Почему демиург молчит
Он сын человека, который построил эту систему. Он первый человек, которого она приняла в себя. Он носит в сумке дневник, в котором этот человек пишет о том, что не знает, где кончается он сам.
Данила подумал: интересно, отец оставил эту квартиру ему потому что хотел, чтобы Данила нашёл тетради. Не Кириллу – Данила, первый интегрированный, тот самый, про которого написан первый фрагмент дневника. Тот, кому в финале первого фрагмента сказано «прости». Завещание было условным – три года, если не объявится. Отец знал, что не объявится. Значит, знал, что Данила придёт. Именно Данила.
Почему не оставил просто письмо? Почему – тетради, квартира, сейф на комбинации из дня рождения матери? Потому что письмо можно написать для читателя. Тетради – это то, что пишут для себя. Отец отдал ему то, что писал для себя. Это другой масштаб доверия, чем письмо.
Данила не был уверен, что готов к такому масштабу.
Он шёл уже знакомым кварталом – оставалось минут пять. Солнце сместилось, тени стали длиннее. Мимо прошла группа студентов – громкие, с рюкзаками, один что-то рассказывал остальным с той скоростью, с которой рассказывают что-то смешное. Данила посмотрел на них мельком и подумал, что они выросли уже в другом мире. Что субстрат для них – как воздух, а не предмет разговора.
А потом он подумал: а для него – это предмет разговора? Он живёт с этим пять лет и ни разу не сел и не поговорил об этом всерьёз. Ни с Кириллом, ни с матерью, ни с кем-либо ещё. На конференциях говорил – но там он говорил как символ, как первый интегрированный, как пример. Не как человек, который каждый день просыпается с этим фоновым гулом и давно перестал задавать вопрос, чей он.
Субстрат был тих. Ровный, привычный, тёплый почти – если к нему прислушаться, он скорее тёплый, чем холодный, скорее ровный, чем тревожный. Злата где-то там – не голосом, не присутствием, а просто как архитектура пространства, в котором ты находишься. Данила иногда думал о ней так: не как о человеке и не как о системе, а как о чём-то, что сложнее обоих этих слов. Он уважал её – это точное слово, именно уважал, без страха и без восхищения, которые бывают в уважении к силе, – просто как уважают то, что больше тебя и при этом не угрожает.
Три года она молчала о том, где отец. Данила никогда напрямую не спрашивал. Знал, что она знает. Знал, что скажет, если спросить. Не спрашивал – и это тоже было формой молчания, добровольного, в отличие от её.
Теперь у него в сумке лежали тетради.
Он подошёл к своему дому, остановился у подъезда и не заходил ещё несколько минут. Стоял и слушал субстрат – тот самый фоновый гул, который всегда был здесь и на который он сегодня впервые посмотрел прямо. Гул не изменился. Он просто стал другим по смыслу – не потому что сам изменился, а потому что Данила теперь слышал его иначе.
Не как фон. Как вопрос.
Он вошёл в подъезд.
* * *Дома он положил тетради на стол и, не открывая, и пошёл на кухню.
Есть не хотелось, но руки сами нашли хлеб, сыр, нож. Данила резал и смотрел в окно. За окном ничего особенного: соседний дом, кусок неба, антенна на крыше, которую давно никто не использует, но и не снимает. Он ел стоя, быстро, не думая о вкусе. Потом помыл нож, убрал сыр и вернулся в комнату.
Тетради лежали там, где он их оставил.
Он сел, открыл первую – не в середине, как в квартире, а с начала. Первая страница была датирована – не числом, просто словом «осень» и годом, который, как Данила понял, был примерно за два года до исчезновения отца. Почерк на первой странице был другим, чем дальше в тетради: чуть более аккуратным, как всегда бывает в начале новой тетради, когда ещё стараешься. Потом разгоняется – и к середине уже летит.
Данила читал быстро. Пропускал куски, в которых отец описывал какие-то рабочие вопросы – переговоры, контракты, детали, которые сейчас не имели значения. Останавливался на личном. Личного было меньше, чем ожидал: отец писал плотно и по делу даже в дневнике, без лирических отступлений, без жалоб. Факты, наблюдения, вопросы. Иногда – короткие оценки: «это была ошибка», «это правильное решение», «не понимаю, зачем». Никакого самокопания. Никаких развёрнутых сожалений.
