Тебя услышат. Том 1

М1-8

— Что ты делаешь? Наташа, нет!

— Она же тут всех порешит!

— Уберите её от меня!

— Нет! Не трогай Наталью!

В зеркале заднего вида заплясали жуткие фрагменты драки.

— Назад-назад-назад! – взревел Степаныч.

Ближайший упырь рванул в кабину через отсутствующее лобовое стекло. Я резко врубил задний ход. Из салона снова раздался вопль, за ним звук глухого удара, соединившийся с какофонией бессвязных криков, смешавшихся с визгом покрышек.

Соскользнувший с передка упырь, распластался на асфальте. А по его спине за нами стремительно бросились еще пятеро. И только один замер, раскинув руки и поводя головой слева-направо. Не то высматривал что-то, не то прослушивал.

Слишком быстро. Они двигались слишком резко и быстро! Я дернул рычаг, втопил газ.

— Да что ж ты делаешь, падла! — Степаныч схватился пальцами за лицо, как будто хотел стянуть с него кожу. А тот упырь, который бросился на нас, будто бы понимал, что мог впрыгнуть прямо в салон.

Я вывернул руль, уводя буханку от прямого удара, и врубился в бетонный столб. Торчащие из него арматурины проломили стекло аккурат напротив головы Степаныча.

— Э-э! — рявкнул он. — Не дрова!!!

Я, рискуя опрокинуть машину, резким виражом вырулил из двора и помчался по прямой. Пальцы на зеркале сжались, снизу показалась вторая рука и принялась шарить по стеклу. Я вильнул, сшибая упыря об ветви разлапистого дерева. Он отлетел вместе с зеркалом.

Теперь я не видел, преследуют ли нас остальные. Но я и так знал, что преследуют, достаточно уже насмотрелся. Мы были здесь единственным источником шума. Но те, что остались сзади, теперь были не самой главной моей проблемой.

— Не надо, пожалуйста! Наташа, это же я, успокойся, мы тебя вылечим!

Увидеть, что происходило в салоне я не мог, но несложно было понять. Девица превратилась в упыриху. Бросилась на спортивную дамочку. Шершень попытался двинуть ей в голову, но её юный кавалер воспротивился. Завязалась потасовка. И произошло это как раз в тот момент, когда я маневрировал с разворотом. Так что все валились друг на друга, именно что, как дрова.

— В затылок бей, чудила! — зарычал Шершень.

Послышался удар Перелом основания черепа должен ее остановить!

— Что вы творите! — воскликнул парнишка, и голос его перешел в булькающий хрип, раздался хруст ломающихся костей.

— Держитесь! — крикнул я и резко ударил по тормозам.

Наташа не держалась. Она размахивала руками, пытаясь расправиться одновременно со всеми. Её швырнуло вперёд и она пролетела прямо на движок, прикрытый стёганой кожанкой.

Шершень ухватил ее за волосы и резко дёрнул голову назад. Одновременно, ухватив второй рукой её за подбородок, он крутанул её черепушку и послышался противный хруст. Захрустели шейные позвонки.

Окровавленный рот беззвучно открывался и закрывался. Чёрные ввалившиеся глаза закрылись. Руки хаотично двигались, пальцы безо всякой системы сжимались и разжимались. Со сломанной шеей ее тело как будто потеряло возможность согласованно двигаться, но она все равно еще шевелилась ещё какое-то время, и только потом затихла, как погасшая свеча.

— Да уж, лялька, взлохматилась перед тем, как ласты склеить, — скривился Шершень. — И дружка своего тоже взлохматила.

Губы его задергались, складываясь в злую усмешку. Спортивная женщина сломанной куклой лежала в проходе. На ее шее зияла глубокая рваная рана. Кровища, отравляя воздух сладким металлическим запахом, растекалась лужей, смешиваясь с кусками грязи на полу. Паренек был еще жив. Он хрипел, зажимая рану на шее. Глаза бешено вращались. Между пальцами струилась кровь. Ярко-алая.

