Теорема близнецов

Пожалейкам нас ужасно жалко. Будто мы смертельно больные. Или калеки. Нет, у нас всякие попадаются. Только пожалейки сочувствуют всем. Так сильно и напоказ, что начинаешь ощущать себя дефективной. Пожалейки краснеют и бледнеют, если огрызнуться в ответ на их ахи и вздохи. По-моему, они считают себя мучениками. Или героями. Раз абсолютно добровольно пришли помогать резервным «бедным дитачкам». Эти обязательно угостят тебя парой пустеньких дорогих конфет, когда ты голодна и съела бы огромный бутерброд. Подарят бесполезную штуку вроде игрушки на батарейках (где, где, блин, брать потом новые, когда сядут?). На самом деле пожалейки добрые. Только не очень умные. Маленьким с ними даже хорошо. Это со старшими они плохо ладят. Ну серьёзно, вы бы стали водиться с тем, кто считает вас дном? И дико сочувствует по этому поводу? Большую часть времени пожалейки страдают. И потому, что видят, как нам «не очень». И потому, что мы не ценим их заботу.

Самыми опасными волонтёрами я считаю изменяторов. Их, конечно, быстро выгоняют, но нам их подвиги возвращаются ещё долго. Эти всегда горят. Видно, что своё «надопоменять» они думают совершенно искренне. И начинают убеждать всех. Нас, воспитателей, директора, разве что до кураторов не добираются (кто им, котикам тупым, контакты даст?). Дети не должны убирать во дворе и вскапывать огороды! Это принуждение! Дети, давайте протестовать! Детей нельзя сажать в изолятор! Рисуйте в изоляторе на стенах! Ну и другое, что надо поменять (они у разных изменяторов обычно не совпадают). Кто-нибудь из наших вёлся, начинал делать, как научил волонтёр, и случался дикий скандал. Волонтёр потом приходил к нам, белел, краснел, извинялся, говорил, что неправ. Потому что не хотел вылететь с учёбы или работы. А то пожалуются в охрану правопорядка, что портит государственное имущество, то есть нас, – и привет, проблемы! Иногда вместо него приходил директор и обещал, что всех нас выкинут из накопителя в трудовую колонию, если мы будем слушать всякий бред волонтёров. И после изменяторов нас гоняли вдвойне. Поэтому их все опасаются. И, кто поопытнее, стараются держаться от них подальше.

А ещё есть нормальные. Такие, как Ленка. Мало, но есть. Они не похожи друг на друга. Надо подумать: что у них общего? Пока не знаю. Мне чаще всего попадались книжники.

Ларочка была книжницей из моего первого накопителя. Из моего единственного накопителя, откуда я не пыталась сбежать. Отличного. Первого типа. До девяти лет я считала его домом. В каждый родительский день туда приезжали трое. Мужчина, женщина и девочка. Мои кураторы. Мама, папа, сестра. Тогда я ждала их. Смотрела в окно. Верила, что когда-нибудь заберут. Но книжница Ларочка сказала мне правду.

Плюсом Ларочки было то, что она не умела врать. Многие книжники притворяются. Хотят казаться хорошими. Ларочка же ляпала что думала. Мол, поскорее бы от нас смотаться на побережье. Там молодёжный форум с палатками, там кормят-поят и звёзды с концертами приезжают. Правда, нужен «общественно-полезный опыт». Ларочка решила: лучше возиться с резервными детьми, чем сортировать отходы или мыть полы в госпитале. Не такая грязная работа. Мы слушали об этом вместо сказок перед отбоем, в Ларочкины дежурства. Ставлю что угодно, сказок она просто не знала. Мне Ларочка не нравилась, но я любила её разглядывать. Она казалась красивой. Две русые косы едва не до колен, тонкая талия, подчёркнутая серой футболкой, голубые глазищи на пол-лица. Ларочка напоминала ведущую утренней телепередачи. Она, кажется, замечала, что я залипаю. Стою тихонько у окна и рассматриваю её издали, а если пытается подойти – убегаю. Она смущалась. Не умела возиться с маленькими вроде меня тогдашней. А к старшим её не подпускали. Сожрут же. Воспитатели не совсем идиоты, у них нюх на всяких Ларочек.

