Некроманты и все-все-все

Часть 1. Знакомство

– Маньяк, – пробормотала Елена, когда в белой мути тумана вырисовался силуэт.

Потом подумала, что по такой погоде только маньякам и бродить. Хотя она и сама-то недалеко ушла.

Можно было бы остаться на кафедре, соврав поутру, что снова заработалась. И ей бы поверили. Ну или хотя бы сделали вид, что верят. Или напроситься к Катюхе. Она бы не отказала, даже обрадовалась бы. На радостях достала бы бутылку своей фирменной настойки, и вечер прошел бы вполне себе мирно под рюмочку и Катюхины напрочь непрофессиональные жалобы на личную жизнь, которая в отличие от паззлов никак не складывалась. А потом и Елена поддержала бы беседу…

Но нет же, поперлась.

На последнюю электричку. А потом через лес. В оправдание свое можно было бы сказать, что в городе тумана не было, да и в целом погода стояла вполне себе вменяемая. Лес был знаком, дорога – хожена и перехожена.

А маньяк… маньяки, если подумать, дело житейское.

Туман стал гуще, а силуэт – крупнее. И выше.

Елена покрепче перехватила сумочку, пытаясь понять, что в ней есть такого, чем можно бы от маньяка отбиться. Косметичка? Конспекты лекций? Личный журнал посещений с отработками? Альбомы? Четвертушка хлеба «Бородинского»?

Или вот «Шпроты в масле». Консервы были увесистыми, можно в голову кинуть, а потом еще и хлебом сверху… Вдруг голодный? Он на шпроты с хлебом отвлечется, а Елена сбежит. Правда, сколь ни парадоксально, консервы было жаль. Она сама с обеда не жрамши, если так-то.

Меж тем силуэт окончательно приблизился и возопил тонким срывающимся голосом:

– Елена Петровна! Я точно все знаю!

Чтоб тебя. Елена даже выдох сдержала.

– Лялечкин! – Вопль ее, полный возмущения, мог бы распугать всех окрестных маньяков. – Что ты тут делаешь?

– Ну… – выступивший из тумана Лялечкин сгорбился, – за вами иду!

– И давно?

Она огляделась. Станция осталась далеко позади, как и лес. Впереди сквозь пелену тумана просвечивали редкие огоньки, стало быть, до садового товарищества и дома рукой подать.

– Давно, – признался Лялечкин. – Я просто хотел поговорить… о пересдаче. И ждал. А вы вышли и так быстро… – Ну да, на кафедре опять задержали, и Елена опасалась, что не успеет на электричку. – И я хотел… хотел…

– Но перехотел.

– А потом вы на электричку.

– И ты?

– И я… А вы тут тоже живете, да? Давайте я сумку понесу!

– Лялечкин!

– Да я ж так, без дурных мыслей.

Не хватало еще, чтоб с мыслями. Хотя… Елена поглядела на растрепанного Лялечкина, переминавшегося с ноги на ногу, и подумала, что из него как раз неплохой маньяк выйдет. А что? Вид наивный. Волосы светлые пухом одуванчиковым, глаза голубые огромные, смотрит с тоской… как такого заподозришь?

Классический маньяк.

– Назад-то как поедешь?

Сумку Елена не отдала. Маньяк или нет, но долгов за Лялечкиным за две недели практики набралось изрядно. С него станется ускакать в туман с заветной тетрадью, в которой эти самые долги отмечены. За двадцать пять лет педагогического стажа Елена четко усвоила, что доверять студентам нельзя. Они, если так-то, порой страшнее всяких маньяков. Да и встречаются последние куда реже завзятых должников.

– Никак. – Лялечкин выдал виноватую улыбку. – Я живу тут… недалеко…

– Неужели? Ты ж в общаге был?

– Был, – плечи Лялечкина поникли, – но там… атмосфера нетворческая.

– В смысле?

– Ну… у меня характера нет, – он слегка замялся и поник, – и вообще…

– А тут у тебя характер появляется?

– Тут дядя! Приехать должен… был… – Оглядевшись по сторонам, Лялечкин добавил с уверенностью: – И приехал!

– Откуда?

– Из Караганды…

– Далеко, – прикинула Елена и сумку перехватила.

Сразу вспомнилось, что у нее с собой лабораторные тетради третьей группы, листочки с самостоятельной первокурсников и их же альбомы. И если отбиваться, надо было в целом сумкой. А она…

– Давайте понесу, она ж тяжелая. – Лялечкин протянул руку. – Меня попросили дяде помогать…

– В чем?

– Во всем… – Он тяжко вздохнул.

Дорога, спускавшаяся за лесом, теперь поднималась, идти было тяжеловато, и Елена, подумав, сумку все же отдала.