— Ничем мы ему не поможем, — покачал головой Шершень, обернувшись назад. — Надо трупаков скинуть.

— Как он, Эдуард Борисович? — спросил я у Троцкого.

— Плохо, — отстранённо ответил он. — Очень плохо.

— А вы?

— Я в порядке.

— Выкинуть пацанёнка, — поморщился Шершень. — Валить отсюда надо. Бабу с дитём тоже брать не будем. Нахрен нам такой балласт?

— Не слишком ли быстро ты человеческий облик потерял? — процедил я и, прибавив газку, оторвался от упырей.

— Чего? — окрысился урка. — Ты сам не потеряй, смотри. И облик и жизнь свою человеческую.

Я вернулся во двор Ирины. Заехал и снова подогнал машину к подъезду. Со всех сторон к нам потянулись вурдалаки.

— Шершень, прыгай за руль.

— Зачем?

— Будешь отвлекать этих уродов, как тот крысолов с дудкой. Мы со Степанычем выскочим, а ты уведёшь их за собой. Ферштейн?

Он ничего не ответил, скривился, но возражать не стал. Залез на мотор

— Степаныч, готов? — спросил я.

— Да, вроде…

Как только мы выскочили из буханки, Шершень рванул с места так, что завоняло паленой резиной. Я сделал бесшумный шаг назад, оттаскивая за собой Степаныча. Не шевелясь и практически не дыша, мы смотрели, как следом за буханкой рывками мчатся бывшие люди.

Смотрелось это все так дико, что хотелось дать себе самому оплеуху, чтобы проснуться. Это я про себя называл их упырями. Но ведь они ещё недавно были людьми. Буквально день или два назад.

Абсурдности добавляло и то, что больше половины из них были в домашнем. Халатики, пижамки, треники, труселя. Как будто кадры из дурацкого фильма ужасов категории “Г”.

— Ну чё ты тормозишь там? Я тебе цирк тут нанимался что ли устраивать? -– заорал Шершень, заложив опасный вираж. Двое упырей бросились на кабину.

— Погнали, — беззвучно скомандовал я, и мы со Степанычем на цыпочках подобрались к двери в подъезд. — Не дышать. Чтобы ни скрипа и ни писка.

Дверь была открыта. Я прошёл вперед, Степаныч проскользнул следом и закрыл дверь. Перед тем, как дверь закрылась, я глянул на Шершня, как он скакал по кочкам, пытаясь строить маршрут так, чтобы твари не взяли его в кольцо.

— Может ведь и уехать сейчас, не дождавшись, — прошептал он.

— Не уедет.

Я закрыл дверь, чтобы твари не набежали снаружи. Мы начали подниматься вверх по лестнице. Совсем недавно же здесь были, а как будто в совсем другой реальности оказались. Стены в кровавых пятнах, некоторые еще даже не подсохли. Жирные мазки, следы от ладоней. Непонятные черные потеки.

Некоторые двери оказались приоткрытыми. Из щели одной торчала наружу мертвая рука. Похоже, люди выбирались из квартир и становились жертвами обращённых. Мы поднялись на третий этаж. Знакомая дверь была покрыта бурыми пятнами, в нее явно колотились ночью. Я занес кулак, чтобы постучать, но Степаныч дернул меня за плечо.

Я замер и посмотрел на него. Тот поднял палец. Потом мотнул головой в сторону своей двери. И приложил палец к губам. Он показал жестами, что должен зайти к себе, а потом показал на дверь Ирины и произнёс одними губами:

— Ключ!

Он тихо открыл дверь своей квартиры и нырнул в темноту коридора. Я остался на площадке, прислушиваясь к происходящему. Степаныч появился меньше, чем через минуту и сунул мне в руку кольцо с парой ключей и брелоком в форме динозаврика с мобильным телефоном.

— Ирка мне ключ оставляла, — подмигнул он и улыбнулся.

