Капитан. Часть 2. Назад в СССР. Книга 14
Я не собирался пугать жену, поэтому сообщал ей лишь крупицы верной информации, разбавляя мусором общую суть. Да и зачем ей знать то, что знаю я?! Это не пойдет на пользу никому.
– А чем он болел? Никто же ничего не знал!
– Никто и впрямь не знал, а оно вон как получилось, – я сделал очередной глоток чая. – Помнишь, я рассказывал про Калугина? Про его делишки и про то, как ему пришлось бежать? Хорев считает, что он мог иметь к этому отношение, хотя доказательств, естественно, никаких нет.
Лена медленно покачала головой. В её глазах плескалось непонимание, ужас, а где-то в глубине – горькая, пронзительная догадка.
– Но… он же генсек! Как можно было допустить подобное? А охрана?
– Когда охрана куплена, а врачи следуют приказу… когда не заботишься о собственном здоровье… случаются такие вот вещи! – негромко перебил я. – Понимаешь теперь, почему я задержался? Вся служба на ушах стоит!
– Но почему ничего не сообщили ни по радио, ни по телевизору?
– Рано еще. Но это будет, скорее всего, уже завтра. Думаю, до полудня доведут до всей страны.
Она вдруг разрыдалась. Тихо, беззвучно, слёзы просто текли по щекам, оставляя блестящие дорожки. Я притянул её к себе, прижал голову к плечу. Она дрожала, как в лихорадке.
– Максим… я так боюсь…
– Родная, не нужно ничего бояться. Все хорошо. Просто у Союза появился шанс, что все изменится. Шанс, что вся наша огромная страна начнет развиваться другим, куда более широким курсом, что многие ошибки будут исправлены. Что наши будущие дети, – я запнулся, впервые вслух произнеся эти слова, – будут жить в сильной и уважаемой во всем мире стране!
Мы сидели так минут десять. Пока её дрожь не утихла, а слёзы не высохли.
– Для нас ничего и не изменится. Будем так же жить, работать. Радоваться тому, что мы вместе. Только пообещай мне, что пока эту новость не объявят на всю страну, ты никому ничего не скажешь! Хорошо?
– Обещаю, – она сказала это твёрдо, и в её глазах появилась та самая уверенность, которую я впервые увидел, вытаскивая их с места падения вертолета, там, в Афганистане. Еще в восемьдесят пятом году.
Затем она меня покормила картофельным пюре с восхитительными домашними котлетами. Допил чай. Мы немного посмотрели телевизор, а затем легли спать. Я не сразу заснул, мысли носились в голове бешеной каруселью. Но усталость и напряжение все-таки взяли свое, и я провалился в сон.
Утро ворвалось в нашу комнату резким, неумолимым звонком телефона. Я сорвался с кровати, сердце тут же ушло в пятки. Лена лишь что-то пробурчала и накрылась подушкой.
Пластиковая трубка телефонного аппарата была холодной.
– Максим, извини, что разбудил! – оттуда раздался голос майора Игнатьева. Судя по интонации, ничего хорошего он сообщать не будет. – В восемь тридцать чтобы был на службе. В десять ровно запланирован экстренный эфир. Ну и… Михаил Сергеевич скончался ночью. Не приходя в сознание. Вот и все.
Я сделал паузу, заставляя лёгкие вдохнуть воздух. Так, ну вот и подтверждение по официальным каналам.
– Как? От чего? – сухо спросил я.
– Официально – от внезапного осложнения. Ранение, мол, дало о себе знать, – В голосе Кэпа сквозил ледяной, беспощадный скепсис. – Но я тебе вот что скажу, Макс… Пациенты от пулевых не умирают тихо в стерильной палате, когда за ними следят лучшие врачи страны. Чую, что-то там произошло. Ладно, об этом потом. Встречаемся в «Секторе», до встречи.
Он бросил трубку. Я стоял, прислушиваясь к гудкам в ухе, потом медленно положил аппарат на рычаги. Лена отодвинула подушку в сторону, высунула голову.
– Ну, что там? – зевнув, пробормотала она.
– Всё, – кивнул я. – Подтвердили. Теперь начинается самое сложное. В десять объявят по всем каналам.
Я одевался быстро, автоматически. Лена молча готовила завтрак – яичницу с сосисками, хлеб с маслом и чай. Я ел, почти не чувствуя вкуса, наскоро запивая еду горячим питьём. Потом быстро оделся, поцеловал ее и покинул квартиру.
