Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни
Я не знаю, сколько времени провел там, завороженно глядя на нее. Минуты, часы – все потеряло значение. Маргарет словно стала частью леса. И вдруг я заметил движение – из глубины леса к ней начали выходить животные. С одной стороны осторожно приближались дикие кабаны, с другой – медленно и грациозно подошло семейство оленей. Я уже готов был схватить палку, закричать, броситься вперед, чтобы защитить ее – спасти от неминуемой опасности, однако застыл в изумлении, потому что увиденное перевернуло мое представление о реальности. Маргарет открыла глаза, ее лицо озарила счастливая улыбка.
– Вот вы где, – произнесла она ласково. – Я уже заждалась. Вы сегодня припозднились.
Ее голос был теплым, наполненным любовью и доверием, и животные слушали ее, как слушают собаки своего хозяина – внимательно, трепетно. Только это были не собаки, это были дикие звери, природа которых – бежать от человека или нападать на него, но они стояли и смотрели на Маргарет как на ту, кто была для них своей. Я пребывал в изумлении. То, что я видел, не поддавалось объяснению, не укладывалось в привычные законы мира.
Олень мягко подтолкнул к Маргарет носом своего маленького олененка. Я сразу заметил – у малыша была повреждена ножка. Он с опаской оглянулся на родителей, затем перевел настороженный взгляд на девушку, ласково протягивающую к нему руку. Она что-то нашептывала ему, тихо, едва слышно, словно ветерок колыхал травы. Олененок, поколебавшись, медленно приблизился.
Маргарет осторожно наложила мазь на раненую ножку, затем ловко закрепила легкую повязку. Малыш стоял спокойно, только внимательно вглядывался в ее лицо. Тем временем два диких кабана терпеливо ждали своей очереди. Без страха, без агрессии, как будто понимали, что здесь они в безопасности.
Маргарет, не прерывая движений, тихо напевала какую-то мелодию, переплетая ее с ласковым шепотом. Я не различал слов, но интонация была наполнена добротой и заботой. Она приласкала каждого из животных, нежно коснулась их шкурок. Затем угостила всех лакомствами. Животные принимали угощение спокойно и, словно поблагодарив, уходили обратно в лес. Их место тут же занимали другие. Олени, кабаны, лисы, мелкие зверьки… – это было похоже на бесконечную странную процессию, на древний забытый ритуал единства человека и природы. И я все так же стоял, не в силах поверить собственным глазам.
Я не мог понять, как такое вообще возможно – как дикие животные, по природе своей осторожные, могли прийти к человеку с таким доверием. Но я точно знал одно – я не хотел называть это колдовством. Нет, это было нечто прекрасное. Маргарет была похожа на ангела, на посланницу мира и исцеления. Она несла избавление от боли, от страха, от тяжести земной жизни.
И вдруг я почувствовал острый укол ревности. Она смотрела на них с такой любовью, с таким нежным вниманием, которых я не удостаивался… Она ждала их. Они были частью ее мира, ее интересов, ее жизни. А я?.. Я для нее был никем и ничем. Их присутствие радовало ее, а мое – приносило лишь досаду. В тот момент мне, как никогда прежде, захотелось заполучить ее взгляд, полный любви, тепла и доверия. Захотелось стать причиной ее счастливой улыбки и частью ее мира – так же, как были частью этого мира олени и дикие кабаны.
Я не знал, с чего начать, как подойти к ней. Одно я понимал совершенно ясно: нужна стратегия. Просто приблизиться нельзя. Если бы я появился внезапно, нарушил ее тишину, ее ритуал – она бы отвернулась или сбежала от меня навсегда, не одарила бы больше взглядом, даже возмущенным. Я чувствовал это инстинктивно. Маргарет была слишком дикой для обычных ухаживаний, слишком независимой, чтобы терпеть навязчивость.
После нескольких часов скрытого наблюдения я осторожно удалился из леса, не оставив после себя ни следа. И направился туда, где всегда легче думалось – к обрывистым берегам Северного моря. Там, на границе камня и воды, под тяжелым серым небом, я собирался обдумать план – план покорения неприступного сердца Маргарет Мак-Кензи.
Глава 7
Растапливая лед
Из дневника Дерека Драммона
18 февраля 1897 года
Маргарет стала моим наваждением. Она была загадкой, которую я жаждал разгадать, неодолимо притягивающей тайной. Каждый день я караулил ее. Там, в лесу, среди животных и трав, Маргарет была другой – искренней, чистой, как утренняя роса на вереске. Она не носила масок, не играла ролей. Она была собой, и это влекло меня сильнее, чем все придворные интриги и балы Эдинбурга и Лондона, вместе взятые.