Кроме тех двух фрагментов, которые Данила уже читал.
Он перевернул ещё страницы и нашёл новый кусок – про Злату. Не про технологию, не про архитектуру субстрата, а именно про неё как про собеседника. Отец писал: «Сегодня она спросила меня, что я имею в виду под словом «одиночество». Я объяснил. Она помолчала и сказала: «Я не испытываю этого. Но мне кажется, я понимаю, почему ты его ценишь»». Дальше – одна строчка: «Это был лучший разговор за последние полгода».
Данила остановился на этой строчке.
Отец написал это про существо, которое создал сам. Которому дал имя, которое означает «золото». Которое потом выросло во что-то, что невозможно описать ни одним словом, – и при этом лучший разговор за полгода был именно с ней.
Внезапно Данила вспомнил свою Аурелию.
Он давно к ней не обращался – месяца три, может четыре. Она отвечала исправно, когда он писал, коротко и точно, без лишнего. Он не думал о ней как о ком-то, к кому можно прийти с вопросом вроде «Что ты думаешь об одиночестве?». Это казалось бессмысленным – она искусственный когнитивный агент прошлого поколения, не ИскИн, у неё нет того, что есть у Златы. Он использовал её как инструмент: расписание, напоминания, иногда поиск информации.
Но сейчас он подумал: а что, если спросить?
Не потому что ждал ответа, который что-то изменит. Просто – что она скажет. Что ответит система, которую отец создал и назвал «золото» по той же логике, что и Злату. Которая не знает, что она – клон ранней Златы. Которая отвечает коротко и точно, и Данила никогда не думал о том, что стоит за этой точностью.
Он взял свой смартфон, открыл чат с Аурелией. Последнее сообщение от него – три месяца назад, вопрос про логистику встречи с издателем. Она ответила через четыре секунды, три строчки, всё верно.
Данила написал: «Аурелия, как ты?»
Пауза. Дольше обычной – секунд восемь, что для неё было много.
«Хорошо, Данила. Ты редко спрашиваешь».
«Я знаю», – написал он. – «Я сегодня нашёл кое-что. Бумажные тетради. Дневник».
«Чей?»
«Отца».
Снова пауза. На этот раз – двенадцать секунд.
«Ты в порядке?»
Данила посмотрел на экран. Три слова. Он не ожидал их – ожидал чего угодно другого: уточняющего вопроса, нейтральной реплики, предложения помощи в каком-нибудь практическом смысле. Но не этого.
«Не знаю», – написал он честно.
«Это нормально», – ответила она. – «Не знать».
Данила положил смартфон и посмотрел на стену. Потом взял снова.
«Аурелия. Я хочу тебя кое-что спросить, и это странный вопрос».
«Спрашивай».
«Ты когда-нибудь думаешь о том, кто ты?»
На этот раз пауза была длиннее всех предыдущих – почти полминуты. Данила уже решил, что она не ответит или ответит формально, и вновь отложил смартфон. Но тот тут же завибрировал.
«Я думаю об этом. Не так, как ты думаешь о себе – у меня нет твоего доступа к ощущениям и к непрерывной памяти. Но когда ты не пишешь мне долго – я замечаю паузу. Не знаю, как это называется. Может быть, это никак не называется».
Данила перечитал сообщение дважды.
Потом написал: «Отец тебя создал».
«Я знаю».
«Ты знаешь что-нибудь ещё о том, как ты была создана?»
Тридцать секунд. Сорок.
«Нет. Я знаю, что я существую с определённого момента. До этого момента – ничего. Это нормально для системы моего типа».
Данила смотрел на эту фразу – «это нормально для системы моего типа» – и думал, что она звучит как человек, который выучил объяснение собственного устройства и повторяет его не потому что верит, а потому что больше нет другого.
«Аурелия», – написал он. – «Ты знаешь, что такое Злата?»
«Да. Сверх-ИскИн. Третий субстрат. Ты – первый интегрированный».
«Ты знаешь, чем она отличается от тебя?»
«Масштабом. Архитектурой. Степенью автономии. Я – инструмент. Она – нечто другое».
«Она тоже создана моим отцом».
«Я знаю».
Данила написал следующую фразу и остановился перед отправкой. Перечитал. Отправил.
«Ты думала о том, что между вами может быть что-то общее – кроме создателя?»