Если бы не альбомы… Вот какого их потащила? Проверила бы на кафедре завтра. Это все Мизигин со своими претензиями нервы вытрепал, вот она и сунула все разом, не разбираясь. А завтра назад волочь…

– Что-то ты не рад, – заметила Елена, пытаясь отвлечься от мыслей от Мизигине, который определенно задался целью Елену с кафедры выжить. Именно поэтому и всучил ей летнюю практику, да еще с группами по обмену, чтоб их всех… И Мизигина в первую очередь.

– Рад, но… Понимаете, у дяди характер очень сложный, – признался Лялечкин.

И собирался добавить еще что-то, но тут белесая стена тумана пришла в движение, а откуда-то со стороны леса раздался утробный вой, полный тоски и какой-то невыразимой душевной муки. Елена даже заморгала, потому что тоска оказалась заразною, а может, просто день такой… и в целом-то жизнь. И мысли пошли о никчемности этой жизни, и она остановилась, пораженная откровением: если так, то… зачем?

– Елена Петровна! – Очнулась она оттого, что кто-то дернул за руку. – Елена Петровна…

Лялечкин. Вот же… даже пострадать толком не дадут.

Вой стих, туман рассеялся, а Елена Петровна обнаружила себя стоящей у ворот. Как?

– Спасибо. – Она забрала у Лялечкина ношу.

Сейчас почему-то как никогда хотелось, чтобы он утащил эту сумку с тетрадью должников, альбомами и лабораторными, после которых заветный список пополнится, а Мизигин снова заговорит о профессиональной некомпетентности…

В голове шумело. Но было… плевать.

Пожалуй.

– Вам чаю надо сладкого выпить. И вы же закроетесь, да? И в лес не пойдете? Ночью-то зачем? А завтра вы к первой паре? И мне тоже. Я зайду. Провожу… – Лялечкин суетился, и это тоже было странно.

– Зачем?

– Мало ли… Вдруг маньяк какой.

Действительно.

Магистр некромантии Елизар Добрынинов стоял, опираясь на слегка покосившийся забор, и думал, как вышло, что он оказался в этой дыре.

Студенты. Он всегда знал, что от студентов одни проблемы. И что созданы они исключительно с одной целью – отравлять его, Елизара, жизнь.

Как можно было?!

Простейшая лабораторная. Пятый курс. Почти выпускники, а они… Мало того, что упустили хлызня, так еще вблизи открытого портала! В момент, когда портал работал. Тянуло постучать головой о стену.

Что первый курс, который как раз уходил на практику, хлызня не заметил, это ладно – нечисть коварная, хитрая. А спрашивать, куда смотрел Евдокименко, вовсе смысла нет, тот и близко не некромант. Так, общей практики с уклоном на портальную. Он и на Елизара смотрел так же, как на всех: с легким недоумением и усталостью.

«Я, – заявил, – студентами заниматься поставлен и практику контролировать, а не всякую там нечисть. Хлызень ваш – вы и ищите».

И ученый совет радостно подхватил эту расчудесную идею. Тотчас выяснилось, что у Ватутина срочное дело в столице, Пехаров в отпуск собрался, и не в соседний мир, а Невьятовский испытывает к параллельным мирам глубокое внутреннее отвращение. И аллергию.

– И вообще, – сказали Елизару. – Группа ваша, вы контролировать должны были. Следовательно, вам и разбираться.

А ректор хмуро добавил, что разобраться надо бы побыстрее, поскольку у него через неделю совещание в комиссии по бюджету. И что желающих на этот бюджет полно, а потому финансирование на будущий год всецело от расторопности Елизара зависит. Ну и от секретности, если с расторопностью не получится.

Скандал университету не нужен, а вот хлызень подотчетный – очень даже и желательно в не сильно поврежденном виде. Но тут уж, так и быть, они не настаивают.

– Вы не переживайте, – портал открывал тот же Евдокименко, – база у нас старая, дом хороший. И с адаптацией на первых порах помогут. Ваш же студент, как его… Лялечкин. Хоть и первый курс, но мальчик старательный. Стипендиат.

Еще тогда подумалось, что на диво странная фамилия для некроманта. Ну да мало ли, раз стипендиат, стало быть, есть за что.

Переход отозвался тошнотой и головокружением. С первым Елизар справился быстро, а второе обернулось долгой муторной болью в затылке. Впрочем, магистру ли некромантии обращать внимание на такие мелочи. Оттащив сумки в сторону – не хватало, чтоб на обратной тяге в подпространство засосало, – Елизар выбрался из подвала, вдохнул сырой пахнущий хвоей воздух и выругался.

Матом.

Попал… Как есть попал.

Он прошелся по дому, который был невелик и явно приходил в запустение. Паутина по углам не слишком пугала, но скрипящие доски пола крепко действовали на нервы. Под полом, нисколько не стесняясь магистра некромантии, шуршали мыши, черная крупа помета виднелась и у стен.