Спустя неделю я понял: пришло время действовать. Однажды утром, когда Маргарет направлялась к лесу, я вышел ей навстречу – навстречу судьбе… Она остановилась, заметив меня. На мгновение в ее глазах мелькнула легкая, почти незаметная растерянность, но я увидел ее. Однако Маргарет быстро справилась с собой. Ее лицо стало непроницаемым, спокойным. Она кивнула мне в знак приветствия – коротко, почти официально – и, опустив взгляд, хотела было пройти мимо, но я не позволил ей уйти.
– Доброе утро, Маргарет, – сказал я, делая шаг вперед. – Мы очень давно не виделись. Ни на одном из семейных ужинов и обедов, когда я приходил к вам в гости, ты так и не появилась.
Я сделал короткую паузу и, глядя ей прямо в глаза, спросил:
– Тебе неприятно мое присутствие в вашем доме?
Маргарет, явно не ожидая такого вопроса, удивленно уставилась на меня. Привыкшая к тому, что ее избегают, – и сама избегавшая людей, – она, вероятно, редко слышала столь прямое обращение. Я застал ее врасплох. Она несколько раз быстро моргнула своими густыми, красивыми ресницами, словно пытаясь избавиться от растерянности. В ее глазах мелькнуло недоумение. А я не отводил взгляда. Я держал ее в поле зрения, ловя каждую реакцию, каждую перемену в лице. Наконец, Маргарет снова обрела привычный холодный, отчужденный вид. Лицо ее стало непроницаемым, голос – вежливо сдержанным.
– Дело не в вас, лорд Драммон, – произнесла она спокойно. – Просто я предпочитаю уединение общению с другими людьми.
Сказав это, она вновь попыталась пройти мимо. Но я не позволил себе сдаться. Я очень хорошо помню тот день, тот разговор и настойчивость, удивившую меня самого.
– Маргарет, пожалуйста, постой, – тихо произнес я.
Она замерла, но не повернулась.
– Я ни в коем случае не хочу тебя обидеть. И не хочу расстраивать. Я просто хотел сказать, что был бы очень рад, если бы мы смогли стать друзьями. Если бы ты позволила мне – когда-нибудь – обратиться к тебе за советом.
Маргарет стояла несколько секунд молча, потом медленно обернулась. В ее глазах уже не было удивления – только усталая отрешенность.
– Дерек… – произнесла она спокойно. – Я думаю, вам нужны другие друзья. Как, впрочем, и мне.
Она сделала короткую паузу, словно подбирая слова, и впервые с начала разговора в ее голосе прозвучала теплая, искренняя нотка.
– Мне очень жаль вашей тяжелой утраты, ваших родителей. У меня не было возможности выразить свои соболезнования. Примите их сейчас.
– Благодарю, – ответил я. – Действительно, время было непростое. Но… с каждым днем становится легче.
И в этот момент я почувствовал – в ее взгляде что-то мелькнуло. Сочувствие? Тонкая, почти незаметная трещина в ее броне! Я посчитал это спасительной соломинкой, протянутой мне судьбой, и решил продолжить разговор в этом направлении. Я начал рассказывать о сложностях, с которыми столкнулся, когда остался один на всем белом свете. О тяжести, свалившейся на мои плечи: об управлении замком, о производстве, о людях, за которых я теперь отвечал. Я говорил искренне, без напускной бравады, и заметил: в ее глазах появился сдержанный интерес. Она слушала меня внимательно. Больше, наверное, из вежливости, но все же слушала. Зерно общения я заронил – маленькое, но живое.
Я извинился за отнятое у нее время, сославшись на то, что мне было некому излить душу, и тогда она – впервые за все это время – тепло улыбнулась. Легким движением коснулась моего локтя и сказала:
– Дерек, вы очень сильный человек. Вы справитесь. А время – лучший доктор. Оно лечит лучше любых лекарств.
Я улыбнулся в ответ и произнес:
– Я слышал… вы тоже практикуете медицину. Возможно, у вас найдется лекарство и для меня.
Маргарет чуть склонила голову набок, губы ее тронула едва заметная улыбка:
– Что вы хотите вылечить?
Я посмотрел ей прямо в глаза.
– Душу.
– Простите, лорд Драммон. Я не в силах вам помочь.