– На всякий случай, не выходи лишний раз сегодня. Мало ли, как эту новость воспримут. Если что – звони Татьяне Игнатьевой.
– Буду ждать, – сказала она просто.
Решил ехать на метро. Нужно было время, чтобы прийти в себя, отдышаться. Утренняя станция метро «Площадь Ногина», несмотря на праздничные дни, была похожа на муравейник. Все куда-то спешили, жили своей жизнью, не подозревая, что страна за ночь осиротела.
И вдруг глаза случайно выхватили знакомый профиль. Невысокая, в сером добротном пальто, с небольшой кожаной сумкой через плечо. Так это же Ниночка. Та самая медсестра, что следила за моим состоянием в госпитале, когда мы вернулись с первого боевого задания. Из Пакистана. Она стояла у колонны, листая свежую «Правду», но взгляд её был отсутствующим.
Наши глаза случайно встретились. Сначала в её взгляде мелькнуло недоумение, потом – вспышка узнавания. И что-то ещё… Что-то тёплое, давно забытое. Она неуверенно улыбнулась.
Я подошёл. Нельзя было не подойти.
– Привет вам, товарищ медсестра. С Новым годом!
– Ой, Максим, – её голос звучал тихо, почти нежно. – Здравствуй. Как ты?
Но взгляд ее уже скользнул вниз, к моей руке, машинально поправлявшей воротник. И задержался на золотом ободке на безымянном пальце. Улыбка замерла, стала натянутой, официальной. – Я слышала… ты женился. Поздравляю.
– Спасибо, – сказал я, и почувствовал странную, призрачную вину. Ведь после проведенной вместе ночи, мы так больше нормально и не поговорили. Меня выписали, а она так и осталась ухаживать за другими ранеными. – Как ты? Как работа?
– Я все-таки уехала оттуда! Теперь живу в Воронеже, а здесь… учусь на врача, скоро стану хирургом, – она отвела взгляд, снова уткнувшись в газету. Потом подняла глаза – и в них я увидел какое-то унылое одиночество. – Ты выглядишь взволнованным.
– А, просто не выспался, – соврал я. – Работы много, а я один. Даже в праздники приходится суетиться.
Между нами повисло молчание. Громкое, неловкое, наполненное всем, что могло бы быть после того госпиталя, но не случилось. То был другой мир, другая жизнь – где не было ни Лены, ни этой давящей тяжести на душе.
Подъехал поезд. Резко стало шумно, в лицо ударили потоки воздуха.
– Максим, мне, наверное, пора, – наконец сказала Нина, складывая газету. Голос её дрогнул. – Счастливо, Максим. Будь… будь счастлив.
Она быстро повернулась и затерялась в толпе. Я посмотрел ей вслед, потом вздохнул и пошёл к эскалатору.
В «Секторе» царила гробовая тишина. Не слышно было даже привычного скрипа стульев, шелеста бумаг. Люди сидели за столами, уставившись в пустоту. Лица – серые, замкнутые. Все уже знали. Воздух был густым от немого вопроса: «Что теперь будет?»
Я прошёл к своему кабинету, но не успел снять пальто, как дверь резко открылась. На пороге стоял генерал-майор Хорев. Его лицо было словно высечено из гранита, но в глазах бушевал настоящий шторм – ярость, бессилие и холодная, беспощадная решимость.
– Громов, за мной.
Мы молча прошли в его кабинет. Он захлопнул дверь с такой силой, что задрожали стёкла в книжном шкафу. Не садясь, подошёл к большому телевизору «Рубин», на нем был видеопроигрыватель. Он включил его. На экране тихо заиграла знакомая до боли музыка из выпуска новостей. Сразу же появилась картинка.
– Это только запись, – бросил Хорев через плечо. Его спина была напряжена, как тетива. – Оригинал будет выпущен в эфир ровно в десять. Сейчас будем делать вид, что верим.
На экране появился диктор – немолодой, с идеально уложенной сединой и лицом, словно вылитым из воска. Его голос, поставленный, глубокий, звучал как погребальный колокол.
– Дорогие товарищи! Срочный выпуск! Сегодня утром, после тяжёлой, продолжительной и скрытой болезни, на пятьдесят седьмом году жизни скончался Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, Михаил Сергеевич Горбачёв…
Я слушал, стиснув зубы до боли. Лгали красиво, складно. Про редкое заболевание, про многолетнюю борьбу, про то, что время было упущено и наша советская медицина оказалась бессильна. Каждое слово было отполировано, каждое предложение – словно гвоздь в крышу официальной версии!
