Ковен озера Шамплейн. Трилогия

– Еще салата, Одри? – любезно предложил он, и я закивала головой, охотно доедая предыдущую порцию, пускай тишина за столом и не располагала к аппетиту. – А ты почему не ешь, Коул?

Коул отодвинул от себя тарелку, довольствуясь чаем. От одного лишь запаха утки его передергивало, и я посочувствовала его горю.

– Я отравился утром, – рассказал Коул, морщась. – Не уверен, что вообще захочу есть в ближайшие десять лет.

На лице Гидеона пролегла глубокая тень, и он странно посмотрел на меня. Я невинно улыбнулась, пожав плечами, и положила себе еще початок отварной кукурузы, сдобренный солью.

– Вы останетесь? – спросил Гидеон. – До понедельника.

– Нет, мы едем в отцовский коттедж, – сказал Коул, поглаживая холку Штруделя, свернувшегося у него на коленях. – Отдохнем пару дней и вернемся в Бёрлингтон. Может, во вторник, если Сэм согласится махнуться сменами…

– А почему не провести уикенд здесь? Второй этаж в вашем распоряжении. Мне на работу к девяти, так что дом пустует сутками и… Эй, помнишь, как я учил тебя верховой езде? – заулыбался Гидеон ностальгически. – Мы могли бы прокатиться завтра. Давно никто не седлал Меркурио…

– Кстати, о втором этаже! – встрял Коул, будто это было единственное, что он услышал. – Перетащу-ка я туда наши вещи. Спасибо за ужин, все было потрясающе, Гидеон.

Тот даже не успел предложить чаю с вишневым пирогом, как Коул уже поставил свою тарелку в раковину и скрылся в коридоре.

Гидеон тяжко вздохнул, и мне вдруг стало его жалко. Проводив Коула тоскливым взглядом, он налил себе еще глинтвейна и залпом осушил глиняную кружку. Мне не следовало лезть в их братские отношения, но кое-что в родственных связях я все же смыслила (как бы оптимистично это ни звучало из уст той, чей близнец оказался убийцей). Гидеон выглядел как самый любящий брат на свете, а Коул – как самый ершистый и отстраненный. Типичная градация между «старшим» и «младшим», которая проходит сама по себе с возрастом, но… Это правило явно не сработало в семье Гастингс. У них вообще никакие правила не работали.

– Давай я помою посуду, – вежливо предложила я, вставая из-за стола и направляясь к пирамидке из грязных тарелок.

– Не стоит, – сказал Гидеон, отодвигая стул и вешая полотенце на крючок. – Ты здесь гостья, пускай и незваная. Да, порой я бываю чересчур резок… Просто не ожидал, что Коул приведет к нам в дом постороннего человека. Впрочем, это слишком громко сказано, ведь по факту винить его не в чем – человека он с собой и не приводил.

Моя рука уже сжала моющую губку, когда грубый рывок отшвырнул меня к шкафу. Звон тарелок заглушил шум воды. Пар клубился над перевернутыми стаканами, оставшимися лежать на дне раковины. Я же оказалась прижата к стене, испуганно царапая пальцы Гидеона, сомкнутые вокруг моей шеи. Они вот-вот могли соединиться, переломив ее пополам.

– Больше, чем незваных гостей, я ненавижу разве что ведьм, – прошипел он мне в лицо. – И уж точно я выхожу из себя, когда одна из ведьм манипулирует моим младшим братом!

То, что в руках Гидеона я до этого принимала за десертную ложку, вдруг оказалось разделочным ножом, наточенным и отшлифованным до слепящего блеска. Нож прижался к моему горлу. Острие показательно прошлось по гортани и остановилась у сонной артерии. Я бы вздрогнула, если бы не боялась даже сглотнуть: при малейшем движении нож мог вонзиться в меня.

– Зачем ты здесь? – спросил Гидеон тихо, и зеленые глаза, прежде напоминающие мне о весенних полях из розмарина и мяты, потемнели. – Как долго ты используешь Коула? Что тебе понадобилось от него, ведьма?!

Нож болезненно надавил, но отстранился, чтобы я смогла ответить. Застигнутая врасплох и оцепеневшая, я лишь задушенно промычала:

– Он мой друг.

