Салтычиха
– Наивная девчонка… Сила без жестокости – это не сила. Это лишь снисхождение. А снисхождение – это первая ступень к слабости. Тебя раздавят, как только ты позволишь себе засомневаться.
– Жестокость рождается от страха, а не от силы, – Настя рывком села на кровати.
За окном в бабушкином саду стрекотали сверчки, но в комнате стоял могильный холод XVIII века. Экзамены были позади, и Настя бежала сюда, в тишину станицы, надеясь спрятаться от своего прошлого. Но Дарья приехала вместе с ней, затаившись в складках её сознания.
– На ринге я уважаю тех, с кем бьюсь, – продолжала Настя. – Даже когда ломаю им ребра. Даже когда выбиваю зубы. Это не страх. Это спорт.
– Спорт… – Дарья выплюнула это слово с бесконечным презрением. – Что это? Игра для пресыщенных бездельников. В моем мире не играли. В моем мире грызли глотки, чтобы не стать чьим-то обедом. Ты не выживала, Настасья. Ты не знаешь, каково это – когда мир сужается до окровавленного кончика плети.
– А если… просто жить? Не воевать с призраками?
Наступила долгая, тяжелая пауза. Настя почти слышала, как шелестит невидимое парчовое платье.
– Жить… – прошептала Дарья, и в этом шепоте было столько тоски, что у Насти заломило зубы. – Я не жила. Я была вещью, которую ломали шесть лет. А потом я стала госпожой, которая ломала других, чтобы не чувствовать собственных страхов. Я не знаю, как это – «жить», но знаю как «выжить».
– Мы можем научиться, – Настя почувствовала странный порыв сострадания к этому деспоту. – Боль не должна быть вечным двигателем. Давай разорвем этот круг. Мы можем быть другими. Вместе.
– Легко рассуждать о милосердии, когда твои кости не хрустели под тяжелым сапогом Глеба! – голос Дарьи сорвался на крик, ставший ультразвуком боли. – Когда ты не захлебывалась собственной кровью, потому что суп был недостаточно горяч! Когда ты не лежала в ледяном подвале, слушая, как в покоях наверху заходится криком твой больной ребенок, а тебе запрещено даже коснуться его горячего лба…
В ту же секунду Настю пронзила чудовищная вспышка. Это не было головной болью. Это была агония, разрывающая плоть. Она вскрикнула, рухнув на пол, и схватилась за грудь.
– Что… что ты делаешь?! – прохрипела она, глотая воздух.
– Хочешь почувствовать? – голос Дарьи теперь дрожал от ярости. – Смотри! Смотри, как это было!
Поток образов хлынул, как прорванная плотина, полная слез. Настя захлебнулась в них.
Она почувствовала вкус железа во рту – это её собственные зубы прокусили губу от удара тяжелого кулака.
Она ощутила липкую, горячую кровь, стекающую по бедрам после очередных мучительных родов, когда её заставляли вставать и идти встречать пьяного мужа.
Она увидела мертвые, остекленевшие глаза своего младенца, чье крошечное тельце уже начало синеть и пахнуть сладковатым тленом смерти.
Она почувствовала, как розги впиваются в спину девки Фёклы, и – самое страшное – как вместе с болью жертвы в её собственное тело вливается извращенное, черное удовлетворение.
Настя содрогалась в конвульсиях на ковре. Слезы жгли глаза. Это были стоны сотен загубленных душ, слившиеся в один бесконечный вопль.
– Довольно… – Настя вцепилась ногтями в половицы. – Хватит! Я… я поняла!
Поток иссяк. Настя лежала, опустошенная, чувствуя во рту отчетливый привкус меди.
– Вот что я ношу в себе, – тихий голос Дарьи теперь звучал надломлено. – Эту боль. И я не знаю, как её заполнить, кроме как чужими криками.
Настя медленно поднялась. Лицо её было мокрым от слез – не её собственных, а тех, что вытекли из самых глубин XVIII века.
– Я жалею тебя, Дарья, – прошептала она. – Ту девочку, которую растоптали прежде, чем она успела вырасти.
В комнате раздался тихий всхлип. Глубокое, по-детски отчаянное рыдание. Словно старая ледяная броня Кровавой барыни наконец дала трещину.
– Я не хотела… – шептала Дарья. – Я боялась их всех. Даже когда они молили о пощаде, я боялась, что они увидят мою слабость и разорвут меня на куски.