Хорев выключил телевизор одним резким щелчком. В тишине, наступившей после голоса диктора, звенело в ушах.
– Болезнь, – как-то отстраненно прошипел генерал, не оборачиваясь. Он стоял спиной ко мне, уставившись в чёрный экран, и его плечи слегка подрагивали. – Нет, не было там никакой болезни. Я знаю, что его просто добили, Громов! Добили, как подранка, в закрытой палате! Достали и там. И теперь эти… эти пиджаки в ЦК заливают всем глаза этой сладкой патокой! Чтобы народ вздохнул, поплакал и пошёл дальше строить и копать картошку!
Ну да, его можно было понять. А еще можно было понять народ – за последние десять лет слишком много генеральных секретарей вдруг пополнили списки ушедших в мир иной. Людям не привыкать.
Он резко повернулся. Его глаза горели таким чистым, неприкрытым гневом, что мне стало почти физически жарко.
– Это наверняка были люди Калугина, Максим. Они почуяли, что Горбачёв начинает выдергивать ниточки, ведущие к ним. Что он становится не тем, кем его пытались сделать ЦРУ и конкуренты. Поняли, что все меняется, и что скоро доберутся и до них. И они нанесли коварный удар первыми. А мы… мы должны были это предвидеть! Столько времени было упущено впустую.
В его голосе прозвучала не только ярость, но и горечь. Горечь старого солдата, который проиграл битву, даже не успев вступить в бой. И это его сильно пошатнуло.
– Товарищ генерал-майор… – начал я осторожно. – Разрешите мне…
– Молчи, – вдруг оборвал он. – Мы все уже обсудили раньше… и, знаешь… те, кто это сделал, теперь будут заметать следы! А мы, если помнишь, на один из таких следов как раз и вышли…
Он махнул рукой, отпуская. Я кивнул и молча вышел.
Немного погулял по тихим коридорам. Затем вернулся в свой рабочий кабинет, вытащил служебную «вертушку». Набрал номер, от которого многое зависело. И оттуда же я мог узнать то, чего не знали другие!
– Алексей Владимирович? – произнес я, вздохнув. – Это Громов. Нам бы встретиться…
В трубке послышалось короткое, тяжёлое дыхание. Потом голос Черненко, на удивление спокойный, даже усталый:
– Я ждал твоего звонка. Через час. Столовая на Ленинском, у метро «Октябрьская». Приходи один.
– Буду, – сказал я и разорвал связь.
За окном медленно, неотвратимо падал снег. Он укрывал город, стирая следы, скрывая грязь. Мне нужно было знать, что они намерены делать дальше и чем закончилась история в госпитале…
Глава 3. Это не мое поле боя
Столовая на Ленинском проспекте оказалась не столовой, а скорее, кафе. Она встретила меня тонким, но знакомым запахом тушеного мяса, свежей выпечки и нотками сигаретного дыма. Несмотря на то, что уже настало время обеда, за рядами столиков практически никого не было. Ну еще бы – новогодние праздники пока еще не завершились, и некоторые гуляли по улицам. Во всем зале были только пару человек – видимо, те, кто не хотели сидеть дома и предпочитали бродить по морозу.
Само собой, тот факт, что на всю страну объявили о трагической и неожиданной смерти Горбачева, стал главной темой обсуждения во всех слоях советского общества. Об этом говорили буквально повсюду. Войдя в общий зал, я сразу же снял куртку, шапку и шарф, повесил их на вешалку и быстро огляделся. В дальнем углу, у окна, заставленного цветами, в строгом костюме сидел Алексей Владимирович Черненко. Перед ним – нетронутая кружка чая, а рядом лежала свернутая в трубку газета.
Я подошел, кивнул. Он ответил тем же, жестом приглашая сесть.
– Садись, Максим. Уже время обеда, а я даже и не завтракал толком. Вот, решил начать с чая, чтобы немного согреться. На улице так холодно, на термометре практически минус пятнадцать, – произнес он, а в его глазах читалась усталая собранность. – Сам что-нибудь будешь? Здесь, кстати, очень хорошо готовят, бываю тут пару раз в неделю.
– Спасибо, не буду. А вот чаю можно.
Черненко махнул официантке, пожилой женщине в белом переднике. Та молча принесла еще одну кружку и чайник. Разлили. Запахло ароматным напитком с нотками бергамота.
– Ну что, – начал я, осторожно пробуя обжигающий чай, – вы наверняка уже в курсе всего?
Прозвучало двусмысленно, но тот понял правильно.
