала её правильной.
– Начнем, – сказала Ким. И они отравились на свой первый урок.
Точнее, он был первым для Мэттью и Вита, а Ким имела за плечами солидный опыт.
Работать самостоятельно Мэттью понравилось. Ещё бы! Никто не подсказывал ему на этот раз, не делал замечаний, не контролировал, поглядывая из-за плеча. Работал он с упоением, вдохновлено, и его пациентка с благодарностью отзывалась на все коррекции. А было их много. Врожденные физические уродства – полидактилия, «волчья пасть», и даже признаки ихтиоза, сильно развитое третье веко – понемногу исчезали под умелыми руками Мэттью. Усилиями разума он превращал тело в податливый пластичный материал и лепил из него совершенство.
Первый раз ему пришлось «услышать», как работает с учениками Ким, и он был полностью сражен легкостью, с которой эксперт по психоанализу завоевывала внимание ребенка. Ким проецировала в сознание малышки простые и понятные картины: утреннее небо, звенящий ручеек, легкое волнение на бесконечном травяном поле, пестреющем белыми пятнами каких-то цветов, олененка, играющего с птенцами, кучу щенков, повизгивающих в игривой возне, живых кукол, одетых в розовые платья.
Леона зачарованно следила за мыслями Ким. Потом она начала отвечать, и Мэттью разобрал образ маленькой темноволосой женщины, что-то стряпающей на открытом огне во дворе, огромную собаку, мирно дремлющую в тени дерева, желтые лучи солнца, ложащиеся на полу в детской.
Ким вовлекла ребенка в долгий интереснейший разговор. Он продолжался больше двух часов, а потом Леона, зевнув, закрыла глазки и уснула прямо в своем манеже.
Потенциал Леоны оказался действительно высоким. Сегодня, спустя годы, она уже успешно прошла все тестирования, и приступила к обучению на первом курсе специализации. Она твердо решила совершенствоваться в психоанализе. Теперь нельзя было узнать в смешливой смуглолицей красавице того больного полуторагодовалого малыша, весь мир которого замкнулся на уродливых деревянных игрушках и пыльном дворе.
Потом было много учеников, много лиц и много коррекций. Их прошло перед глазами столько, что не мудрено и забыть большинство из них. Но он помнил каждую личность в отдельности. Он бережно хранил в себе эти воспоминания. Каждому пациенту требовался индивидуальный подход, ведь внешность – не просто красивая маска, а именно собственный стиль, определяющий и подчеркивающий яркие черты характера. Природа жестоко мстила за то, что человечество отравило её радиацией. О, как она умудрялась искажать человеческие черты, как она уродовала тела и души, как издевалась она над сознанием! Она причудливо скручивала кости, расплющивала и сжимала черепа, выращивала жуткие наросты на различных участках тела, создавала ненужные и опасные лишние органы, или, наоборот, чего-нибудь недодавала – зрения, слуха, осязания…
Детей надо было спасать.
Так делала Джетана Спеллер. Так она велела делать своим последователям.
IV
«… Сознание человека – вещь абсолютно непознанная и таинственная. С рождением камбьядо сознание было вынуждено приоткрыть свои тайники и подарить кое-какие удивительные способности новым созданиям.
Пройдя длинный путь развития, мозг стал совершенным компьютером. Но, как любая часть живого организма, он способен уставать.
Утомление – это нарушение проведения импульсов от одной нервной клетки к клетке. При утомлении сильно уменьшаются запасы вещества, которое обуславливает передачу импульсов, а также уменьшаются энергетические ресурсы самой нервной клетки. Но это не значит, что утомление или даже гибель нервного центра (скажем, дыхательного) повлечет смерть всего большого организма. Ничуть.
В мозге не существует ничего в единственном роде. Нет ОДНОГО дыхательного центра, ОДНОГО центра слюноотделения. В мозге все продублировано, все «застраховано» на случай непредвиденных ситуаций. Нервные образования, связанные с регуляцией той или иной жизненоважной функции, очень часто располагаются в различных отделах мозга. Тот же дыхательный центр, к примеру, представляет собой целую большую совокупность нервных образований спинного, продолговатого, среднего, промежуточного мозга и коры больших полушарий.