– Мы будем бороться вместе, – Настя подошла к зеркалу. – Но не с ними. А с этой тьмой внутри. Попробуем?
Присутствие Дарьи стало иным. Холод не исчез, но он перестал быть враждебным. Словно хищник убрал когти, позволяя себя погладить.
***
Утро встретило Настю запахом парного молока и прогретых солнцем яблок. Бабушка уже суетилась на веранде, выставляя на стол мед и свежий творог.
– Спала-то как? – бабушка внимательно посмотрела на внучку, замечая тени под её глазами.
– Мы… договорились, – ответила Настя, садясь за стол.
Бабушка мудро кивнула, разливая ароматный чай.
– Это только начало, Настенька. Проклятие нашего рода не в фамилии, а в крови, что помнит обиды. Я тоже её слышала. Шепотки, ярость беспричинную… Но вы с ней как будто родственные души. Да не переживай ты так, ты крепче нас всех оказалась. У тебя есть куда эту силу выплеснуть, чтобы не сжечь всё вокруг.
***
Лето пролетело в изнурительных тренировках и долгих беседах с самой собой. Настя училась чувствовать Дарью, а Дарья – познавать мир, где женщине не нужно убивать, чтобы её услышали.
В сентябре Настя вернулась в Краснодар. На первой же тренировке тренер заметил перемену. Настя стояла в спарринге против молодой девчонки-первокурсницы. Та дрожала, ожидая удара знаменитой «Салтычихи». Раньше Настя бы просто размазала её, утверждая свой авторитет. Но сейчас она увидела в глазах соперницы тот самый ужас, который видела в глазах Фёклы.
– Расслабься, – сказала Настя, опуская руки. – Плечи опусти. Я не убью тебя. Мы учимся.
Раунд прошел мягко, технично. Без лишней крови.
– Что с тобой, Салтыкова? – тренер недоуменно почесал затылок. – Жалеешь ее?
– Учу, – бросила Настя.
***
Полуфинал чемпионата края среди студентов. Против Насти вышла Инна «Танк» – девица с тяжелым подбородком и репутацией грязного бойца. Именно она месяц назад сломала палец Кате, подруге Насти, намеренно наступив ей на ногу в клинче.
– Сейчас я тебя подрихтую, Салтычиха, – прошипела Инна, когда они сошлись в центре ринга.
Гонг.
Первый раунд был грязным. Инна била локтями, бодалась головой. В клинче она со всей дури ударила Настю по почкам. Настя скрипнула зубами, чувствуя, как внутри ворочается Дарья.
«Убей её! – рычал Дарьин голос. – Сверни ей челюсть! Пусть захлебнется своими зубами!»
Во втором раунде Инна провела подлый удар ниже пояса. Рефери не заметил, но Настя рухнула на колено от острой, тошнотворной боли. Инна ухмыльнулась, её глаза горели тем самым извращенным торжеством, которое Настя так хорошо знала по своим видениям.
– Видишь?! – кричала Дарья. – Она – мразь! Она такая же, как Глеб! Порви её!
Настя поднялась. В глазах темнело от ярости. Гнев был чистым, как неразбавленный спирт. Она чувствовала, как её кулаки наливаются свинцом.
Третий раунд. Настя работала как машина. Холодно. Смертоносно.
Джеб – нос Инны хрустнул, брызнув кровью на канвас.
Хук – Инна пошатнулась, из её рта вылетела окровавленная капа.
Настя занесла руку для решающего удара в челюсть – удара, который мог отправить соперницу в глубокий нокаут или на больничную койку. Она видела испуганное, залитое кровью лицо Инны.
«ДОБЕЙ!» – вопила Дарья.
Настя замерла в сантиметре от её лица. Она видела ужас в глазах противницы. И в этом ужасе она узнала Фёклу. Узнала всех жертв Кровавой барыни.
Она медленно разжала кулак и просто отошла в нейтральный угол. Она победила по очкам. Без ненужного зверства.
В раздевалке, смывая под душем чужую кровь и собственный пот, Настя закрыла глаза.
– Дарья…
– Что? – голос её был тихим, почти смиренным.
– Я победила. И я не стала тобой.
– Да… – Дарья помолчала. – Но это было чертовски трудно.
Настя открыла глаза и посмотрела на свое отражение в запотевшем зеркале. Синяк под глазом, разбитая губа, но взгляд… взгляд был человеческим.
– Мы справимся, – прошептала Настя.