– В курсе, – отозвался Черненко, посмотрев на меня быстрым, но проницательным взглядом. Его пальцы медленно вращали кружку. – Савельев все доложил рапортом. Без подробностей, но суть ясна. Тот, кто за всем этим стоял… известна фамилия – Лавров. Подполковник КГБ, один из руководителей, из технического управления. Пока еще связь между ним и Калугиным не выявили, но я думаю, следы найдутся. А по совместительству, он еще и один из дежурных офицеров на новогодние праздники. Пропуск имеется, доступ есть. Идеальный исполнитель.
– Он один был? – спросил я, хотя уже догадывался.
– Точно не один. Расследование только началось, но уже есть любопытные результаты. Их трое. Сам Лавров, его водитель – младший офицер и сотрудник отдела, который обеспечивал логистику. И еще один, в центральном аппарате. Как связное звено. Его разговор был перехвачен сегодня утром, когда он попытался выйти на связь со своим куратором через незашифрованный канал. Само собой, в спешке. По глупости, под влиянием паники. Наделал ошибок, но не думал, что его успеют схватить.
– Куратор? Внешний? Из ЦРУ?
Черненко выдержал паузу. В его глазах была тяжелая, каменная усталость.
– Внешний, внутренний – сейчас неважно. Выйти на него не удалось. Цепочка оборвалась. Лавров мертв, водитель дает показания, а третий – в изоляторе. В этом месте можно расколоть кого угодно. Тебе лучше не знать, что там бывает. А тот, кто давал приказ… тот остался в тени. И, скорее всего, им и останется. Умные люди не лезут в такую грязь лично.
– Так все-таки, им мог быть Калугин?
– Скорее да, чем нет. Но пока доказательств нет.
Я помолчал, давая его словам осесть. За окном медленно ползли разноцветные машины. Москва продолжала жить, не подозревая, что часовой механизм в стране дал серьезный сбой. И теперь нужно было этот сбой как можно скорее исправить. И не только исправить, но и исключить возможные вмешательства со стороны США. Если бы это произошло, все развалилось бы само собой, никто и не понял бы, как так получилось.
– А что же Савельев? – подумав, спросил я. – Что с ним?
– Ранение легкое. Пуля прошла навылет, разорвав кожу, немного задела мышцу. Уже перевязан, отдыхает на конспиративной квартире. Некоторое время побудет в тени. И тебе, кстати, рекомендую сделать то же самое. Твоя пуля в горле Лаврова – это слишком заметный след. Конечно, с ней тоже не все так просто. Но ее никто не будет идентифицировать, сам понимаешь, почему… Хорошо, что в той суматохе никто… ну, неважно. Скоро дело объявят закрытым, ведь исполнители найдены, версия правдоподобна. Покушение было на самом деле, но генсек умер от ран, несмотря на все усилия врачей. Трагическая случайность. Про яд ни слова. Нигде. А народу сообщили про болезнь, граждане такую версию проглотят. Кстати, яд в крови уже идентифицировали. Это наша разработка.
В его голосе звучала горькая, знакомая мне по Хореву горечь. Горечь человека, который вынужден играть по грязным правилам, потому что иначе игра проиграна совсем.
– Только мне другое непонятно… – вдруг произнес он, посмотрев на меня точно таким же взглядом, как тогда, в госпитале, когда мы встретились с ним в первый раз. Тогда, когда меня пытался припугнуть Кикоть. – Как же так у вас получилось, что убийцу вы ликвидировали, но предотвратить гибель Михаила Сергеевича не смогли?
Вопрос был провокационный. Скорее всего, этот же вопрос был задан и лейтенанту Савельеву, и что тот ответил, можно было только догадываться. Черт возьми, Алексей Владимирович, может, таким образом пытаться проверить меня, чтобы понять, по каким правилам я с ним играю. Он же не в курсе и даже допустить не может, что мы с Савельевым намеренно дали убийце возможность завершить дело, для благо будущего Советского Союза.
– Не успели. Всего несколько минут… у него в дипломате был шприц… – невозмутимо начал я, продумывая ответ буквально на ходу. – Когда мы случайно его застали прямо на выходе из палаты Горбачева, скорее всего, тот уже что-то ему вколол. Лавров выхватил пистолет, открыл хаотичный огонь. Ну а там получилось, как получилось. Савельев шел первым, первым же пулю и получил. Время было упущено, стрельба привлекла охрану, а нам нужно было срочно уносить ноги, а то и нас бы расстреляли к чертям. Они бы не стали сюсюкаться, учитывая, что мы оба с огнестрельным оружием, на закрытом объекте, где посторонних вообще быть не должно. И на полу, в палате уже лежал смертельно раненный дежурный офицер… Вы бы как поступили?