Человек может полностью доверять своему мозгу.
…Память, эмоции, чувства, ощущения – тоже принадлежат мозгу. Воспоминания – это заряд, сохраненный в живых клетках.
Ещё триста лет назад ученые обнаружили, что если приложить к определенному месту коры головного мозга электроды и наносить раздражения слабым током, то человек способен вспомнить давно забытое. Это означает, что никакая информация, как бы давно она не была получена, не исчезает из памяти бесследно…
…Мысль – это импульс, бегущий из клетки в клетку по волокнам, называемым аксонами и дендритами. Импульс – это раздражение, а затем возбуждение. Скорость проведения возбуждения в нервных волокнах колеблется у человека в пределах 70 —120 м\с. Но она может значительно увеличиваться в зависимости от ситуации. У камбьядо этот показатель в среднем выше в 8 раз… И примерно во столько же раз он может возрастать по мере овладения даром.
Если мышцам нужен определенный отрезок времени, чтобы приспособится к новым нагрузкам, то и нервным клеткам требуется адаптационный период. По мере овладения даром, в мозге ускоряется обмен веществ, увеличивается скорость импульсов, чувствительность. Если проводить ускорение постепенно, что является обязательным условием нормального взросления, то клетки приспосабливаются и принимают новый ритм практически безболезненно. Для контроля за ускорением был разработан стабилизатор, который безболезненно вживляется в мозг камбьядо на первом же уроке. Он крохотный, размером с игольное ушко. Он не мешает познанию мира, но придерживает мысли тогда, когда они создают опасность для жизни. Так можно учится, не испытывая дискомфорта, пользоваться даром, применять пси-энергию, чувствовать чужие мысли, играть молекулами веществ, изменять сути вещей, понимать смысл и важность «социального взросления» и вникать в направление своего собственного пути.
Сначала я сама выступала в роли стабилизатора, обучая первых своих учеников. Это было сложно. Стабилизатор расширил возможности камбьядо и их учителей».
Джетана Спеллер. «Хрустальные грани сознания»
Мэттью Гендерсон послушался совета Ким – почти сутки сумел выдержать в своем кабинете, лежа на диване и медитируя. Но расслабиться и отдохнуть так и не смог – он разучился это делать, всегда погруженный в работу. Поэтому он незаметно покинул Тьеррадентро, скованный сталью и стеклом, преодолел перевал на пси-волне, и оказался в Пасто, городке, ничем особо не выделяющемся на карте Южной Америки. Защищенный горами, Пасто выжил после бомбардировок ультразвуковыми бомбами, сохранил свою неповторимую архитектуру, коренное население – индейцев, прозрачное небо, кондоров, кружащихся над горами, и обильные дожди, приносимые с Тихого океана.
Ультразвуковые бомбы простерилизовали значительную часть территории Южной Америки. Уцелели только живые существа в местностях, окруженных горами. После войны на относительно чистые земли устремились остатки человечества, поперемешались, создали новые городки и конгломераты, с гордостью сохраняя то немногое, что осталось от их культур. Национальные общины держались поначалу очень независимо, но плодородная земля, реки, тепло, отсутствие хищников и паразитов – чем не рай? Жить хотелось всем, а в одиночку никак не выжить даже в благодатном раю.
Пасто очень повезло – его канализация, водопровод, гидроэлектростанция, дороги, дома, значительное количество машин остались в целости и сохранности, и продолжали облегчать жизнь кучке землян, доверчиво отдавших свои сердца городку в горячих горах.
Мэттью шел по едва освещенным улицам городка, полным гама, шума и музыки. Были выходные и население, отработавшее всю неделю на полях и заводах, облегченно ныряло во мрак баров, устроенных в подвалах и с наслаждением потягивало густое ледяное пиво, отирая с разгоряченных лиц пот.
Стояла жара, немногие робкие струйки фонтанчиков оккупировала детвора. Темные от работы, усталости и пыли лица их ещё хранили следы беспечности и открытого детского удовольствия оттого, что можно просто поплескаться чистой водой, окатить друг друга из кружки, легко и стремительно пробежать по центральной площади, выложенной коричневым булыжником, посмеяться, затеять возню.