И в глубине зеркала ей на миг показалось, что бледная женщина в парчовом платье едва заметно кивнула. Путь был долгим, но впервые за два столетия в роду Салтыковых воцарился мир.
Глава 5 Первая любовь
– Слушай, Настя, ты чего такая странная стала? – Катя догнала подругу в коридоре университета и заглянула ей в лицо. – Бормочешь что-то себе под нос постоянно. У тебя всё в порядке?
– Да так… привычка появилась, – Настя отвела взгляд, поправляя лямку сумки. – Мысли вслух. Сама не заметила, как втянулась.
– Странная привычка, – Катя скептически прищурилась, но развивать тему не стала. – Ну да ладно, вам, чемпионам, свои причуды простительны. Кстати, я нас на факультатив по истории искусств записала. Говорят, его сам ученик Васильева ведет. Пошли, а? Хоть на людей посмотрим, не всё же нам грушу колотить.
– Ладно, пошли, – Настя улыбнулась.
***
Он появился в её жизни так же внезапно, как когда-то возникла Дарья в её голове. Максим. Студент-архитектор, сидевший через ряд на лекции по искусству. Высокий, с копной темных волос и вечно испачканными в графите пальцами.
Настя не слушала лектора. Она смотрела, как Максим рисует в блокноте. Это был набросок – кто-то из студентов, изображенный в гротескном, почти средневековом стиле: угловатые линии, преувеличенные жесты, ироничный излом бровей. Смешно и невероятно талантливо.
Она невольно улыбнулась. Максим, почувствовав взгляд, обернулся. Его улыбка была открытой и обезоруживающе теплой. После лекции он подошел к ней прямо в холле.
– Извини, я видел, ты смотрела… Не против познакомиться? – он чуть смущенно перехватил тубус.
– Нет, – выдохнула Настя, чувствуя, как сердце предательски ускоряет ритм.
***
Максим был другим. С ним мир переставал быть рингом. Он видел в ней не «Салтычиху», а Настю.
Они часами гуляли по старому Краснодару. Он с восторгом рассказывал о лепнине на домах, которые помогал реставрировать, бережно касаясь щербатого камня. И, что самое удивительное, он слушал её. Когда она, запинаясь, рассказывала о своем исследовании биографии Дарьи Салтыковой, он не морщился.
– Интересно, – задумчиво произнес он однажды. – Ты говоришь о ней так, будто действительно пытаешься её понять. Не оправдать, а именно прочувствовать мотивы.
– Стараюсь, – ответила Настя.
– Это редкость. Большинство просто вешают ярлык и судят. А ты ищешь человека за чудовищем.
С ним Настя чувствовала себя легкой. Мягкой. Почти нормальной. Дарья внутри затаилась, молчала, но Настя кожей чувствовала её присутствие – настороженное, оценивающее, как у хищника перед прыжком.
***
Перемены в Насте заметили все. Она сменила безразмерные худи на платья – сначала только для свиданий, а потом и просто так, поддаваясь какому-то новому, женственному импульсу.
Даже в зале её стиль изменился. Нет, техника осталась безупречной, но исчезла та пугающая, ледяная ярость. Она перестала «ломать» новичков на спаррингах, начала подсказывать, помогать.
Тренер долго наблюдал за ней, опершись на канаты, а потом не выдержал:
– Насть, ты чего, влюбилась, что ли? Тебя будто подменили.
– Да, – честно ответила она, снимая перчатки.
– Понятно… – тренер почесал затылок. – Дело хорошее. Только бокс не забрасывай. Институт заинтересован в твоих победах.
– Не заброшу.
Но соперницы приняли её доброту за слабость.
***
Первой не выдержала Катя. После очередной тренировки, где Настя явно пожалела партнершу, подруга буквально взорвалась:
– Насть, ты что, совсем размякла? Ты же могла её в первом раунде на канвас уложить! А ты с ней нянчишься, как в детском саду.
– Она только начинает, Кать. Зачем ломать девчонку в самом начале пути?
– Это бокс, а не курсы кройки и шитья! – Катя со злостью бросила полотенце в сумку. – Бокс должен быть честным. Будешь так себя вести, тебя саму сломают. Вот увидишь.
Настя не верила. Но в глубине сознания Дарья заливалась ехидным хохотом: «Увидишь, девочка. Увидишь…»
***
Чемпионат ЮФО. Полуфинал. Напротив Насти – Ольга Ковалева из Ростова. Про таких говорят «грязный боец». От неё тянуло потом, дешевым азартом и злобой.