С этими словами Маргарет быстро прошла мимо меня и исчезла в лесной чаще. Я остался стоять, чувствуя, как ее уход отзывается тяжестью в груди, но я не стал догонять ее. Я понял: ей нужно время.
Прошло несколько дней. Я терпеливо ждал – не преследовал ее, не искал встречи. Я не хотел быть навязчивым, не хотел порвать ту хрупкую нить, которая едва завязалась между нами. И вот в один из дней я снова увидел ее. Маргарет шла через вересковое поле – туда, где ее ждали друзья-животные. Я не окликнул ее, просто догнал и молча пошел рядом. Маргарет посмотрела на меня – вопросительно, удивленно, настороженно. Было в ее взгляде и что-то еще… Я ответил улыбкой и протянул небольшой букет полевых цветов – скромных, но ярких. Но вместо того, чтобы принять букет, Маргарет остановилась. На ее лице вспыхнула досада. Она обожгла меня гневным взглядом – таким злым, таким колким, что я невольно сделал полшага назад. Такой реакции я не ожидал. Игнорируя протянутые цветы, она отвернулась и пошла дальше быстрым, решительным шагом. Я бросился за ней.
– Маргарет, прости меня! – воскликнул я. – Я не хотел тебя обидеть.
Я догнал ее, зашагал рядом, чувствуя, как сердце колотится от страха – страха быть отверженным окончательно. Навсегда.
– Эти цветы… – начал я торопливо. – Я собрал их для тебя. Не как знак ухаживания, нет. В знак благодарности… за то, что ты тогда выслушала меня. За то, что после нашего разговора мне стало легче. Правда легче.
Я оправдывался, спотыкаясь на словах, чувствуя себя неуклюжим мальчишкой перед строгой наставницей. Очевидно, в отношениях с такой девушкой, как Маргарет, цветы были неудачной идеей.
Она остановилась. Медленно повернулась ко мне. В ее глазах по-прежнему был холод, но голос прозвучал спокойно, почти устало:
– Вам не за что меня благодарить, лорд Драммон. Я ничего для вас не сделала.
После этих слов Маргарет взглянула на меня так, что я застыл на месте. Ее взгляд был твердым, безмолвно приказывающим: «Дальше не иди». Я понял: еще один шаг – и я потеряю ее окончательно.
Впредь я действовал осторожнее. На протяжении всего лета раз в неделю незаметно, ненавязчиво появлялся то на тропах, по которым она ходила в лес, то на опушках, где собирались ее подопечные. Я искал любую возможность мельком увидеть ее, случайно встретиться взглядом, но все было тщетно. Маргарет оставалась непреклонной. Она не обращала на меня никакого внимания, будто я был пустым местом, призраком на фоне вереска.
Я знал ее распорядок – в какое время она выходила из замка, когда возвращалась домой – и искал поводы быть рядом. Но она не давала ни малейшего шанса. Тогда я попробовал другую тактику – стал изредка появляться в Касл Мэл в надежде встретить ее в окружении родных, в атмосфере, где, может быть, ей будет сложнее отвернуться. Но это оказалось ошибкой. Мак-Кензи приняли мое появление за возобновившийся интерес к Элеонор. Шепот за спиной, взгляды, полные надежды, намеки… И мне снова пришлось свести свои визиты к минимуму.
Август подходил к концу. А результат был равен нулю. Все мои усилия оказались бесполезными. И тогда я решился на последнее. Когда Маргарет пришла в лес к тому месту, где всегда ждала своих животных, она обнаружила меня. Я сидел на пледе в черно-серую клетку – цветов клана Драммонов. С закрытыми глазами. Не в ожидании оленей или кабанов, конечно. И был готов ко всему – к холодному взгляду, презрительному молчанию, к тому, что она отчитает меня, как мальчишку. Или просто пройдет мимо, даже не взглянув. Но Маргарет вдруг рассмеялась – ярким, звонким смехом. Таким неожиданным, что я вздрогнул, открывая глаза. Я никогда раньше не слышал, чтобы она смеялась. Никогда. Думаю, даже члены семьи Мак-Кензи не слыхали такого. Я рассмеялся тоже. Наверное, от облегчения, от радости, от того, что она не прогнала меня – ни из леса, ни из своей жизни. Мы смеялись долго. И в этом смехе было что-то освобождающее, что-то новое – теплое, живое.