Впрочем, улыбка тут же сползла с его лица, уступив место угрюмой решимости. Я осторожно вставил ключ в замочную скважину. Провернул дважды, нажал на ручку. Замок тихо щелкнул, дверь с негромким скрипом открылась.

– Убью! Не смей! – раздался истошный крик Ирины. И она с перекошенным лицом, замахиваясь открученной ножкой от стола, бросилась на меня.

Я перехватил руку, обнял, сжал.

— Это мы, Ирочка, что ж ты так шумишь! — испуганно и почти неслышно зашептал Степаныч.

Ирина по инерции несколько раз дернулась, потом резко обмякла и опустила голову мне на плечо.

— Уходить надо, Ириш, — сказал Степаныч, тихонько прикрывая дверь. – Собирай Леночку и пошли.

— Куда? — устало и опустошённо проговорила она. — Куда нам отсюда идти, разве сейчас не везде так?

— Здесь оставаться нельзя, сама видишь, — сказал я. — Чтобы выжить, нужно искать другое место.

— Здесь дом, все вещи! — всплеснула она руками и тряхнула головой.

Она резко отстранилась, и я разжал руки. Ирина шагнула в сторону, губы её дрожали, пальцы, всё ещё сжимавшие тяжелую ножку от стола побелели. Лицо мне показалось отсутствующим. На нём застыла маска отчаяния. От её тоски у меня сердце защемило. А вслед за ним напомнили о себе и сломанные ребра.

Мне было понятно, что оставаться в этой бетонной коробке – это верная смерть. Снаружи тоже было опасно, не без этого. Но шансы имелись только там.

— Без электричества, без воды, без канализации? — торопливо заговорил Макар Степанович. — Сколько еще продержится входная дверь, опять же…

Он шагнул вперёд, приобнял её за плечи, притянул к себе, погладил по растрепанным волосам.

— Не дом здесь больше, слышишь? Могила. Я в своей квартире сорок семь лет прожил! У меня же утром Надька в город ушла, в поликлинику ей надо было…

Степаныч сухо заскулил. Жалобно, страшно.

— А вечером в театр собирались пойти, годовщина у нас вроде как… Уходить надо, Ириш! Ты живая, Ленка твоя живая. Надо жить дальше, не сдаваться, не хоронить себя в этом склепе…

Плечи Ирины вздрогнули и она спрятала лицо, уткнувшись в костлявое плечо Степаныча.

— Ира, уходим прямо сейчас, — твёрдо сказал я и резко обернулся, почувствовав движение в комнате.

На пороге стояла Леночка. Одной рукой она обнимала затертого до дыр плюшевого кролика, в другой держала розовую блестящую курточку. Она с деловым и сосредоточенным видом просунула руку в один рукав, переложила в нее игрушку. И, продолжая крепко сжимать своего зайца, застегнула молнию. Посмотрела на Ирину. Потом на меня, подошла к двери и остановилась.

— Видишь, — потеплевшим голосом сказал Степаныч и улыбнулся, — ребёнок и тот всё понял.

Видать, несладко им здесь пришлось…

— Ладно, — сказала Ирина и утвердительно кивнула.

— Бери только самое необходимое, — кивнул я. — Одна минута на сборы.

Я прошёл в кухню, распахнул окно и оценил обстановку. За Шершнем по-прежнему бегала толпа упырей. Они не отставали и не сдавались. Правда, некоторые падали и не могли бежать дальше. Казалось, будто у них не выдерживали механизмы и выходили из строя шестерни, поршни и редукторы. Но даже лёжа в пыли они продолжали тянуться к источнику звука.

Но были и такие создания, которые не гонялись за машиной. Их было мало, но они стояли рядом с домом и прислушивались, глядя на окна. Как локаторы. Я отошёл от окна и схватил первое, что попалось под руку — трёхлитровую банку солёных огурцов.

Размахнулся и швырнул из окна. Грудь опоясало острой болью. Банка взорвалась, грохнув об асфальт. Огурцы разлетелись в стороны, а стоявшие у дома упыри, бросились к ней, демонстрируя нечеловеческую скорость.