С этой-то книжницей Ларочкой я сцепилась в девять лет. После родительского дня. Я очень редко с кем-то ругалась или спорила. Любую ссору считала за событие. Так себе событие.

Вообще я, наверное, не люблю разговаривать. Слова – это мысли вслух. Только за мысли на тебя не накричат. И не засмеют. Чем меньше говоришь, тем реже тебя замечают. Я-то знала: лучше всего быть незаметной! Когда тебя не видят и не слышат, то не нагрузят лишней работой. Главное, не попасться на глаза взрослым. Иначе тебе сразу найдут чем заняться. А ещё если ты незаметная, то все считают, что ты ничего плохого не делаешь. Не нарушаешь правила. И тебя не оставляют без еды, не отправляют в изолятор, не ругают. Вообще никак не наказывают. И если кто-то вылезал в дырку в заборе и бегал вдоль автодороги или бродил по саду после отбоя, то это точно не ты! Даже если один в один похожа на нарушительницу. Незаметных не заставляют учиться, участвовать во всяких там соревнованиях, о которых пишут в новостях. Для отчётов их фотографируют и снимают на видео быстро. И ты не тратишь время на неинтересное. Как видите, это отлично – быть самой-самой незаметной! Разве сложно для этого молчать, притворяться глупой, прятаться от взрослых и совсем ни с кем не ссориться?

До девяти лет у меня получалось быть невидимкой. Воспитатели и волонтёры даже путали имя. Как тебя там, ну, мелкая? Лика? Вика? Лина? Лиза? Я откликалась на всё. Какая разница, как тебя зовут? Если зовут есть печенье или смотреть кино в общем зале, надо идти! А если чтобы шлёпнуть или обругать, то любое имя плохое. Наши называли меня Немой. Кличка не хуже других. И необидная. Куда лучше Свиньи или Вонючки. Молчишь всё время, немая, что ли? Кивок вместо ответа. А потом всё испортила книжница Ларочка. После того, что я наговорила ей, меня запомнили. Выяснилось: говорить Немая умеет. А вот следить за языком – нет.

Во время встреч с кураторами в комнате должен присутствовать наблюдатель. На всякий случай. Ходили слухи: один из старших мальчишек пытался напасть на своих кураторов. Мол, вы меня сюда запихнули, а теперь ездите в гости как хорошие. Он был из тех, кого долго держали в семье. Ну, так бывает. Оставляют резервного, чтобы сравнить с основным ребёнком. Мол, какой у нас лучше получился. Поспособнее и поперспективнее. Наблюдают. Выбирают. А другого потом отправляют в накопитель. Хватит, наигрались, ты хуже, шагай в резерв. Такие, пожившие в семье, обычно самые злые. Никому не верят. Вот и тот мальчишка спрятал гвоздь. Поцарапал куратора. Отца, кажется. Тот и отказался дальше заботиться. Девайте этого придурка куда хотите. На один спонсорский взнос меньше. Фигню нельзя допускать. Ввели наблюдателей.

Наблюдателем в день, когда я поняла, что меня не заберут в семью, была книжница Ларочка. В комнате для встреч она со сдержанной тоской смотрела, как я сижу с кураторами. Ждала, когда же это закончится.

Мои кураторы. Мама и папа. Я легко выучила эти слова. Но не поверила в них до конца. Воспитатели внушают изо дня в день: вы должны нравиться кураторам. Быть ласковыми. Улыбаться. Смеяться. Никаких слёз и жалоб. Показывать, что в восторге от их подарков. Даже самых глупых и бесполезных. Разрешать обнимать и целовать себя. К вам ездят, цените. Могли бы просто отчёты просматривать. Резервных детей вообще заводят потому, что должны. Это нормальный основной ребёнок у семьи – маленькая радость. А вы – долг. Вас бы не было, если бы не он. Так что будьте благодарны стране. И родителям за то, что они хорошие граждане. Вот и будьте сплошным счастьем на ножках. Радуйте их хоть чем-то. Иначе за вас откажутся платить. Долг и в трудовой колонии проживёт, а твои кураторы подарили тебе накопитель. Будь благодарна.