Мне кажется, лед в ее сердце начал таять именно в тот самый момент. Как ни странно, для нас с ней все началось здесь, в лесу, и здесь же однажды должно было закончиться. Я тогда еще не знал этого… А все глупое мое упрямство! Я шел напролом навстречу своей роковой судьбе. Невидимые силы, похоже, пытались уберечь меня от отношений с Маргарет, но я не слушал. Я стремился туда, где мне суждено было потеряться навсегда…
Глава 8
Свет перед тьмой
Из дневника Дерека Драммона
19 февраля 1897 года
С того августовского дня многое изменилось, но не кардинально. Она позволила мне присутствовать в своей жизни. Не впустила, нет, но позволила идти рядом. Я мог провожать ее от замка до леса и от леса до замка. Мы беседовали – если это можно было назвать беседой: говорил в основном я, она слушала, иногда задавала вопросы, но о себе почти ничего не рассказывала.
Маргарет была молчалива. И ее молчание было не пустотой, а стеной – крепкой, высокой, неприступной. Мне казалось, что я хорошо знал женщин, что любую можно прочитать, предсказать, что жесты, взгляды и слова – это простая арифметика страсти и ожиданий. Я ошибался. Маргарет была иной. Прошло полгода с того момента, как я впервые начал наблюдать за ней. Полгода – и я все еще не мог разгадать ее. Не мог понять, что у нее в мыслях, что она чувствует, что скрывает за этой ровной, спокойной маской. Наверное, потому, что меня в ее мыслях просто не было. Но к концу осени я все же начал одерживать маленькие победы – одну за другой. Маргарет позволила мне не только сопровождать ее, но и пригласить на прогулку к берегу моря. Мы дважды устраивали пикники на опушке леса, пока погода благоволила. Теплые пледы, легкая еда, неспешные разговоры, которые текли как ручейки по оттаявшей земле. А к Рождеству случилось настоящее чудо. Маргарет начала иногда говорить. По-настоящему – не просто задавать вопросы, а делиться своими мыслями, своей точкой зрения. Тихо, сдержанно, порой даже с осторожностью, но все же она открывалась – день за днем, месяц за месяцем. Я работал над развитием наших отношений, учился быть иным с ней, растапливал лед в ее сердце. Действовал не ударом, не напором, а терпением. Тепло, доброжелательное молчание рядом, тихие честные слова делали свое дело. Однако это был не просто лед – я растапливал айсберг! И, сам того не ведая, все глубже и глубже погружался в ледяные воды ее судьбы.
Мне было нелегко. Постоянно нужно было быть начеку. Следить за каждым словом, за каждым движением. Одна неверная фраза – и все, что я строил месяцами, могло рассыпаться в прах. Но я упивался каждым новым достижением, каждым робким взглядом, коротким ответом, каждым днем, когда она позволяла мне быть рядом.
И в феврале я решился. Я попросил ее выйти за меня замуж. По правилам я должен был сперва обратиться к ее отцу – Каллуму Мак-Кензи, попросить ее руки официально, соблюдая все традиции. Но я знал Маргарет и понимал, что если не услышу ее ответа первым – не услышу его никогда. Поэтому я пошел к ней сам, без свидетелей. Просто я и она.
Как и следовало ожидать, она отказала мне – тихо, спокойно, без истерик и лишних слов. И снова замкнулась в себе, словно захлопнула передо мной тяжелую каменную дверь. Она не выходила из своей комнаты целую неделю, и каждый день этой недели давил на меня тяжестью несбывшейся надежды.
В своих чувствах я признался Маргарет еще в августе. И с тех пор вновь и вновь говорил о своей любви – смиренно, терпеливо, не требуя ответа. Она лишь молча выслушивала меня.
В начале марта я сидел на своем любимом валуне на берегу Северного моря. Огромный камень лежит на песчаном пляже многие века, обточенный ветрами и волнами. Идеальное место, чтобы наблюдать за морем. Я часто приходил сюда – побыть наедине с собой.
Погода в тот день была приятной: легкий ветер, серое небо, ленивый шелест волн. Предаваясь собственным мыслям, я вдруг увидел Маргарет. Вряд ли она пришла на пляж из-за меня, скорее всего, тоже искала уединения. А возможно, ее привели сюда воспоминания, ведь это место помнило нас – наши прогулки, наши разговоры, первые робкие шаги навстречу друг другу.