Черненко медленно, но удовлетворенно закивал головой, а черты его лица заметно расслабились. Кажется, я попал в рамки допустимого. Неужели Савельев сказал примерно то же самое?
– Да, наверное, сделал бы так же.
– И что дальше? – спросил я прямо. – Я имею в виду, руководство. Куда же качнется маятник? Кто сядет в пустое кресло?
Черненко вновь отпил чаю, поморщился. Но ответил не сразу.
– К подобному никто не был готов, Максим. Процедура долгая и сложная, будут споры, борьба фракций. Это займет не одну неделю, а то и месяцы. Центральный Комитет уже на ушах стоит, ну можно себе представить… Исполнение обязанностей, после предварительных обсуждений, скорее всего, будет возложено на Егора Кузьмича Лигачева. Но это, само собой, временно. Ему не хватает веса, жесткости. Слишком партийный аппаратчик, слишком старомодный, на мой взгляд.
– А кто же тогда? – мягко настаивал я. – Кому такая высокая должность может быть под силу? Кому из оппонетнов нужен был мертвый Горбачев?
Черненко посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Казалось, он решал, сколько правды можно вывалить на стол перед старшим лейтенантом ГРУ. Возможно, я чуть перегнул палку, но это можно было объяснить наивностью и любопытством в силу молодого возраста.
– Неофициально, от меня ты ничего не слышал. Вообще. Я бы вообще предпочел о таком не говорить. Но, между нами, учитывая, что самое страшное ты уже видел… Ладно! Горбачев был удобен многим, – наконец сказал он очень тихо, наклоняясь вперед. – Гибкий, податливый, готовый к диалогу. Для одних – надежда на перемены. Для других – идеальный инструмент. Но навязанные ему последние решения, разворот от Запада, ужесточение внутренней политики после истории с Калугиным… это многим не понравилось. И тем, кто хотел продолжить тихое сближение, и тем, кто боялся потерять контроль над осмелевшим генсеком. Убрать его решили те, кто увидел в нем угрозу своим планам. Вкупе с местью Калугина. Кто? Не знаю! Но лично мне ясно одно… Стране теперь нужен не демократ и не переговорщик. Нужен твердый, консервативный лидер. Человек, который силой зажмет все гайки, наведет порядок в верхах и поведет Союз своим курсом – без оглядки на Вашингтон и Европу.
– И такой человек есть? – спросил я, уже догадываясь, кого он имеет в виду.
– Есть, – коротко кивнул Черненко. – Чебриков. Председатель КГБ. Человек системы, железной руки. Он не позволит ЦРУ и другим раскачивать лодку. И у него достаточно авторитета и ресурсов, чтобы взять управление в кризисный момент. Силой страну можно и нужно держать в колее!
Сказано грубо, будто топором обрубили. Но, может быть, в этом был смысл.
– А что насчет Романова? Григория Васильевича? – осторожно спросил я, вспомнив одного из возможных преемников из Политбюро. Ведь до 1985 года, между ними шла борьба.
Черненко отмахнулся, и в его жесте впервые прозвучало легкое раздражение.
– Романов… Громов, тебе не стоит совать нос в эту область. Ты боевой офицер, герой войны. Аналитик. Твоя задача – выполнять приказы и мыслить в рамках своей компетенции. Политика – грязная кухня, и молодым офицерам там не место. Запомни это. Это совет от того, кто понимает, какие возможны последствия. Зря я вообще позволил продолжать этот разговор. Савельев меня спрашивал о том же, но разговор быстро закончился.
Я согласно кивнул, не возражая. Спорить и копать глубже было опасно. Между нами повисло долгое, тягучее молчание. Мы допивали уже остывающий чай, каждый в своих мыслях.
– А Савельев… – снова начал я, не в силах отпустить главный вопрос. – Кто он такой? Что за должность? Откуда у лейтенанта такая… уверенность?
Черненко раздраженно вздохнул, отодвинул кружку.