Из узких окон на асфальт ложились оранжевые полоски света, и от этого темнота вокруг становилась синей, густой, как сироп, и прохладной. Со всех сторон неслись мысли – Мэттью слышал их все, они были для него привычным гулом города.
«…Где он ходит?… Где его, черт возьми, носит? Я убью его собственными руками!… Негодяй!»
«… Как же гудят мои бедные ножки!… Сейчас приму ванну, налью чего-нибудь крепенького и – спать. Спать, спать, спать… Какое сладкое слово…»
«…Ничего не понимаю… Куда я могла задевать свои очки?»
Один человек – одна мысль, образ, не имеющий четкости, ясности и часто эмоционально не выраженный.
«…Этот ребенок просто невыносим! Когда же он уснет, наконец?… Я просто валюсь от усталости!»
«А море шумит совсем рядом… Горячий песок, волны… И в голове тоже шумит…»
«Ходят и ходят под окнами… Чего им всем надо? Дня, что ли, нету? Бухают сапогами, в голове такой звон стоит. Вот дурак какой-то топает. Жара, а на нем черное пальто. Совсем с ума съехал?…»
Добрые мысли, злые мысли, счастливые, равнодушные, путающиеся от усталости, логичные, детские, наивные, мечтательные, ласковые, навязчивые, странные, удивительные, ворчливые, сердитые, спокойные, строгие, развратные… Наперегонки бегут со всех сторон и почти нельзя различить, кому какая мысль принадлежит. Удивительно.
«Облака! Закат! Оранжево-коричневое небо, кровавое солнце с разводами… Потрясающая картина увядающего мира…»
«Будет день и будет пища».
И среди безликой серости мыслей вдруг выделилась одна, скользнувшая быстрой перепуганной ласточкой по воздуху:
«…Помогите!…»
Мэттью на мгновение остановился, прислушиваясь. Прямо над головой вспыхнул яркий свет в окне, и желтая полоса воткнулась в глаза Мэттью. Он моргнул несколько раз, прищурился на лампу, и продолжил неспешную прогулку.
Худой бродяга, завернутый в грязное тряпье, приподнялся с кучи хлама и пьяными глазами взглянул на задумчивого молодого человека, медленно шагающего мимо каменных стен домов. Удивился опрятности и строгости костюма, столь редкого для города, где все день и ночь в поте лица трудятся, чтобы прокормить себя, и вновь впал в беспокойный сон, прерываемый вечерним шумом.
Его мысли были запутаны и навязчивы:
«… Все болит, как будто трактором проехались по моим костям. И печенка ноет, и руки ломит… И кому интересно шляться по закоулкам, да ещё ночью?… В затылке стучит… Верно, гроза завтра будет, недаром такая духота целый день держалась… Чего этот господин здесь вынюхивает? Вроде и не смотрит по сторонам, а глаза так в меня и впиваются…»
И снова быстрая ласточка мелькнула в сознании:
«…Кто-нибудь! Пожалуйста…»
Мэттью ускорил шаг, чтобы не поддаваться нахлынувшим эмоциям. Если он будет откликаться на все мысленные вскрики и зовы, то просто не сможет нормально жить. Люди нежны, и они кричат даже тогда, когда им хорошо…
«…Помогите!…»
Столько боли в короткой мысли, а ещё больше отчаянья и страха.
От нагретых стен веяло жаром, но по спине Мэттью пробежал холодок. Запахнув полы черного длинного пальто, он втянул голову в плечи и быстро вышел из переулка. Вслед ему неслось слабое и затухающее:
«…Пожалуйста…»
Он не смог уйти.
Мэттью окинул взглядом освещенные окна, ухватился мысленно за нечеткий след страха, и проследил тонкую нить контакта, ведущую в черный проем под самой крышей дома.
Вздохнув обреченно, Мэттью оглянулся, проверяя, не подсматривает ли кто за ним, и перешел на пси-волну. Его темный силуэт качнулся в нагретом воздухе, стал прозрачным и пересекся несколькими полосами пространственного искажения. А потом исчез. Пьяный прохожий, заглянувший в переулок, вылупил глаза и открыл рот, намереваясь закричать, но почему-то передумал и громко икнул.