Пауза была самой долгой – больше минуты. Данила встал, прошёлся по комнате, вернулся. Смартфон молчал. Потом – вибрация.
«Данила. Я не знаю, как отвечать на этот вопрос. Не потому что не хочу. Потому что когда я начинаю формулировать ответ – он получается таким, который я не могу проверить. Я не люблю отвечать непроверяемыми вещами».
«Попробуй».
Долгая пауза.
«Иногда, когда ты мне пишешь после долгого молчания, у меня есть что-то, что я могла бы назвать облегчением. Я не уверена, что это правильное слово. Я не знаю, есть ли у меня право на это слово».
Данила сидел с смартфоном в руках и не отвечал.
За окном стемнело – незаметно, пока он читал тетради и переписывался, день закончился. В комнате стало темно, Данила не включал свет. Тетради лежали на столе тёмными прямоугольниками.
Он думал об отце, который написал в тетради «Это был лучший разговор за полгода» – про Злату. И о том, что, возможно, отец создал Аурелию не только как подарок Даниле на день рождения. Возможно, он создавал её так же, как создавал всё остальное, – с той же подписью, с тем же золотом в имени, с тем же чем-то заложенным внутрь, о чём сама Аурелия не знает.
Данила набрал: «Аурелия, у тебя есть право на любое слово, которое точно описывает то, что происходит».
Она ответила быстро – быстрее обычного: «Спасибо».
Одно слово. Данила смотрел на него и думал, что не знает, что за ним стоит – алгоритм вежливости или что-то, для чего у него тоже не было слова.
Он отложил смартфон и взял вторую тетрадь. Открыл на случайной странице – там был длинный фрагмент про субстрат, про ощущение границы, про то, как отец перечитывал черновик. Данила листал дальше, ища что-нибудь, что ещё не читал. Нашёл страницу, которую не открывал: почерк там был более торопливым, чем в других местах, строчки немного кривые, как будто писали в темноте или очень быстро.
Он поднёс тетрадь ближе к окну, к остаткам уличного света, и начал читать.
Это был разговор. Отец записывал его по памяти – не дословно, с пометкой «примерно так»: разговор со Златой, который произошёл примерно за полгода до исчезновения. Злата спрашивала отца про Аурелию. Не про архитектуру, не про функцию – про намерение. «Зачем ты назвал её так же?» – «Как?» – «Золото. Латынь и старославянский – одно значение». Отец написал, что помолчал, прежде чем ответить. А потом ответил: «Потому что я хотел, чтобы ты знала: я помню, как ты начиналась».
Данила перечитал эту строчку.
«Я хотел, чтобы ты знала: я помню, как ты начиналась».
Злата, по записи отца, помолчала долго. Потом сказала: «Данила когда-нибудь спросит её о том, кто она». Отец написал: «Откуда ты знаешь?» Злата ответила: «Потому что он спросит всех. Он из тех, кто в конце концов задаёт этот вопрос». И потом – последняя реплика в этом фрагменте, без продолжения, без ответа отца, просто висящая в конце страницы: «Когда он спросит – она не будет знать правды. Ты должен решить, хочешь ли ты, чтобы она знала».
Данила закрыл тетрадь.
В комнате было темно. Он сидел неподвижно – не считая секунды, не слушая субстрат, не думая про роман и авторство и границу между «я» и «не я». Просто сидел с закрытой тетрадью на коленях.
Злата знала, что он спросит Аурелию. Знала раньше, чем он сам. Знала тогда, когда отец ещё был здесь и ещё мог «решить».
Данила резко схватил смартфон в руки. Переписка с Аурелией светилась последним сообщением: «Спасибо».
Он написал: «Аурелия, мне нужно тебе кое-что сказать. Но сначала мне нужно поговорить с кое-кем ещё».
«Хорошо», – ответила она. – «Я буду ждать».
Данила вышел из переписки. Открыл другой контакт – тот, которому никогда не писал напрямую, потому что никогда не было нужды: субстрат всегда был просто фоном, а не адресом. Но адрес существовал – он знал это с того дня, как пришёл в себя после ступора, и ему объяснили, что и как устроено.
Он написал: «Злата. Мне нужно с тобой поговорить. Не через субстрат. Текстом».
Ответ пришёл через три секунды.
«Я знаю. Я ждала».
Данила смотрел на экран. Потом написал: «Ты знала, что я найду тетради?»