Я принялся швырять в окно все, что попадалось под руку – табуретки, чайник, кастрюли, вазу с засохшими цветами, сковороду. Мне удалось отвести стоявших у дома монстров в сторону. Степаныч тронул меня за плечо и мотнул головой, мол, Ирина готова. Я кивнул, взял несколько небольших стеклянных банок с заготовками в качестве гранат и рванул к двери.

Но на пороге он вдруг резко развернулся и несильно толкнул меня в грудь. Ребра отозвались острой болью.

— Что ещё?

— Счас, ждите тут! Я возьму кое-что!

— Степаныч, что ты удумал, бежим, пока они дорогу освободили!

— Одна нога здесь, другая там!

Степаныч просочился через щель в приоткрытой двери, а я прошёл за ним. Он заскочил к себе домой, а я проверил подъезд, не осталось ли там упырей. Из квартиры выглянула Ирина. Появился Степаныч с небольшим кассетным магнитофоном в руках.

— На батарейках, — кивнул он, перехватив мой взгляд.

— Идём! — негромко скомандовал я.

Ирина взяла дочь на руки, а Макар Степанович взял у неё небольшой рюкзак. Леночка прижимала к себе своего кролика, а Ирина прижимала её саму. Мы спустились вниз, стараясь не шуметь. Я приоткрыл дверь и выглянул в щёлку. Упырей поблизости не было.

Мы вышли и медленно, практически на цыпочках двинули от подъезда к краю двора, туда, где Шершню было бы удобнее нас подхватить. Те твари, которых я отвлёк «взрывами» солений и подманил чуть в сторону, медленно, но практически одновременно повернулись к нам. Как подсолнухи.

Я взмахнул рукой и все остановились, подчиняясь моей команде. Я обернулся. Лицо Леночки выглядело серьёзным и сосредоточенным. Немного испуганным. Я подмигнул ей и улыбнулся. Она не отреагировала. Мы постояли так с минуту. «Подсолнухи» ничего не предпринимали и не проявляли никаких признаков интереса. Я снова махнул рукой. Мы двинулись дальше.

— Ай… — вдруг глухо вздохнул Степаныч.

Я резко обернулся.

— Ногу… подвернул… — виновато прошептал он.

Я приложил палец к губам, но было уже поздно. В тот же миг к нам метнулось несколько упырей. Мы замерли, а они, не добежав буквально пару метров, остановились и начали медленно крутить головами, будто прислушиваясь.

Глаза Леночки наполнились страхом. Они стали огромными и влажными, а ротик искривился так, будто она собиралась закричать. Я выхватил из сумки пол-литровую банку варенья, замахнулся и метнул как можно дальше за спины упырей. Раздался тяжёлый хруст стекла, монстры вздрогнули, и несколько из них рванули на звук. Но не все. Большая часть осталась на месте, продолжая прислушиваться. Один из них сделал шаг в нашу сторону. Потом другой.

Леночка прижала ладошки к ротику. Получился небольшой хлопок, и монстры на него среагировали. На этот лёгкий, почти не слышный хлопок. Они опустили головы и подошли ещё ближе. Ирина тоже была на грани, она взглянула с тоской на свою дочку и в этот момент… хлоп... Легко, невесомо, почти неслышно старый плюшевый кролик из рук Леночки упал на асфальт. Твари дёрнулись. От их броска нас отделяли доли секунды и…

Совершенно неожиданно и практически мгновенно, вслед за этим невесомым «хлоп» раздался явный и чёткий щелчок, а потом…

Вдоль дороги - лес густой

С бабами-ягами,

А в конце дороги той

Плаха с топорами…

Тоскливый, с хрипотцой, голос Высоцкого, чуть растянутый старым лентопротяжным механизмом, поплыл над двором. Это включился магнитофон Макара Степановича.

Где-то кони пляшут в такт,

Нехотя и плавно.