– Друг? – Гидеон разразился нервным смехом и, стиснув зубы, снова приставил острие ножа к прежнему месту – артерия пульсировала в такт моему бешено колотящемуся сердцу. – У Коула нет друзей! Ведьма, пользующаяся доверчивостью моего ничего не подозревающего брата, тем более не имеет права называть себя его другом. Ты должна понять, – он глубоко вздохнул и, вернув себе самообладание, заговорил медленнее: – Мы двое – все, что у нас есть. Коул – самое важное в моей жизни, и я не намерен терять его только из-за того, что какой-то одинокой ведьмочке захотелось поиграться со смертным, напоив его приворотным зельем. Не думай, что я не заметил! Он ничего не ест. Как давно ты поишь его этой дрянью?!

Объяснять, что в голодовке Коула виновата отнюдь не передозировка зельем, а просроченный сэндвич, было невозможно. Я пялилась на Гидеона, пытаясь поверить, что уникальный дар Коула был вовсе не уникален: все это время Гидеон знал, кто я такая.

– Оставь моего брата в покое, Одри! – прошептал он. – У тебя всего один шанс. Ты сию же минуту поднимешься наверх, заберешь свой рюкзак и, ничего не объясняя, уедешь отсюда к чертям собачьим. Ты больше никогда не появишься в жизни Коула. Мы поняли друг друга?

– Лично я понял тебя предельно ясно, братец.

Я бы поперхнулась, если бы не помнила о лезвии ножа под горлом. Гидеон повернулся, и я взглядом последовала за ним: Коул стоял в дверях. Смерив ледяным взглядом кухонное оружие брата, мешающее мне двигаться, он спокойно приказал:

– Положи на стол.

Гидеон поджал губы, но подчинился: рука с ножом опустилась, и меня накрыло ватной волной облегчения. Кинув нож на грязную разделочную доску, он отошел от меня и недовольно посмотрел на Коула.

– Так ты знаешь, – понял он, и Коул кивнул.

– Я знаю больше, чем ты думаешь. Может быть, знаю даже больше тебя самого.

– Ох, ну это ты уже перегнул палку. Знать, что твоя новая подружка ведьма, – не то же самое, что…

– Я знаю о ковенах, культах, мессах, демонах, – перебил его Коул, закатив глаза, и их перебранка вдруг напомнила мне спор двух школьников, меряющихся оценками по алгебре. – О ритуалах, заклятиях, проклятых – волках и бессмертных. Я даже подозреваю о существовании фейри…

Гидеон хмыкнул, и я была готова поспорить, что он пытался скрыть изумление и даже кое-что больше… Разочарование.

– Откуда?.. Ты ведь говорил, что работаешь детективом, – процедил Гидеон, и в его голосе назревала целая буря, которую он едва сдерживал, стискивая кулаки до белых костяшек.

– Так и есть.

– Да ну?! Ты должен был просто заполнять кипы отчетов и защищать людей! – не выдержал Гидеон, взорвавшись криком. – А чем же ты занимаешься на самом деле?!

– Я и защищаю их! – воскликнул Коул в ответ. – От всего! Не только от отморозка с перочинным ножиком в подворотне, но и от того, что живет в тени.

– Ты должен был…

– Не смей говорить мне, что я должен! – рявкнул Коул, и даже я, все еще немая и парализованная, дернулась одновременно с Гидеоном от его неистовой ярости. – Если я могу кому-то помочь – я помогаю. Это и значит защищать! Я не виноват, раз вижу то, чего другие не видят, и поэтому могу предотвратить то, что никогда в жизни не предотвратит кто-то другой. Вижу не педофила, а низшего инкуба, крадущегося за ребенком… Вижу, что прячется в окне дома пожилого сантехника, который должен умереть сразу же, как пересечет порог собственного дома. Я вижу! – Коул почти ударил себя по груди, и я увидела, какими завораживающими могут быть его тигриные глаза, когда блестят от слез. – И ты их тоже видишь! Теперь я знаю. Почему ты врал мне, Гидеон?!

Гидеон задохнулся от горечи, заполнившей рот вместо слюны и слов, и пристыженно опустил глаза. Коул почти плакал, стоя напротив, а я смогла лишь запрятаться в угол кухни и вытянуть руки по швам, хотя они и тянулись к его кудрявым волосам в утешительном жесте. Я не имела никакого отношения к этой семье. Поэтому все, на что имела право сейчас, – молчаливо наблюдать, пока Коул кричал, не успокаиваясь:

– Столько лет… Столько лет мы врали друг другу! Зачем? Почему? Смотри мне в глаза, Гидеон!