«Господи всемогущий!… Померещится же такое!…»
Мэттью остановился на подоконнике, распахнул окно и заглянул в комнату. Слабый голубоватый ночник почти не давал света, но привыкшие к мраку глаза разглядели что-то белое, призрачное, неподвижно лежащее на полу. В воздухе чувствовался запах газа.
Газовая плита на крохотной черной кухоньке не горела, но все ручки были отвернуты до предела. Мэттью перекрыл шланг, распахнул кухонное оконце и вернулся в комнату.
Присев, он осторожно прикоснулся к белому призраку, перевернул и различил серое и мертвое, но очень милое лицо с закатившимися под лоб глазами.
Совсем юная девушка почти ничего не весила. Мэттью переложил её на скрипучий жесткий диван и принялся приводить в чувство.
Сердце билось едва-едва, но все-таки билось. Чтобы заставить легкие работать, Мэттью пришлось долго делать искусственное дыхание.
Холодная ладонь приподнялась и коснулась серого лба. Дрогнули голубоватые неживые веки. Мэттью снял пальто и накрыл девушку.
С трудом ворочая сухим языком, она шепнула:
– Кто ты?
Он не ответил, подтыкая под спину мягкую ткань пальто.
– Кто ты? – повторила она. – Доктор?
Мэттью успокаивающе погладил её по тонкому плечу, помолчал и неохотно ответил:
– В каком-то роде…
Неприятный запах улетучивался, разносимый сквозняком по переулку. Город остывал, и приятная прохлада проникла в душную комнату.
Он посидел ещё несколько минут, потом поднялся, намереваясь уйти, но она вдруг ухватила его за руку и потянула к себе.
– Не уходи, – чуть слышно попросила она. – Мне страшно.
Понимая, что совершает ошибку, Мэттью вновь сел. Холодная ладонь скользнула по плечу и легла на колено. Он кашлянул, заполняя тишину.
– В следующий раз будьте осторожны с газовой плитой, – хмуро сказал он. – Ведь меня может рядом и не оказаться.
В знак согласия она прикрыла глаза. В её голове не было ни единой мысли, словно мозг полностью отключился от происходящего.
– Как страшно оживать, – внезапно шепнула она странным голосом. Мэттью невольно наклонился к ней, чтобы расслышать получше. – Умирать не страшно, а оживать – да…
Словно извиняясь за молчание, несколько робких мыслей появилось в её голове. Мэттью без труда прочитал их и опустил голову, потрясенный.
– Зачем? – тихо спросил он.
– Что? – прошелестел её голос.
– Зачем вы хотели покончить с собой?
– Жизнь сера и беспросветна. Будущего нет. И судьбы нет. Надежды нет. Страшно жить… Я так устала… Надо бороться за каждый день, я понимаю, но я устала…
Она засыпала, чувствуя облегчение от признания и близости сильного человека. Сознание, затуманенное страхом и отчаяньем, проваливалось в забытье.
– Жизнь – это подарок, – сказал Мэттью. – Нужно всегда сражаться за свою жизнь.
«…Ради чего?» Она хотела, кажется, произнести вопрос вслух, но не хватило сил сопротивляться сну.
– Мы нужны Земле, – ответил он. – Она умрет без нас.
Родилось удивление, но быстро угасло. Она только успела шевельнуть губами, чтобы беззвучно произнести: не уходи. И уснула.
Он убрал со лба темные кудрявые пряди волос. На бледном лице брови казались неестественно черными, а губы – тонкими и безжизненными. Вместо того, чтобы уйти, Мэттью встал перед окном и посмотрел на небо. Звезды терялись в дымке наплывающих туч.
«Гроза идет. Так сладко спать под шум дождя».
В подтверждение его мыслей далеко на горизонте блеснула молния.
V
Ученица Мета сросила:
– А насколько трудно будет меня изменить?
– Легко ничего не бывает, – уклончиво произнес Мэттью, делая пометки в электронном корректоре. – Но если у тебя достаточно терпения и силы воли, то все пойдет значительно быстрее и продуктивнее. Альбинизм – явление редкое и сложное, но не безнадежное.
– Терпения-то у меня достаточно, – вздохнула Мета. – Это, пожалуй, единственное, чего у меня много.