Вдоль дороги все не так,

А в конце — подавно…

Степаныч развернулся и, припадая на подвёрнутую ногу, кинулся в противоположную сторону, увлекая за собой стаю упырей.

И тут из-за деревьев появилась буханка.

Мотор ревел, машина, подпрыгивая на ухабах летела к нам. Упыри, ещё не порвавшие свои сухожилия бежали в отдалении. Я поднял руку, подавая знак приготовиться. И сам подобрался. Буханка подлетела к нам и притормозила.

Леночка в тот же самый миг оглушительно завизжала:

— Молчуны! Там молчуны!

Ирина в панике попыталась закрыть рот дочери ладонью.

— Скорее, скорее! — Троцкий высунулся, подхватил ребёнка, втащил в салон, потянул Ирину за плечо и правую руку. Затрещала ткань.

Сзади неслась толпа упырей. Молчунов, как их назвала Леночка. Я вскочил на подножку, и машина снова рванулась с места.

— Туда!!! — приказал я, показывая направление рукой.

Шершень сдал резко вправо, и понёсся по газону к месту, где несколько тварей терзали ещё живого Степаныча.

От удара бампером они разлетелись, как кегли, но тут же вскочили и, переломанные, искорёженные, снова устремились к нам. Я соскочил с подножки, Троцкий кинулся за мной, подхватывая избитого Макар Степаныча и помог втащить его в машину.

Я хлопнул дверью. Шершень ударил по газам, и буханка, подскочив на бордюре и перепрыгнув через поломанный заборчик, снова оказалась на асфальте.

— Ну чё, братва! — заорал Шершень. — Расписались на заборе, да?! Амнистировались, в натуре, сплели лапти, да?!

Ветер, врываясь в кабину, бил в лицо. Лохматил мне волосы, сёк, хлестал, пытался ослепить, но чувство радости освобождения перескочило с Шершня и накрыло нас всех.

— Хер вам, жмуры-вертухаи! — не унимался Шершень. — Слышь, Миха, вы чё так долго, я думал нас сожрут к хренам собачьим!

Молчуны остались далеко позади, а новые, одиноко стоящие, успевали поднять головы и только. Мы пёрли на выход из города. У растерянного потухшего светофора Шершень свернул налево. Под указатель “Верхотомск 72 км”.

Я перебрался на переднее сиденье. Воздух с шумом врывался в салон, а Шершень жал и жал, разгоняясь всё быстрее. Я проводил взглядом огромную современную развязку. Раньше здесь таких не было.

Шершень прибавил еще газу и что-то прокричал. Я ничего не понял.

— Притормози!!! — крикнул я и показал жестами, чтобы он свернул к обочине.

Город остался позади, но Шершень продолжал гнать. Резко навалилась усталость. Сломанные ребра напоминали о себе на каждом вдохе, на каждой кочке.

Я потянулся через движок и толкнул Шершня в плечо.

— Тормози! — снова прокричал я.

Он резко ударил по тормозам, круто повернул баранку, чуть не уронив машину на бок, влетел в поворот и, промчав немного по примыкающей второстепенной дороге, остановился у старого разлапистого тополя.

— Ну что, стоило это того, да? — сердито зыркнул Шершень. — Стоило ради какой-то бабы с пацанкой так рисковать. Макар был крепкий, от него польза была, а от неё. Лишний рот.

Он зло сплюнул в разбитое окно.

— Завали, — тихонько сказал я. — Жить надо по-людски.

Шершень поиграл желваками на скулах, но ничего не ответил.

— Ира, надо осмотреть раненых, — сказал я.

— И похоронить мёртвых, — добавил Троцкий.

— Тебе надо, ты и хорони, — бросил Шершень. — Я копать не нанимался.

Он открыл водительскую дверь. Выскочил из машины, подошел к краю дороги и расстегнул ширинку.

— Макар Степанович, я посмотрю…

Ирина разжала руки. Она все это время обнимала дочь.