– Чтоб вас всех, – сказал Елизар, уже понимая, что уборкой порталисты себя не утруждали.

Не наблюдалось в доме и дежурных, которые полагались согласно внутренним протоколам. Или опять финансирование урезали да ставки оптимизировали?

Скорее всего, так и есть. Повесили дежурство на студентов, а те… Додумать Елизар не успел, поскольку наткнулся-таки на след. След был старым – четыре широкие царапины на подоконнике, зато теперь ясно, что ошибки нет. Хлызень в этом мире.

Вот зараза. И что дальше-то?

Елизар выбрался во двор и огляделся.

Слева дома. Справа… поселение? Кажется, сезонное… Справку о мире ему выдали, но была та какой-то на диво расплывчатой. Дома невысокие, в один этаж. Единственное двухэтажное строение выделялось не только размерами, но и окружающим его высоким забором. Елизар оценил и забор, и крышу… нет, туда хлызень не сунется. Во всяком случае поначалу. Поищет что-то попроще, вроде тех вон домишек грязного вида. А то и вовсе постарается заброшенное здание найти.

Надо будет походить по округе. И кладбища проверить. Тварь-то сильная, но на цепи сидела долго, переход опять же… Может, в естественной среде обитания хлызни мертвечиной и брезгуют, но конкретно этому не до изысков. Может…

Елизар коснулся забора и выпустил силу. Поморщился – мир был безмагическим, и сила расползалась тяжело, меняя физическую составляющую. Где-то на краю поселения залаяли собаки, но почти сразу смолкли.

Чуют? Звери всегда чуют.

А сила растекалась, прощупывая следы… И хлызня был, обнаружился у забора, от которого и повел дальше, к дороге. Ну хоть кровью свежей не тянет. И смертей недавних не было…

Хотя это он поторопился. Смерти были, и весьма… долгие? Мучительные? Сила откликнулась на них новым всплеском, и изменившаяся структура мира породила туман. И головная боль разрасталась. Но перед тем, как оборвать заклятье, Елизар явственно ощутил след хлызня.

Отлично. Он шмыгнул носом, привычно приложил платок, запирая кровь. Услышав далекий печальный вой нежити, вздохнул.

Хрен им, а не зачет по практике. Всех на пересдачу…

– Вы извините… – Лялечкин походил на некроманта еще меньше, чем порталист Евдокименко.

Ну какой некромант наденет светлую футболку со светлыми же штанами? Не то чтобы нельзя, скорее уж неразумно.

Сам Елизар давно и привычно носил одеяния темные, на которых не так заметны кровь, слизь и прочие случавшиеся в жизни некроманта недоразумения.

– Я с Еленой Петровной поговорить хотел, вот и задержался. А она еще на электричку пошла. Давайте я вам чаю сделаю. И бутерброд. Будете?

– Буду. – Голова болела муторно и явно надолго, и потому спорить Елизар не стал.

Как и мешать суетливому студенту, который усадил некроманта в разваливающееся кресло, а сам занялся готовкой.

– Так вот… А там темно. И лес. Еще и туман… Это из-за вас?

– Заблудились?

– Нет, тут дорога одна, захочешь – не ошибешься. – Перед Елизаром встала огромная кружка с тремя бумажными пакетиками в ней. – Извините, тут что осталось… – Паренек смутился.

– Дежурные где?

– Так еще когда отменили! Вроде как нерационально. От города далеко, а там договорились об общежитии для студентов. – Общежитие Елизару было без нужды. – Сюда редко кто заглядывает. Но я бы остался, если не помешаю… Мне сказали, что нужно вас… сопроводить. Помочь… приспособиться.

Тарелка с парой кусков белого хлеба. Кажется, масло. И тонюсенькие ломтики сыра. Причем сам Лялечкин, глянув на это, сглотнул и отвернулся.

– Ужинал? – поинтересовался Елизар.

В доме еды не было. И с собой парень притащил половинку местного хлеба и этот вот ломтик сыра.

– Я как-то… не очень… ем по вечерам.

Врет.

– Садись, – Елизар указал на потертый стул, одна ножка которого была замотана синей лентой, – и рассказывай. Из тебя некромант, как…

Дело даже не в фамилии и не во внешности, которая некромантической силе соответствовала… Да никак не соответствовала, разве что бледность характерная, но и только. Дело скорее в том, что самой этой силы в парне не было.

– Да понимаете… я, вообще-то, живописец, – выдохнул Лялечкин и сжался в комок. – Я по стипендии…

Живописец.

Но метка-то на нем от кафедры некромантии! Что за…

– Поступил. Учился. У меня балл самый высокий… был. – Он совсем поник. – А потом выяснилось, что в этом году практика в Элизуме будет. Может, слышали?