– Я заботился о тебе, – прошептал он спокойно, хотя дрожь и сотрясала его спину. – Я хотел, чтобы ты жил нормальной жизнью.

– Нормальной жизнью?! Да я же аутист! Я априори не способен вести нормальную жизнь! Представь, если бы у меня не было нашего дара, благодаря которому я сумел найти свое место в жизни… Как много ты знаешь подобных мне, кто пригодился современному обществу? Таких, кто тоже болен…

– Не говори так…

– Синдром Аспергера – это болезнь, Гидеон. Признай ты уже, наконец, что мы с тобой непохожи!

– Ты не болен! – закричал Гидеон, не стерпев давления Коула, и голос его сорвался. Карие глаза широко распахнулись в смятении от услышанного: – Нет у тебя никакого Аспергера! Ты охотник. То, что ты считаешь аутизмом, – это инстинкт!

Тишиной, что повисла на кухне, можно было заколачивать гвозди. Тяжелая, душная, она придавила меня, и я осела на край стола, переводя дыхание, потому что услышанное ударило под дых не только Коулу. Ведьма никогда не должна слышать такие слова, а если она их вдруг слышит, должна бежать со всех ног, не оглядываясь.

– Сколько у меня ресниц? – вдруг спросил Гидеон серьезно, и Коул выпалил быстрее, чем я успела посмотреть на его веки:

– Двести три.

Гидеон удовлетворенно кивнул.

– А у тебя двести девятнадцать.

– К чему ты это вообще? – едва слышно сказал Коул, охрипнув.

– Мы охотники на ведьм, – повторил Гидеон вкрадчивым тоном, скрестив руки на груди, будто пытаясь свернуться в кокон. – То, что ты считаешь симптомами болезни, является залогом для выживания каждого охотника. Сводящая с ума внимательность, скрупулезность, эйдетизм, зациклинность на деле – это твоя гарантия на охоте, что ты сумеешь отличить мишень от жертвы и не будешь застигнут врасплох. Чувствительность к шуму и прикосновениям, ярко выраженное собственничество к вещам – это тоже рефлексы. Элементарный инстинкт самосохранения от нечисти.

– Он мешает жить, – попытался оспорить Коул.

– Нет, он помогает охотникам не вымереть.

– Выходит, все это время я был… нормальным? – ошарашенно уточнил Коул, и Гидеон замялся.

– Почти. Твой инстинкт гипертрофирован, он не должен был развиться до таких масштабов, чтобы заставлять тебя бояться всего вокруг. Думаю, это следствие, что ты рос в незнании о своем предназначении… Ты пугался, когда не понимал, что видел под масками людей, и спешил закрыться от видения. Не тренировался, как я, поэтому выработал… механизмы самозащиты. Даже эти «ритуалы» с почесыванием или зеркалом служат в качестве сдерживающего барьера – притупляют жажду охоты. Все, что происходит с тобой сейчас, сугубо моя вина, Коул. Прости.

Трясущимися руками Коул начал рыться в карманах и, выудив на свет бронзовое зеркальце, открыл его, уставившись на свое отражение. Не знаю, что именно он силился разглядеть в нем, но с каждой секундой кожа его становилась белее, а глаза – темнее, выделяясь на ее фоне.

– Мне его мама подарила, – прошептал он едва слышно. – На тот самый день рождения. Думал, оно волшебное, раз в нем я вижу правду…

– Оно не показывает правду. Оно только фокусирует твое внимание на нужных вещах. В детстве ты обходился и без него, просто ты не помнишь. Коул… – Гидеон передохнул и начал с новым запалом: – Я считал, что если мы с бабушкой постараемся воспитать тебя обычным, то ты обычным и вырастешь. Я хотел, чтобы ты жил в безопасности, надеялся, что жажда охоты в тебе атрофируется, как бесполезный орган, перестанет напоминать о зове… Я еще никогда в жизни так не ошибался.

– Я два года проучился в учреждении для детей с задержкой развития, – выдавил Коул и обрушился на стул, отчего тот едва не опрокинулся назад. – Да я даже на службу в полицию смог поступить только потому, что ты продал фамильный особняк и купил для меня чистое дело!