— Посиди, маленькая, мамочке надо поработать. Я тут, не бойся…

Девочка забралась с ногами на сиденье. Ирина принялась осматривать Степаныча. Попутно одним движением закрыла глаза мертвому парню.

— Кажется, она тоже ещё жива, — сказал я, кивнув на «спортивную женщину»

— Она столько крови потеряла… — покачал головой Троцкий. — Шансов нет…

— Сейчас-сейчас… — пробормотала Ирина, вглядываясь в лицо Степаныча.

Лицо его было отрешенным и бледным, будто он витал где-то не в этой реальности, находясь на пути в другую жизнь...

— Нормально все будет, Ириш, — пршелестел губами Степаныч, лежавший практически без движения.

Он вдруг вздрогнул, поднял руку и погладил Ирину по волосам.

— Обо мне не беспокойся, лучше другим помоги вон…

Он был весь в крови. На голове, руках и груди имелись рваные раны. Одежда пропиталась кровью…

— Ох, Макар Степаныч… — из глаз Ирины выкатились крупные слезы.

Она всхлипнула, вытерла лицо рукавом и переключилась на женщину.

— Есть пульс, — сказала она. — Но… Но чтобы ее спасти, нужна квалифицированная помощь. Больница. Хотя бы тот камаз…

— Слышь, скажи своей чиксе, чтобы пасть захлопнула, а то я сам ее захлопну, — прохрипел Шершень и снова сплюнул. — Выкинуть балласт, и дело с концом!

— Но она еще жива! — возразила Ира.

— А кто таскать ее будет, ты?

— Нельзя же так, она ведь живой человек!

— Это очень временно, — скривился он. — К тому же, ты уверена, что она не заразилась от этой овцы?

Он ткнул ногой тело Наташи, лежащее в проходе.

— Покойников выносим, — кивнул я Троцкому. — Давай, Шершень, не филонь, здесь у нас смотрящих нет, или как там у вас это называется? Помоги вытащить тела.

Чисто по-человечески мне не хотелось выкидывать парня и женщину как какой-то мусор. Но если начали бы сейчас копать могилу, то и сами могли в ней оказаться.

— Эдуард Борисович, поможете? — кивнул я Троцкому и тот тут же поднялся со своего места.

Мы вытащили пацанёнка и положили на землю в углубление между корнями дерева. Грудь у меня разламывалась, да и нога давала о себе знать.

— Как вам не стыдно, Шершень, или как вас там?! — заметив, как я скривился от боли, воскликнула Ирина. — У человека рёбра сломаны, нога ушиблена, а он всё делает для остальных. Помогите вытащить мёртвую девушку. И эту женщину надо тоже из машины вынести, Эдуард Борисович её осмотрит.

Шершень сплюнул, посмотрел на Иру, прищурившись, и махнул рукой. Он помог Троцкому вынести Наталью.

— Если заражусь, — кивнул он Ирине, — тебе первой глотку перегрызу. Да и если не заражусь — тоже.

— Хорош, — кивнул я, — не шухари.

— Смотри-ка, ботать научился, как человек, — усмехнулся Шершень. — Наблатыкался, начальник. Буду тебя Кумом звать. Скажи-ка, Кум, чё с той тётей укушенной делать? Абрам сказал, что она того, не жиличка. Надо деревянный макинтош подыскивать. А ты типа просто так трупак покатать желаешь, или цель имеешь? Я чисто для себя интересуюсь, не подумай чего.

— Вытаскивайте, — кивнул я. — Доктор её осмотрит.

— Зараза через укусы не передаётся, — боязливо глянув на урку, сказал Эдуард Борисович.

— Отвечаешь, Абрам? — прищурился Шершень.

— Не имеет значения, уважаемый. Она всё… Скончалась…

— А я чё говорил? Меня слушай, Кум, и всё у тебя пучком будет, — самодовольно хмыкнул Шершень. — Я только глянул, сразу сказал, амбец, в натуре, без осмотров и анализов. Ну чё, погнали, калеки? Отец ты-то живой ещё? Или сразу с этими сгружать?