В раздевалке Ольга нарочно задела Настю плечом:
– Слышала, Салтычиха, ты теперь у нас «нежная»? В любовь играешь? Ну, ничего, сейчас я тебя быстро в чувство приведу.
Настя промолчала, стараясь сохранить спокойствие.
– Или что, твой мальчик тебя так «отлюбил», что кулаки не держат? – Ольга грубо заржала, поддерживаемая своими девчонками.
Внутри Насти что-то опасно натянулось. Раздражение кольнуло виски.
– Увидимся на ринге, – отрезала она.
***
Первый раунд был тяжелым. Ольга работала на грани фола: локти, удары головой, толчки. Настя старалась работать чисто, технично, но её «мягкость» мешала нанести сокрушительный удар.
Во втором раунде Ольга, прикрытая от рефери, нанесла резкий удар ниже пояса. Настю прошила острая боль. Она упала на колено, хватая ртом воздух. Рефери сделал предупреждение, но Ольга лишь ухмыльнулась, проходя мимо:
– Что, Салтычиха? Сдулась?
Настя встала. В глазах поплыло.
Третий раунд стал адом. В клинче Ольга внезапно, с животной яростью, впилась зубами в ухо Насти.
– Что, только лизаться со своим архитектором умеешь? – прошипела она в самое ухо.
И в этот момент плотина рухнула.
«Видишь?!» – голос Дарьи взорвался в голове торжествующим криком. – «Я же говорила! Они принимают твою мягкость за слабость! Твой честный бой – за страх! Твою любовь – за уязвимость! Уничтожь её!»
Настя отпрянула к канатам. Мир окрасился в багровые тона.
– Вот так всё и кончится, Салтычиха, – Ольга наступала, чувствуя близость победы. – Твоя нежность, твоя любовь… всё под откос.
И Настя ответила. Это была не техника. Это была казнь.
Серия ударов обрушилась на Ольгу с силой отбойного молотка.
Первый – хлесткий джеб в нос. Хруст кости. Кровь брызнула на белую майку.
Второй – тяжелый хук в корпус. Ольга согнулась, издав глухой, хриплый звук.
Третий – апперкот в челюсть. Голова Ковалевой мотнулась назад.
Она отлетела к канатам, но Настя уже не могла остановиться. Она видела не соперницу – она видела врага, который замахнулся на самое святое.
Четвертый – в печень.
Пятый – в солнечное сплетение.
Шестой – снова в голову. Удары сыпались один за другим.
Гонг? Настя его не слышала.
Рефери? Он был где-то в другой реальности.
«Да! Да! Вот так! Покажи им! Покажи всем! Иначе не поймут! Иначе будут топтать!» – бесновалась Дарья.
Ольга уже висела на канатах, её глаза закатились, но Настя продолжала бить, пока рефери буквально не отволок её в сторону.
– Стоп! Бой окончен! – орал он ей в лицо.
Настя стояла посередине ринга, тяжело дыша. Кровь на её перчатках была чужой. И в эту секунду наступило страшное озарение: это не бокс. Это срыв.
***
В раздевалке стояла гробовая тишина. Тренер долго молчал, глядя в стену.
– Что это было, Насть? – наконец спросил он, не оборачиваясь.
– Я… я не знаю.
– Это был не спорт. Это было избиение. Ты её убить хотела?
– Она провоцировала… – голос Насти дрогнул.
– Она провоцировала, – тренер резко повернулся. – Но ты перешла грань. Ты профессионал, а вела себя как мясник. Тебя могут дисквалифицировать. И, честно говоря, должны.
Когда он ушел, Настя осталась одна. Руки в бинтах мелко дрожали.
– Дарья… – прошептала она.
«Что? Довольна? Убедилась?» – отозвалась она.
– Это ты… ты это сделала?
«Я? Нет, девочка. Это ты. Твоя ярость. Твоя правда. Мир понимает только силу. Твоя мягкость – это корм для таких, как Ольга. Ты защитила себя. Ты выжила».
– Я стала как ты…
«Ты стала собой! Жесткой! Безжалостной! Потому что иначе в этом мире нельзя!»
– Но Максим… он не такой…
«Максим? Подожди. Подожди, пока он увидит твою слабость. И он ударит. Обязательно ударит».