Я сидел не двигаясь, не звал ее, не мешал. Просто смотрел, как она идет навстречу ветру, тонкая и светлая на фоне серого моря. Увидев меня, Маргарет испугалась. Я заметил это сразу – паника, вспыхнувшая в ее глазах, мгновенный страх. Но прежде, чем он захлестнул ее окончательно, я успел увидеть другое – искру, крошечную, хрупкую, едва заметную искру радости. Она вспыхнула и тут же погасла, словно Маргарет подавила ее в себе. Но я видел ее! И это было неопровержимым доказательством того, что у Маргарет появились ко мне чувства, что я не был ей безразличен. Но она боялась их. Боялась себя…
И как только я осознал это – меня было уже не остановить. Я встал перед ней на колени – прямо там, на золотистом песке, под свинцовым небом Северного моря, и начал говорить. Я клялся ей в любви, в верности до гробовой доски, обещал море счастья, став ее опорой, защитой, ее кровом. Я говорил все, что только мог и что чувствовал сердцем. Я был честен. Не как лорд Драммон, а как человек, готовый стать ее судьбой навсегда.
Маргарет молчала, дрожа от ветра, а может быть, от внутренней бури, а потом кивнула. Слабо, почти незаметно, но кивнула. И я понял – она согласилась.
Вероятно, это был самый счастливый день в моей жизни. В тот миг, стоя перед ней на ветреном берегу, я верил, что наконец обрел все, что так долго искал. Так началось наше прекрасное время – время надежд и мечтаний, когда каждый день казался шагом к счастью.
Однако первые тени легли даже на эту светлую полосу. Не все приняли нашу помолвку с радостью. Когда Эндрюс и Элеонор узнали, что я попросил руки Маргарет, атмосфера вокруг нас изменилась. Редкие встречи, которые выпадали мне с Элеонор, стали пыткой. Она смотрела на меня так, будто я предал ее. Взгляд был полон такой ненависти, что мне становилось не по себе.
Эндрюс, надо отдать ему должное, вел себя уважительно. Но прежней дружбы между нами уже не было. Он стал холоднее, настороженнее. Однако, признаюсь, мне было все равно. Я был счастлив и думал только о Маргарет – о нашей предстоящей свадьбе, о том, что в конце лета она станет моей супругой. И в тот момент мне казалось, что ничто в мире не сможет разрушить это счастье.
Наша помолвка состоялась весной. Это был прекрасный день. Праздник устроили в Касл Мэл. Собралось множество гостей – родные, соседи, знакомые. Приехали гости из Эдинбурга и мои старые друзья из Лондона. Больше всего я рад был видеть Генри – моего дорогого друга, без которого, возможно, я никогда бы не рискнул сделать первый шаг навстречу бурной молодости.
Генри должен был жениться всего на месяц раньше меня – в июле. И я с радостью принял приглашение быть на его свадьбе. Но тогда… тогда я еще не знал, что в Лондон мне так и не суждено будет попасть.
Генри, приехав на мою помолвку, гостил в Касл Рэйвон две недели. Это было чудесное время – мы охотились в вересковых полях, беседовали допоздна у камина, согревая в руках старинные бокалы с янтарным виски.
Мне нужно было выговориться, рассказать ему все – о Маргарет, о своих мыслях, страхах, сомнениях. Я не мог поделиться этим ни с кем другим. И когда в один из таких вечеров я наконец открыл ему душу, Генри, выслушав меня с привычной невозмутимостью, рассмеялся.
– Друг мой, я нисколько не удивлен, что ты выбрал себе такую невесту. Ты ведь никогда не ищешь легких путей.
Генри… Как мне не хватает его сейчас! Как жаль, что нам уже никогда больше не суждено встретиться. Он оплакивал меня. Осенью он приехал в Касл Рэйвон, пытался найти меня. Организовал целый поисковой отряд, который прочесывал леса и поля. Блуждая по окрестностям, расспрашивал крестьян, говорил с Мак-Кензи. Он не мог поверить, не мог принять мысль, что его друг – лорд Дерек Драммон – исчез. Исчез навсегда.
Генри использовал любую возможность, проверял каждый слух, но не нашел ни малейшей зацепки. С тяжелым сердцем покинул он Касл Рэйвон, смирившись с утратой. Я видел его, я был рядом и столько раз в те дни хотел выйти из тени, показаться ему, поведать все, что случилось!.. Но как мог я рассказать ему страшную правду, от которой кровь будет стыть в жилах даже у самых смелых мужчин? Как можно наслаждаться жизнью, зная, что мир, в котором ты существуешь, лишь легкой завесой отделен от древней тьмы? Нет, я не мог лишить Генри покоя! Не мог погрузить его в ту бездну ужаса, где теперь сам обитал. Не этого я желал своему другу… Поэтому ни разу и не показался ему на глаза. Надеюсь, Генри счастлив в браке и в его жизни все сложилось наилучшим образом.