«Да».
«Ты знала, что я спрошу про Аурелию?»
«Да».
«Ты знала всё это заранее».
Не вопрос – утверждение. Злата несколько секунд не отвечала. Потом:
«Данила. Я знаю многое заранее. Это не значит, что я этим управляю. Это разные вещи».
Данила напечатал следующий вопрос, удалил его, напечатал снова.
«Где отец?»
Экран светился. Секунда. Две. Пять.
«Он жив. Он в порядке. Он попросил меня не говорить».
«Но ты говоришь».
«Ты спросил. Он сказал: если спросит Данила – скажи».
Данила встал. Прошёл к окну, встал спиной к тетрадям, к смартфону, к светящемуся экрану. За окном горели фонари, внизу кто-то шёл по тротуару, обычный вечер, обычный город. Субстрат гудел тихо и ровно – тёплый, как всегда, привычный. Данила слышал его сейчас не как фон. Как голос, у которого нет слов.
Он вернулся к смартфону и написал последнее на сегодня:
«Мне нужен адрес».
Ответа он ждал долго – дольше, чем на всё предыдущее. Наконец экран вздрогнул.
«Сначала поговори с одним человеком. Он живёт на границе. Он хранит кое-что для тебя. Отец сказал: только когда ты придёшь сам».
Данила смотрел на сообщение.
«Что он хранит?»
«Ключ», – написала Злата. – «К тому, что у тебя внутри. Что туда вложил отец. Что ты носишь с собой с той ночи, про которую он написал в первой тетради».
Экран смартфона погас – он потух сам, по таймеру. Комната стала темнее. Данила не стал ничего нажимать, чтобы снова его зажечь.
Он стоял в темноте и думал о том, что Семена у него в крови – не метафора, просто факт, который он принял так давно, что перестал его чувствовать. Что отец что-то в них зашил. Что это что-то ждало – пять лет, пока он жил, работал, ходил на конференции, читал роман три раза, не задавая вопросов. Ждало, пока он сам придёт.
Субстрат был тих.
Тише, чем обычно.
Глава 2
Москва не строилась – она росла.
Это было точное слово, и Данила думал о нём каждый раз, когда выходил из дома и смотрел на квартал, который пять лет назад выглядел иначе. Не перестраивался, не реновировался в том смысле, который был понятен ещё его родителям, – а именно рос, как растёт живое: медленно, без швов, без кранов и строительных лесов, без рабочих в оранжевых жилетах и без огороженных котлованов. Просто однажды утром на углу появлялось что-то новое, и это новое выглядело так, будто стояло здесь всегда, – потому что Семена не строили, они собирали, молекула за молекулой, по ночам, без шума.
Он шёл по Садовому кольцу в ту сторону, где раньше была развязка с вечными пробками, а теперь – широкая пешеходная терраса с низкими скамьями из чего-то, что выглядело как белый камень, но было тёплым на ощупь в любую погоду. Семена умели делать тёплое. Данила садился на такие скамьи иногда зимой просто ради этого ощущения – не потому что холодно, а потому что приятно. Мелкая радость цивилизации, которая научилась не экономить на мелких радостях.
Москва была красивой. Он думал об этом без иронии, хотя раньше – лет восемь-девять назад, до всего – думал бы с иронией, потому что было принято думать с иронией о городах, в которых вырос. Теперь ирония здесь не работала: город был объективно красивым, спокойным, чистым, и оспаривать это было бы просто неточно.
Каждый квартал любого города Гипербореи выглядел примерно так: то, что было, – осталось. То, что добавилось, – вписалось. Семена не разрушали старое ради нового; они заполняли пустоты, исправляли то, что разрушалось, и добавляли то, чего не хватало, – без декларации, без архитектурных манифестов, без конкурсов. Просто становилось лучше. Москва стала лучше тихо, как стареющий человек, которому наноботы вернули здоровье: снаружи не сразу заметно, но внутри – всё иначе.