– Его должность… неоднозначна. Ты, Громов, тоже перешагнул черту, тесно работая с генерал-майором Хоревым, но это в порядке вещей. Он работает под моим контролем, по особой линии, часто в отрыве от основных отделов. Иногда кажется, что у него свои источники, а еще нюх на проблемы. Но вместе с этим, он эффективен. И он видит то, чего другие не замечают. Именно он предложил привлечь тебя к наблюдению за госпиталем. Сказал, что у тебя поразительная удача, что ты тоже можешь видеть нестыковки. И он не ошибся. Я и сам это заметил. А такие люди всегда хорошо идут вперед, именно потому мы с тобой и разговариваем.
Он посмотрел на часы, затем резко поднялся.
– Так, Максим… Мне пора. Расследование уже идет, предстоит большая бумажная работа. Громов, мой тебе совет, делай свою работу, забудь то, что вы там видели. Это не твое поле боя. И о Савельеве пока забудь – он выйдет на связь, когда будет нужно. И… береги себя, береги семью. Теперь ветер дует с другой стороны, и неизвестно, куда он нас всех занесет. Люди нужного уровня возьмут все в свои руки. СССР ‒ страна, которую ждет большое будущее. Просто нужен сильный лидер.
Я кивнул. Ответ был не очень.
Мы молча пожали друг другу руки. Он поднялся, накинул пальто, расплатился и вышел из кафе, не оглядываясь. Я остался сидеть, глядя на его нетронутую газету. На первой полосе, под портретом улыбающегося Горбачева, еще не было некролога. Пока не напечатали. И хотя страна уже прощалась с одним генсеком, пока еще не знала, что уже начиналась работа по подготовке нового.
****
Прошел месяц. Январь канул в прошлое.
На улицах лежал плотный, слежавшийся снег, мороз крепчал с каждым днем. В стране царило странное, выжидательное затишье. Официальный траур сменился рутинной жизнью: по телевизору говорили о планах, успехах и светлом будущем, временно исполняющий обязанности Лигачев читал с трибун длинные, скучные речи. Но в воздухе, особенно в наших кругах, висело плотное, нерассеивающееся напряжение. Все ждали решения Пленума, ждали, кто же наконец, займет опустевший кабинет в Кремле?
Я приходил домой поздно, изредка ночевал на раскладушке в «Секторе». Лена никак не могла привыкнуть к этому, я видел, как она волнуется, как прислушивается к каждому звонку. Но постепенно тревога ушла. Наши вечера стали тихими, романтичными, просто сидя рядом, слушая музыку или глядя на фильмы из телевизора.
Она строила планы – о курсах, о возможном переезде, о том, чтобы найти квартиру побольше. Я слушал, кивал, соглашался. Мысли о политике пришлось откинуть – как я уже не раз заявлял, в политике я не разбираюсь, да и вряд ли на что-то мог бы повлиять в таких условиях. Мной уже и так оказано достаточное влияние на ход истории, много чего произошло, что прямо повлияло на происходящее вокруг. А как все начиналось, с нелепого задержания двух душманов на военном складе…
И вот, в один из холодных февральских вечеров, я вернулся раньше обычного.
В квартире приятно пахло домашним, вкусным – Лена пекла пирог с яблоками. Я скинул ботинки, прошел в комнату. Она стояла у плиты, спиной ко мне, в моем старом свитере, который был ей велик, и от этого она казалась такой хрупкой, такой беззащитной. Хотя я знал, что при всей своей скромности, эта девушка вполне может за себя постоять. При необходимости, и автомат в руки возьмет, и глаза выцарапает. И рот заткнет, если нужно.
– Привет, солнце мое, – сказал я, подходя и обнимая ее сзади, прижимаясь щекой к ее волосам. Они тоже пахли яблоками, чем-то приятным, нежным.
– Привет, – она обернулась, улыбнулась, но в ее улыбке было что-то неуловимо нервное, трепетное. – Как прошел день?
– Как всегда. Цифры, карты, предположения. Аналитика. Скучно, даже рассказать нечего. Скорее хотелось попасть домой. Знаешь, что, а давай сегодня выпьем вина? Устроим немного романтики.
– Ой, интересное предложение… – улыбнулась она, но как-то неуверенно. Ее что-то беспокоило.
Я сел за стол, она налила мне чаю, поставила тарелку с кусочком еще горячего пирога. Но сама почему-то не садилась. Ходила по кухне, то поправляла занавеску, то переставляла кружки. Я почувствовал, как внутри что-то натягивается, как струна.
– Лен, что-то случилось? – спросил я, откладывая вилку.
Она остановилась посреди комнаты, повернулась ко мне. Ее лицо было слегка бледным, а в глазах – целая буря: страх, надежда, ожидание и неуверенность, и еще какая-то первобытная нежность.