Мама и папа. Наверное, я всё же недостаточно хорошая для них. На вопросы отвечаю коротко, чтобы не ляпнуть лишнее. Вздрагиваю, если ко мне прикасаются. Не смеюсь и не хлопаю в ладоши при виде вафель. Я люблю пряники, а не вафли. Меня не спрашивали. Мне привозят то, что любят они. Ничего, угощу девчонок в спальне.

Мама, папа, почему я? Думаю об этом каждый вечер с тех пор, когда поняла, что хуже той, второй. Потому что в резерве я, а не она. Мы же близнецы, мы одинаковые! Почему я для вас плохая? Вы приезжаете даже не каждый родительский день. И привозите её. Она стоит в стороне. Смотрит на меня, как я – на книжницу Ларочку. Интересно. Но интересно издали.

– Ника, ты можешь посмотреть на сестру! Похожа на тебя, правда?

Я ненавижу её. Ненавижу. Улыбаюсь и ненавижу. Девочку, которая выглядит как я. Девочку, которая могла бы попросить: возьмите Лику к нам! Ну хоть на время. Но она молчит. И мои кураторы… Мама и папа… снова уезжают.

В день, когда всё меняется, мне девять лет. Встреча затянулась. Пора прощаться. Мама целует меня в щёку. От мамы пахнет мятой. Еле уловимый лекарственный дух идёт от кожи. В её присутствии меня часто подташнивает от мяты. И от странного ощущения: маме тоже плохо. Только бы не вырвало при ней, только не это! Папа стискивает мою ладонь. Неловко. Сильно и осторожно одновременно. Будто пальцы переломать боится. Его длинный волнистый хвост – чуть короче Ларочкиных кос – перекинут на грудь. Волосы слегка растрёпаны. Мне хочется дёрнуть папу за хвост, как иногда дёргают меня мальчишки. Но страшно, и я нарочно прячу после рукопожатия за спину руки. Чтобы не прикасаться к чужим волосам. Папа морщит лоб. Наверное, обижается. Ника сидит на подоконнике. Ко мне затылком. Теребит карман серой блестящей ветровки. Кажется, ей плевать, что пора прощаться. Когда они уходят, книжница Ларочка с облегчением высовывается из дальнего угла.

– Лена… Ой, Лика… Лика, пора в спальню!

Я смотрю в окно. Трое идут вместе к синей маленькой машине-капсуле. Кураторы… папа и мама… держат Нику за руки. Она смеётся, упирается. Скребёт подошвами по траве. Не ходить по газону. Строжайше запрещено. Нотация. Лишний час мыть полы. А кураторам можно.

Я торможу. Задерживаю Ларочку. Она морщит лоб. Она может толкнуть. Уволочь за руку. Прикрикнуть. Ускорить шлепком. Но Ларочка – просто книжница. Так-то она незлая. И сейчас мнётся. Думает, как выжить меня из комнаты для встреч.

– Ты чего ждёшь? – спрашивает она.

В голосе легко угадать: «Шла бы ты отсюда, мелкая».

Я пожимаю плечами. Отвечать не хочется. Ларочка вздыхает и выдаёт выразительно:

– Ты это… меньше наблюдай за ними. Чтобы не привязаться. Проще будет отвыкать.

– А надо отвыкать? Почему?

Я не понимаю Ларочку. И честно уточняю.

– Ну… Не всегда же они будут к тебе ездить. Девочке ты вот не нравишься… А потом ещё и подрастёшь…

Я смотрю на Ларочку. И не верю, что она говорит правду. Меня бросят? Совсем бросят? Даже в родительские дни бросят? И я кричу на неё почему-то:

– Ты врёшь! Врёшь! Ты сама никому не нравишься! Ты дура! Основная, но дура!