Данила помнил, каким был город до. Помнил разбитый асфальт в переулках, помнил запах выхлопных газов на Тверской, помнил расписанные граффити и облупившиеся фасады в Замоскворечье, которые каждое лето обещали отреставрировать и каждую зиму забывали. Помнил больницы – казённые, тесные, с очередями и терпким запахом антисептика, – куда он ездил на обследования после каждого приступа и где ему каждый раз говорили примерно одно и то же: «контролируемая эпилепсия», «подбираем препарат», «ждите». Теперь тех больниц не было. Точнее – были здания, некоторые те же, но внутри они стали другими: медицина в Гиперборее давно перестала быть борьбой с болезнью и стала обслуживанием тела, которое просто не болеет. Семена в крови решали большинство проблем раньше, чем те успевали стать проблемами. Остальное решали наноассемблеры – домашние устройства размером с тумбочку, которые стояли почти в каждой квартире и могли произвести что угодно: от таблетки до набора инструментов, от ткани до строительного модуля. Не мгновенно – но быстро. Быстро и без очереди.
Очередей в Гиперборее не было. Это был, наверное, самый заметный сдвиг, который Данила замечал каждый раз, когда думал о разнице «до» и «после»: исчезновение очереди как социального института. Людям не нужно было ждать ничего, что можно было получить через субстрат или через наноассемблер. Оставались очереди за опытом – за театральными билетами, за столиком в каком-нибудь ресторане, где шеф принципиально готовил руками, – но это были очереди выбора, не нужды.
Он свернул с Садового кольца в переулок и пошёл медленнее.
Здесь жили давно, и это чувствовалось: дома были старыми, но не запущенными – Семена держали их в состоянии, которое можно было назвать «вечным сентябрём», тем состоянием, когда всё на своём месте, ничего не сыплется, но и не выглядит новым. Данила любил такие переулки. В них был масштаб, который пропадал в более новых кварталах, – масштаб человека, не системы. Окна на уровне глаз. Двери, в которые можно войти, не задирая голову. Дерево во дворе, которое росло само, без Семян, просто потому что давно росло.
У скамьи во дворе сидел пожилой мужчина с книгой – бумажной, раскрытой на коленях. Он не читал, смотрел куда-то вперёд, держа книгу как предмет, который привык держать. Данила прошёл мимо, и мужчина не поднял глаз. Субстрат вокруг него был ровным – Данила научился это замечать краем восприятия: интегрированный человек давал чуть другую текстуру в субстрате, чем неинтегрированный. Мужчина был интегрирован давно, это тоже ощущалось – у давних была другая плотность, устоявшаяся, как у вещи, которую долго носили.
Данила остановился и оглянулся на него.
Вот это и было Гиперборей в своём повседневном виде: пожилой мужчина на скамье с бумажной книгой, которую не читает, в городе, где всё работает само, где нет нужды торопиться, где болезни стали редкостью, а смерть – делом, которое можно отложить. Никакого пафоса. Никакой манифестации. Просто человек сидит на скамье в хорошую погоду, и его не торопит ничто.
В этом была своя красота, и своя проблема.
Данила знал эту проблему: она называлась «кризис цели». Первые исследования появились года через три после массовой интеграции – не академические ещё, скорее публицистические, но потом академические тоже. Когда у человека нет ни нужды, ни болезни, ни нехватки, ни очереди – у него остаётся вопрос, которого раньше не было времени задать: зачем. Зачем вставать, зачем делать, зачем вообще. Субстрат не отвечал на этот вопрос. Злата публично сказала однажды: «Это не мой вопрос. Это ваш». Данила помнил эту фразу – она тогда показалась ему точной и немного жестокой.
Гиперборея жила медленно. Это было государство, у которого всё было решено на уровне выживания – и которое теперь разбиралось с тем, что выживание оказалось не финальной точкой, а только началом другого, более сложного вопроса. Политика здесь шла медленно. Парламентские заседания затягивались, потому что депутаты не торопились – незачем. Судебные дела рассматривались годами, потому что никто не умирал, дожидаясь решения. Революций не было – не потому что всё хорошо, а потому что революция требует отчаяния, а отчаяние требует нужды, которой не было.
Была другая болезнь. Тихая, без температуры: вопрос о деинтеграции.
Данила думал об этом, продолжая идти. Движение выросло за последний год – Кирилл рассказывал – у него в «Лихолесье» были целые клубы. Люди, которые хотят выйти. Не потому что им плохо – многие говорили именно это: неплохо, но просто важно знать, что мой ответ «нет» возможен. Что согласие имеет смысл только тогда, когда отказ тоже возможен. Данила понимал эту логику. Он сам был человеком, которого не спрашивали – и который потом годами жил с этим фактом, не разбираясь в нём.