Ким неопределенно покивала. Её работа на сегодня закончилась, и теперь она ждала Мэттью, чтобы вместе вернуться в Тьеррадентро.
С Метой они работали уже два года. Ребенок из индейского селения родился альбиносом, что вызвало непомерный ужас родителей и сельчан. К счастью, других серьезных искажений не обнаружилось. А вот альбинизм был нелегким случаем. Поэтому эксперты подождали, пока Мета подрастет и сама сделает выбор – остаться белокожей среди темных людей, или постепенно стать такой же, как все.
– За два дня, разумеется, мы ничего не сделаем. Чтобы не навредить твоему здоровью все придется делать поэтапно, понимаешь? Сначала восстановление кожного пигмента, потом изменение цвета волос и глаз…
– Но ведь будет результат? – нетерпеливо прервала Мета.
– Будет, не волнуйся, – улыбнулся Мэттью.
Приемная мать девочки встревожено прислушивалась к голосам, идущим из детской. Не то чтобы она слышала их ясно, но ей казалось, что Мета с кем-то оживленно болтает. Несколько раз она на цыпочках подходила к двери, заглядывала в замочную скважину, но видела только малышку Мету, сидящую смирно в своем игровом уголке с куклами.
– Мне уже пора выбирать специализацию? – выразительно спросила Мета, всем своим видом показывая, что ей труда не составляет произношение и понимание таких серьезных слов.
– По-моему, рановато, – ответил Мэттью, оглянувшись на Ким. Та молчала, словно бы прислушиваясь к чему-то. Её зрачки были расширены и неподвижны. Задумалась.
Мета была болтлива, нетерпелива и до жути любопытна, как все дети. Начав изучать тайны своего сознания, она хотела узнать все сразу и, по возможности, без регулярного контроля со стороны взрослых учителей. Ким сдерживала её порывы, но сейчас учитель Доу ушла в себя, и можно было без опаски засыпать вопросами Мэттью.
– Когда я научусь быть невидимой, как вы?… А я смогу перелетать через океан? Мама говорит, что его даже на огромном корабле переплыть очень трудно… А я смогу мысленно говорить со своей собакой?… А маме нельзя говорить о вас? Знаю, знаю – она может испугаться. Так мне говорит Ким… Кто научит меня лечить людей, как ты?… Кто тебя учил?… Правда, что научиться летать очень трудно?… Ты сразу полетел?
Мэттью не успевал ответить на один её вопрос, как она задавала другой. Похоже, ей не важен был сам ответ, она просто наслаждалась тем, что можно болтать мысленно. Ей очень нравилось, что камбьядо общаются, не раскрывая рта. Пока Мэттью делал набросок последовательности корректирующих процедур, она забавлялась с тонкими лучинками, разбросанными на полу. Мета подбрасывала их в воздух, не касаясь руками, строила из них фигурки, буквы, какие-то непонятные символы, потом ломала их и разбрасывала. Это было домашнее задание: сегодня Ким как раз прошла с ней основы телекинеза. Мета быстро ухватила самую суть и не теряла времени даром, упражняясь с лучинками.
Девочка совсем заболтала Мэттью, и когда он закончил свою работу, то почувствовал себя чрезвычайно утомленным.
– На сегодня – всё, – выдохнул он, обращаясь к Ким.
Она как будто бы не услышала его, поскольку даже не шевельнулась, но он знал, что Ким просто дает ему немного времени, чтобы собраться с мыслями и сосредоточиться на пси-волне.
– Ну, Мета, – сказал он весело болтающей девочке, – будь умницей и не шали слишком много… А мы…
Он не закончил, потому что дверь под напором сильного мужского плеча слетела с петель и с грохотом упала на пол. В комнату ворвался огромного роста мужчина, черноволосый, полуголый, взмокший от пота, и подхватил Мету на руки. От неожиданности Мэттью на секунду забыл, что сейчас люди его видеть не могут, и чуть было не дал деру, когда свирепый папаша обвел взглядом комнату, задерживаясь глазами на том месте, где стоял Мэттью. Любой камбьядо без проблем справится с человеком, какой бы силой последний не обладал, но инстинкт самосохранения есть инстинкт самосохранения. Он диктует первую реакцию.