– Прости… – вновь сказал Гидеон, жмурясь, и наверняка повторил бы это еще сотню раз, если бы только Коулу было какое-то дело до его раскаяния. Вместо этого тот начал сыпать все новыми и новыми вопросами:

– Почему мы родились такими?

– Это наследственное. Ты, я, наши родители и их родители – все мы потомки последователей святой инквизиции. Тамплиеры, Салем, Огненная палата – деяния наших предков. Это почти ремесло, передаваемое из поколения в поколение. Мы тоже должны были убивать таких, как она, – Гидеон кивнул на меня, и я зябко поежилась. – Орден бы обучил нас.

– Орден?

– Сейчас такие сборища принято называть сектами. Наши родители познакомились там.

– Хочешь сказать, наша мама убивала людей? Да она даже муху прибить жалела! Я помню…

– Увы, но ты был слишком мал, чтобы запомнить родителей. А Орден они покинули еще за год до моего рождения.

– Почему?

Гидеон на миг замолчал, собираясь с мыслями.

– Со временем охотники все больше скатывались в недра религиозного фанатизма и беспочвенной паранойи. В двадцать первом веке вешать и сжигать ведьм больше неактуально – стали актуальны сами ведьмы. Сериалы, кино, книги… Колдовства перестали бояться, а колдовство опасно лишь тогда, когда кто-то его боится, ведь в таком случае приходится защищаться. Настало мирное время. Орден изжил себя. Охота больше не несет смысла, и теперь охотятся либо спятившие, либо… те, кто хочет им помешать. Некоторые охотники нынче охотятся на других охотников.

– Что это значит? – сглотнул Коул. – Охотиться на охотников? Для чего?

Гидеон сделал круг вокруг стола, и я осторожно отодвинулась подальше с его пути, ненавязчиво сместившись поближе к двери.

– Это затронуло лишь последнее поколение, когда охотники поняли, что воюют в войне, которая давно кончилась. Посвятив борьбе всю жизнь, трудно податься куда-то еще… Ты не нужен нигде, кроме как на войне. Однако защитники всегда будут нужны самим ведьмам.

– Охотники теперь защищают ведьм, которых раньше гнали, как скот на убой? – фыркнул Коул.

– Не все, но многие. Чаще те, кто происходит из охотников, но никогда не бывал в Ордене, как мы с тобой. Зов крови, как и аутизм, тоже лишает тебя большинства социальных перспектив, пускай ты никогда не брал в руки оружие. Охота… Она в нашей природе. Такие чаще всего находят себя в армии, на флоте, в пожарных подразделениях… Или в полиции, – Гидеон почти улыбнулся бледному Коулу. – Или в качестве защитника ковена, если принести одной из ведьм клятву верности. Таких зовут атташе. Атташе значит «привязанный».

В груди у меня защемило. Я незаметно сползла вниз по кухонной стенке.

Нимуэ. Пикник семейства охотников на берегу Шамплейн. Одолжение моей матери, спасшей их обожаемое дитя. Ведьмы помогают смертным, но даже моя мать ничего не делала безвозмездно. И, в подтверждение моей ужасной догадки, из уст Гидеона вырвалось:

– Родители были атташе Верховной ведьмы Виктории из ковена Шамплейн. Клятва была даром в благодарность за твою жизнь. Ты ведь не помнишь, почему именно боишься плавать?

Коул бросил на меня беглый взгляд. Практически тот же самый вопрос, что я задала ему неделю назад в спальне после просмотра мультфильма. «Как давно ты плавал в озере?» Я с трудом удержалась, чтобы не кинуться к нему объяснять, что я и понятия не имела о его родителях, а если бы знала, то не посмела бы подойти к нему и на милю. Ведь все атташе – это орудия, как бы мама ни убеждала в обратном и ковен, и саму себя. Все атташе рано или поздно умирают за своих ведьм.

– Они погибли через год службы, – все бил и бил по моим незримым болевым точкам Гидеон. – Их смерть была издержкой многовековой вражды ковена Шамплейн с ковеном Шепота… Такое случается. Для ведьм люди – всего лишь пешки. Потому я и держусь подальше от всего этого. Не просто так, Коул, и уж точно не просто так я хотел, чтобы от этого подальше держался и ты. Наши родители…

Примечания