Степаныч забылся и ничего не ответил.

— Состояние плохое, — тревожно сказала мне на ухо Ирина. — Я за него боюсь…

Мы попили воды и загрузились в буханку, разбитую, помятую, лишённую стёкол, окровавленную.

— Тачило у нас прям из Ада, — ухмыльнулся Шершень. — В натуре…

— Сейчас найдём что-нибудь, — ответил я и поморщился. — Видел же сколько всего на дорогах стоит?

Машины действительно попадались. Разбитые, помятые, некоторые с запертыми в них молчунами.

— Ладу седан, баклажан-на, — оскалился он. — Как только гелик попадётся, я от вас сваливаю, чуханы. Чуханы и Кум.

Шершень заржал и завёл буханку.

ХХХ

Некоторое время мы ехали в молчании. Говорить не хотелось, да и было пока что не о чем. Командой мы были так себе. Вместе только потому, что других кандидатов на совместное выживание вокруг не наблюдается.

Буханка наша чем дальше, тем больше начинала взбрыкивать. Мотор кашлял и захлебывался, ее дергало. Ну, и неплохо было бы заправиться, так что пока Шершень держал руль, пристально глядя на дорогу, я высматривал знаки заправок.

Если не брать во внимание брошенные и разбитые машины, здесь почти не было ощущения, что с миром произошло что-то недоброе. Деревья и поля были теми же, столбы пока что стояли на месте, толп молчунов по обочинам не наблюдалось…

Женщина появилась на обочине внезапно. Выскочила из-за придорожного куста и замахала руками. Шершень зло выругался, зыркнул на меня, но притер буханку к обочине и остановился.

— Значит так, ребята, мне проблемы не нужны! — с места в карьер рванула деловая и сосредоточенная девица. — Помогите машину завести, чисто по-человечески. И всё. Лады?

— А то что? — ощерился Шершень.

— А ничего, — дерзко и чуть грубовато ответила она. — Уверен, что у меня сейчас не ствол в кармане?

Девица была одета в мешковатые брюки-карго, явно новехонькие, даже складки на ткани кое-где ещё не разгладились, фланелевую рубашку в клетку с таким же спецэффектом и жилетку с множеством карманов. В одном из карманов она руку и держала. Но на самом деле вид у нее был такой, что я скорее представил бы ее в брючном костюме и туфлях на каблуках. Но что-то было в ней хваткое, волевое. Девушка была той ещё штучкой, судя по всему.

— Да ладно-ладно, цыпа, не стреляй только, лады? – лицо Шершня неуловимо поменялось.

Глаза его влажно блеснули, а сам он весь подобрался, подбоченился. Поплыл, одним словом.

— За мной двигайте, – сказала «цыпа», но спиной не повернулась. — Вон туда!

На баннере, натянутом на здоровенном ангаре, видимом за кустами и деревьями было написано “Вольный путешественник. Товары для туризма. Доставка и прокат”.

У приоткрытых ворот склада стоял фургон, весь обклеенный эмблемами этого самого “Вольного путешественника” — бородатый мужик в вязаной шапке на фоне снежной горы. Боковая дверь микроавтобуса была сдвинута.

— Не заводится, — сказала девица.

У неё были каштановые волосы, короткое каре, большие тёмные глаза, уверенный подбородок. На вид я бы ей дал лет тридцать, тридцать пять. Кость у «цыпы» была широкой, а рука, наверняка, тяжёлой. Девушка казалась крепкой и решительной.

— У вас тут чисто? — спросил я, пока мы с ней шли к её машине. — Молчунов нет?

— Кого? — нахмурилась она. — Зомбаков что ли?

— Да.

— Не добрались ещё походу. Склад на отшибе, поблизости нет никого, — пожала она плечами, а я шёл, стараясь наступать как можно мягче и всё время смотрел по сторонам.