Настя закрыла лицо руками и зарыдала. Это были слезы бессилия перед той бездной, что открылась внутри неё.
***
Максим ждал её у выхода. Одного взгляда на его бледное лицо хватило, чтобы понять – он всё видел.
– Насть… – он сделал шаг навстречу, но не решился коснуться её.
– Ты видел?
– Да.
– И что скажешь?
Он долго молчал, а потом произнес:
– Мне было страшно. За ту… которую я увидел на ринге. Она была чужой. Безжалостной.
– Это я, Максим. Настоящая я, – она намеренно сделала голос жестким, выстраивая стену.
– Нет… ты не такая…
– Я такая! Всегда была! Просто пряталась за платьями и улыбками! А теперь я показала правду! Мир жесток, Максим! Любовь – это слабость!
Он смотрел на неё, и в его глазах Настя увидела то, чего боялась больше всего. Страх. Настоящий, ледяной страх перед ней.
– Ты… ты не та, о ком я мечтал, – он отступил на шаг. – Мне нужно подумать.
– Думай! – крикнула она ему вслед.
Он ушел, не оглядываясь. А Дарья внутри торжествующе смеялась.
***
Её дисквалифицировали на месяц. Ольга Ковалева оказалась в больнице с тяжелым сотрясением. Настя пыталась прийти к ней, но тренер Ольги преградил путь:
– Убирайся. Ты не боец. Ты животное.
В университете начался ад. Шепотки за спиной стали громче. «Салтычиха показала лицо». «Настоящая психопатка».
Даже Катя смотрела на неё теперь с опаской:
– Насть… я говорила, что нельзя быть мягкой. Но так сорваться…
– А как иначе? – Настя вызывающе вскинула подбородок. – Зато теперь никто не посмеет пикнуть.
***
Ночью Настя не могла уснуть. Пустота внутри разрасталась, поглощая всё.
– Дарья.«Да?»– Я приняла твою правду. Мир жесток.
«Наконец-то. Учись быть сильной. Чтобы боялись. Чтобы уважали. Чтобы не смели поднять руку».
– А Максим?
«Забудь. Он слабый. Ищи того, кто не испугается твоей тьмы. Или будь одна».
Настя закрыла глаза. Боль в висках стала почти привычной. Она засыпала, и ей приснился сон.
«Она идет по темной улице. Навстречу – пьяный мужчина. Проходя мимо, он по-хозяйски хлопает её ниже спины. Настя разворачивается. Вспышка ярости. Удар с разворота в висок. Мужик падает мешком. Глухой стук головы об асфальт. Суд. Решетка. Тюрьма…
– НЕТ! – Настя проснулась с криком, обливаясь холодным потом. – Нет! Ты не права! Я не буду тобой!
***
Вечером она пришла в зал. Не для тренировки.
– Тренер, я хочу уйти из бокса. Мне здесь не место.
Тренер медленно снял очки, вытирая их краем футболки.
– Уйти? И куда ты денешь свою агрессию, Настя? На близких? На будущую семью?
– У меня не будет никакой агрессии… я не такая…
– А какая? – он подошел вплотную. – Кто, по-твоему, идет в бокс? Святые? Сюда идут те, кому нужно приручить своего зверя. Ищи баланс, Настя. Это тяжелая работа, тяжелее, чем любой бой. Тебе нельзя без бокса. Зверь внутри тебя должен иметь клетку и время для охоты. Иначе он съест тебя живьем.
– Я пойду к психологу, – упрямо шепнула она.
– Ходи, кто мешает. Боксу это не помеха. Сейчас сессия, отдохни, остынь. Подумай хорошенько. Решение должно быть трезвым, а не от страха перед самой собой.
Настя кивнула и вышла в сумерки. Ей предстоял самый долгий бой в жизни – бой за право остаться человеком, имея внутри зверя.
Глава 6 Помощь
Кабинет Ирины Владимировны напоминал островок спокойствия в бушующем океане Настиных страстей. Стены цвета теплого дерева и едва уловимый аромат кофе. На полках теснились корешки книг по спортивной психологии, поблескивали медали, с черно-белых фотографий смотрели сосредоточенные лица чемпионов.
Сама хозяйка кабинета – женщина лет пятидесяти с аккуратной седой стрижкой и внимательными, словно сканирующими душу серыми глазами – смотрела на Настю без тени осуждения. Только ожидание.
– Рассказывайте, Настя. Я слушаю.