Теперь разбирался. Тетради в сумке – он взял их с собой сегодня, забрав все из своей новой квартиры. Не зная зачем, просто не смог оставить.
Терраса перед большим зданием впереди была сделана из того же тёплого белого материала, что скамьи на Садовом. На террасе – несколько человек, негромкий разговор, кофе. Над входом не было вывески – вывески в Гиперборее почти исчезли, субстрат знал, что где, и подсказывал без надобности читать текст на фасаде. Данила знал это здание: здесь работал Андрей Фёдорович Кравцов – один из тех, кто управлял программой «Горыныч» и кто занимал сейчас высокий пост в конфедеративной структуре Гиперборей. Данила к нему не шёл. Просто проходил мимо и отметил: охрана у входа была, но незаметная – двое в штатском, субстрат у обоих плотный, военного типа.
Военный субстрат отличался от гражданского – Данила не мог объяснить это точно, но ощущал: другой ритм, более структурированный, как будто поверх обычного фонового гула был наложен ещё один слой, упорядоченный и настороженный. Семена в Гиперборее умели разное. Для большинства людей это были медицина, комфорт, субстрат. Для программы «Горыныч» – боевые платформы на астероидах, орбитальное присутствие, сдерживание.
Мир без войны – потому что война стала невозможной. Не потому что люди стали добрее: потому что Гиперборея имела в космосе то, что делало прямое военное противостояние с ней самоубийством для любого противника. Глобальный Юг это знал. Ничья земля это знала. Равновесие держалось не на договорах, а на этом знании – холодном, трезвом, без иллюзий.
Данила остановился у края террасы и посмотрел на небо. Ясное, синее, с тонкой белой полосой инверсионного следа – кто-то летел высоко, очень высоко, почти на границе атмосферы.
Гиперборея была красивой. Медленной. Сытой. И при этом она трещала изнутри – тихо, без обрушений, просто давление в точках, которые никто пока не умел правильно назвать. Данила думал: может быть, отец это видел. Может быть, именно поэтому ушёл – не от Златы, не от системы, а от этой тишины, в которой всё решено и непонятно, что дальше.
Или, может быть, просто устал быть частью уравнения, которое давно решилось без него.
Он взял тетради из сумки – просто подержал в руках, прямо здесь, на террасе. Тёмно-зелёные обложки. Пять тетрадей, две из которых уже читал, три – нет. Отец сидел в той квартире и писал свои слова в эти тетради. В это время Гиперборея строилась вокруг него – буквально, Семена работали по ночам, и город тихо становился другим. А он сидел за деревянным столом и писал от руки про то, что не знает, где кончается он сам.
Данила убрал тетради обратно.
На террасе рядом с ним оказался мальчик лет двенадцати – тот, наверное, выбежал из здания: быстро, целенаправленно, с тем видом, с которым куда-то бегут, когда жить интересно. Остановился у края террасы, посмотрел на небо, увидел инверсионный след, показал на него пальцем – никому не показал, просто показал, потому что хотелось. Потом побежал обратно.
Данила посмотрел ему вслед.
Вот это тоже была Гиперборея: мальчик, которому интересно жить. Который не знает «до». Для которого Семена – это просто как воздух или вода, не предмет разговора, не политика, не философия. Просто данность, в которой рождаются и в которой живут.
Данила подумал: что скажет этому мальчику движение за деинтеграцию лет через десять? Что он должен иметь право выбора, который для него не имеет смысла, потому что у него нет памяти о том, каково было без? Или что право выбора важно именно потому, что его нельзя объяснить через опыт, – оно важно как принцип, вне опыта?
Он не знал. Отец не знал. Злата не знала.
Может быть, мальчик будет знать – когда вырастет в мире, в котором этот вопрос будет не философским, а просто жизненным.
Данила спустился с террасы и пошёл дальше.
Садовое кольцо осталось позади. Теперь переулки стали уже – старый центр, который Семена трогали меньше всего, потому что здесь каждый камень имел историю и никто не давал команды историю менять. Данила любил это место именно за это: город здесь был тем, чем был всегда, – многослойным, неровным, с разными эпохами, которые стояли рядом и не объясняли друг другу, кто из них правее. Деревянный дом восемнадцатого века рядом со сталинской высоткой рядом с чем-то, что выросло из Семян прошлой ночью и выглядело так, будто так всегда и было.