Ларочка даже не пытается меня остановить. Моргает, испуганно жмётся к стене. А я кричу, что она врёт, снова и снова. Отлично понимая, что на взрослых не повышают голос. И не говорят им «ты». И продолжаю кричать тогда, когда на шум в комнату входит воспитательница…

В изоляторе спокойно и пусто. В другое время мне могло бы там понравиться. Сиди себе на матрасе, на полу – больше ничего в комнате нет. Придумывай что хочешь. Смысл наказания в том, что ты тут одна. Вроде это должно огорчать. Но я люблю бывать одна. Люблю, когда меня не достают. Только сейчас я лежу на этом дурацком матрасе клубочком. И понимаю, что Ларочка говорила правду. Потому что я слышала много раз: однажды к тебе перестанут ездить. Когда сидишь незаметно в своём углу, часто невольно подслушиваешь чужие разговоры.

Девочке ты вот не нравишься…

Она, только она виновата! Ни-ка. Ни-и-ика! Ненавижу её! Не. На. Ви. Жу!!!

И тогда, на потёртом полосатом матрасе, в аккуратной пустой комнате с чисто выбеленными стенами, я впервые придумываю свою цель. Похожую на сказку из библиотечных книг. То, ради чего стоит терпеть и ждать, когда меня бросят.

Я хочу пожить её жизнью. Ники, которая почему-то лучше меня. Мы же одинаковые. Совсем одинаковые. Я заменю её. Не знаю как. Притворюсь ею. Заменю. Главное, поймать шанс. И, когда меня через час выпускают и заставляют извиниться перед книжницей Ларочкой, я улыбаюсь. Спокойно и безразлично прошу прощения, глядя в её подбородок. Я верю, что всё правильно придумала.

Через неделю меня впервые переводят в другой накопитель. Уже второго вида. Наверное, кураторы хотят сэкономить. И с тех пор они больше не приезжают ко мне, те трое. Мама. Папа. Ника. Сколько я их ни жду. Ни в один из пяти следующих накопителей не приезжают. Даже когда я заболеваю воспалением лёгких. Неудачно бежала по зиме из пятого накопителя. Без тёплой одежды. Впрочем, я хочу забыть все мои неудачные побеги. Важно лишь, куда я иду сейчас. В столицу, в далёкий город Новосветьевск. Город из учебников географии. Центр лёгкой промышленности, порт, пересечение торговых путей. Шестьдесят пятая страница, седьмой параграф. Точка на потёртой клеёнчатой карте в классе. Место, где живёт моя основная, правильная сестра, которую я хочу заменить.

Шарик катается между пальцев. Шарик-шарик, дай удачи! Дай мне сил добраться до цели. Никто не огорчится, если я исчезну. Я резервная. Никому не нужная. Так казалось раньше. Но теперь надо продержаться хотя бы ради Ленки. Ленка в меня верит. Это она подарила тебя. Она не пожалейка, не изменятор, не книжница. Ленка нор-маль-ная! Ленку надо было называть Еленой Владимировной. Но между собой мы клеим волонтёрам клички или сокращаем полные имена до обычных. Так что Ленка. Не пренебрежительно Леночка. А как подружку.

Я помню, как она вечерами садится у нас в спальне на тумбочку. Подол длинной юбки достаёт до пола. Ленка перебирает пальцами струны гитары и поёт совсем тихо, чуть громче музыки. Какие-то старые песни о путешествиях на парусных кораблях по океану, кладах у стен городов из белого камня, влюблённых птицах. Песни Ленки пахнут костром и отражаются клубящимися тенями в оконном стекле. Днём Ленка выводит нас на работу в теплицы или в огород и молча помогает полоть сорняки, доделывая дневную норму за тех, кто слабее. Во время обеда она не хитрит с супом, экономя для любимчиков, и раздаёт всем одинаковые порции. Ленка не ссорится с воспитателями, но, если кому-то из наших несправедливо досталось, приходит и садится рядом, даёт выговориться.

Ленка провалила экзамены в педагогический.

– Баллов не хватило. В следующем году попробую, – объясняет она, сидя между грядок.