Настя начала осторожно, подбирая слова, словно ступая по тонкому льду. О боксе. О той роковой травме. О снах, липких и душных. И, наконец, о… голосе.
– Чей это голос? – спросила Ирина Владимировна. Ручка в ее пальцах замерла над блокнотом.
Настя сглотнула комок в горле.
– Дарьи Салтыковой. Кровавой барыни.
Психолог даже не моргнула. Ни удивления, ни насмешки.
– И что она говорит?
– Что мир – это бойня. Что выжить может только жестокий. Что любая мягкость – это смертельная слабость.
– А вы? Что об этом думаете вы?
Настя опустила голову, разглядывая свои руки. Костяшки пальцев были сбиты.
– Я… не знаю. Иногда мне кажется, что она права. После того боя с Ковалевой… Я ведь победила только благодаря злости.
– Я читала о том бое. – Ирина Владимировна отложила ручку и откинулась в кресле. – Настя, скажите честно: вы боитесь, что я вам не поверю? Что сочту сумасшедшей?
Настя кивнула, чувствуя, как к глазам подступают предательские слезы.
– Вы верите мне? Что я слышу ее по-настоящему?
– Я работаю со спортсменами четверть века. Я видела, как ломаются чемпионы и как восстают из пепла аутсайдеры. Психика бойца, особенно в контактных видах спорта, – сложнейший механизм, работающий на пределе. А когда к этому добавляется травма головы… и, возможно, генетическая память…
– Вы верите в генетическую память? – Настя подняла на нее мокрые глаза.
– Я верю в то, что непрожитая боль предков никуда не исчезает. Она может передаваться не через гены, но через семейное бессознательное. Через невысказанный страх, через истории, которые мы впитываем с молоком матери. Травма ищет выход.
– И что мне делать? – прошептала Настя.
– Работать. Не бороться с голосом – борьба лишь усилит сопротивление. Нужно работать с ним. Понять, о чем он кричит на самом деле. Какая нечеловеческая боль прячется за этой жестокостью.
– А если… если я начинаю ей верить? Если ее философия кажется мне… логичной? Спасительной?
– Тогда ваша задача – найти свою собственную философию. Ту, которая будет сильной, но не жестокой. Твердой, но не бесчеловечной.
– Разве это возможно?
– Сложно. Невероятно сложно. Но возможно. Если у вас хватит смелости не просто бить, а понимать.
***
Разговора с психологом Насте показалось мало. Тревога не отпускала, скреблась внутри, как загнанная мышь. Вечером она набрала номер бабушки.
– Ба, я была у врача. Она верит мне.
– Это хорошо, внученька. – Голос бабушки звучал одобрительно. – И что советует?
– Не бороться. Понять.
– Умная женщина… – повисла пауза. – Но, Настенька, может, попробуем еще кое-что?
– Что именно?
– Сходи в церковь. На исповедь. Причастись. Душе покой нужен.
– Бабушка, ты же знаешь, я не особо верующая.
– Не важно. Просто попробуй. Вдруг поможет?
– А ты сама ходила? Тебе помогло? – вырвалось у Насти.
– В наше время церковь была под запретом, Настенька… Мы спасались как умели.
Настя согласилась. Больше от безысходности, чем от надежды.
Но стоило ей положить трубку, как в голове взорвался смех. Заливистый, истерический, от которого холодело внутри.
«В церковь! На исповедь! Как трогательно!»
– Дарья, прекрати…
«Я тоже была верующей! Каждое воскресенье лоб крестила! Посты соблюдала! Молилась до кровавых мозолей на коленях! И что?! Бог меня защитил? Нет! Муж бил – Бог молчал! Дети умирали один за другим – Бог молчал! Я выла от боли – а небеса были пусты!»
– Может… может, ты не так молилась? – робко подумала Настя.
«Как надо?! На коленях в грязи?! Я валялась! Я слезами пол мыла! Кричала: „Господи, помоги! Спаси!“ И что в ответ? Ничего! Только тишина и новая боль! Только унижение!»
– Но ты же потом… ты стала убивать…
«Потому что поняла – Бога нет! Или он есть, но он жесток! Ему плевать на наши муки, он смотрит на нас, как на муравьев, и смеется!»
– Не все так думают.
«Потому что не знают! Не прошли через тот ад, через который проползла я! А я знаю: нет ни Бога, ни справедливости. Есть только сила. И страх. Только страх заставляет их уважать тебя!»