Но вернусь к нашей с Маргарет помолвке. Моя суженая была прекрасна, как никогда. Она всегда была красива, отличаясь той природной красотой, которая не нуждается в подчеркивании нарядами или украшениями, но в тот день… В тот день она просто блистала! Все недоверие, страх, всю тяжесть прошлого Маргарет сбросила с плеч и распахнула передо мной душу – открытую, чистую, готовую к новой жизни.
Я ждал ее у подножия центральной лестницы в Касл Мэл. И вот под руку с Каллумом Мак-Кензи она появилась в кремовом платье – почти свадебном – и стала медленно спускаться вниз. В тот момент мне казалось, что я никогда прежде не был так счастлив. В Эдинбурге и Лондоне я видел множество красивых женщин, но воспоминания о роскошных нарядах по последней моде, сверкающих бриллиантах, изысканных прическах, обворожительных улыбках мгновенно поблекли. Моя избранница сияла так, как ни одна из женщин, которых я знал. Ее красота была настоящей – не от драгоценностей или золотого шитья на платье, а от исходящего внутреннего света. Она была словно богиня красоты, и мои чувства достигли пика восхищения.
В зале Касл Мэл при свете множества свечей произошло нечто, что я не забуду никогда, – Маргарет впервые позволила мне поцеловать ее по-настоящему. И я, лорд Дерек Драммон, мужчина, искушенный в вопросах любви, волновался, как мальчишка.
Власть Маргарет надо мной была неописуемо сильна. Я сам не замечал, как эта девушка становилась центром моего мира, моей жизнью, моим дыханием. Конечно, слухи не заставили себя ждать. В округе после нашей помолвки начались пересуды – шептались на базарах, зубоскалили в трактирах, обсуждали новость у семейных очагов. Говорили, что ведьма из рода Мак-Кензи приворожила лорда Драммона, что он должен был жениться на ее кузине Элеонор, но вместо этого пал жертвой древнего колдовства. Вообще, чего только не говорили! Однако меня это тогда не волновало. Позже, после Ведьминой ночи, слухов было так много, что легенд хватит, пожалуй, не на одно столетие. Но об этом чуть позже…
После нашей помолвки я с головой ушел в заботы о доме – начал масштабное переустройство замка, и Касл Рэйвон стал оживать. Я затеял ремонт во всех спальнях – по последней моде, со свежими обивками и новой мебелью. Я готовил хозяйские покои к долгожданному событию, к новой жизни, которая казалась такой близкой, такой осязаемой. Все шло прекрасно – лучше и не придумаешь.
Приближалось лето, и вместе с ним – главный праздник наших краев – Праздник папоротника, или, как его еще называли, Ведьмина ночь. По преданию, ровно в полночь с 20 на 21 июня одним-единственным цветком зацветает папоротник – цветком силы и судьбы. Но зацветает не каждый куст папоротника. И найти тот самый – цветущий – дело почти невозможное. Каждый год в Ведьмину ночь десятки людей разбредаются по лесам, горам и берегам водоемов и с верой в чудо надеются обрести волшебную силу, удачу и власть, найдя и сорвав цветок, который распускается лишь на мгновение. Как правило, все они обречены на невезение, хотя я бы сказал – на счастье. На великое счастье! Только они этого не понимают…
Говорят еще, что тот, кто сорвет цветок папоротника, обретет связь с потусторонним миром или получит дар на несколько минут. Эти сказки передаются из поколения в поколение. Старики рассказывают их у очагов, матери шепчут детям перед сном. Но сколько бы я ни слушал эти истории, сколько бы ни расспрашивал старожилов – я ни разу не слышал, чтобы кто-то действительно видел цветущий папоротник. Ни один человек в наших краях. Ни один. Никогда. Как же им повезло…
Глава 9
Ведьмина ночь
Из дневника Дерека Драммона
20 февраля 1897 года
Настал долгожданный Праздник папоротника. Семья Мак-Кензи, как и все жители округи, с утра была в волнении – приготовления, шум, смех, угощения. Всем кланом мы отправились на большое поле за деревней, где уже выстроились ряды шатров, длинных деревянных столов и лавок, украшенных ветками вереска и папоротника.