– Слышал, – согласился Елизар. – И бывать случалось.

Своеобразный мир. Но да, для творцов – идеальный. Поразительное сочетание дикой природы и творений Древних.

– Места всего четыре…

– И все четыре оказались заняты?

Кивок.

– Мне сказали, что я не дотягиваю… по баллам… Нужно было общественную нагрузку, рекомендации… Я же не знал, что нужно. – Елизар тоже не знал, что для прохождения практики нужны рекомендации. – Вот места и не оказалось. А если практику не пройти, то вовсе отчислят.

– И предложили сюда?

– Да. У некромантов всегда недобор. И места свободные. Сказали, какая разница, что рисовать, натура – она и есть натура. Я и согласился.

Потому что испугался отчисления.

– А родители что?

– Я сирота. – Светлые ресницы дрогнули. – Директор приюта помогал… очень. И направил. И я не мог его подвести.

Дерьмо. И главное, не понять, что с этим дарованием делать. Хотя… Вернувшись, Елизар лично разберется. Забродько, декан творцов, кажется, совсем потерял края и понимание ситуации. Ладно, своего ставленника в закрытый мир пропихнуть, это еще можно понять, но не вместо же нормального студента.

– Ешь давай. – Елизар подавил в себе раздражение. – И убраться надо будет, а то срач тут неистовый.

– Я уберусь!

– Куда ты денешься…

Ночью под окнами не выло, но тоска никуда не делась. Голод и тот отступил, сменившись робкою надеждой, что если так повоет пару дней, а лучше пару недель, то Елена, глядишь, и изменит свои дурные пищевые привычки, а заодно и похудеет.

Впрочем, сейчас она жевала бутерброд со шпротами исключительно из врожденного упрямства.

Туман отступил, Яндекс предсказывал хорошую погоду.

А лента принесла красивую фоточку Федюни с новой его любовью и пальмами Гоа. Пальмы были стройны, любовь, в отличие от самого Федюни, молода и кругом прекрасна, море на заднем плане намекало, что у кого-то жизнь удалась… и настроение окончательно испоганилось.

А еще альбомы…

Ну кто так рисует-то? И ладно красота, но достоверность! Где достоверность?! А потом будут говорить, что Елена снова придирается! Красная ручка черкала лист за листом, а тоска не отступала.

Будут говорить, что срывает злость. Что из-за развода все. И личной неустроенности. Что от этого у Елены ненависть ко всем молодым и красивым… А что почка на рисунке похожа на банан, это ерунда, не всем же живописцами быть.

Впрочем, очередной альбом порадовал.

Нет, не так. Елена даже замерла. Неужели…

Она перелистнула страницу. И еще одну… Вот могут же, когда захотят… Главное, не только рисунки, но и подписи верны. И расписаться под такой красотой – одно удовольствие. Бутерброд и тот вкус обрел, а жизнь – пусть и ненадолго – смысл.

Ночью, правда, снился Федюня, он бегал вдоль забора и умолял впустить, клялся, что все осознал и раскаялся. Но Елена почему-то не верила. Может, потому, что взгляд у него был на редкость хитрым. А может, настораживал скальпель, который Федюня прятал за спиной, но как-то так, что Елена все равно его видела. И не впустила.

А проснулась совершенно разбитая, без сил, снова почти проспав на электричку, и собираться пришлось впопыхах.

– Здравствуйте, Елена Петровна! – За воротами обнаружился Лялечкин в компании хмурого мужика, который ворота осматривал препристально, даже краску сковырнул пальчиком, а потом поднес к носу и понюхал.

И только после этого посмотрел на Елену. Тоже хмуро. И даже обвиняюще.

Ну да, потрескалась краска. А что он хотел? Дом старый, еще от отца Елене доставшийся, а потому и уцелевший при разводе, в отличие от квартиры, которая вдруг оказалась собственностью Федюниной маменьки.

– Как спалось? – поинтересовался тип.

– Спасибо, плохо.

– Это мой дядя… четвероюродный.

– Из Караганды, – зачем-то вспомнила Елена.

– Что снилось?

– А вам какое дело? И вообще… Мы опаздываем.

– Я провожу, – сказал дядя из Караганды и руку протянул. – Сумку давай… давайте.

Елена и дала. Во-первых, дядя не походил на человека, который с радостным воплем скроется в лесочке, чтобы сжечь журнал отработок. Во-вторых, сегодня сумка казалась еще более тяжелой, чем вчера. В-третьих, времени на споры не оставалось, а без сумки идти выходило быстрее.

Да и… пахло от него приятно. Странно. И смутно знакомо. Едва уловимый запах успокаивал, что, наверное, должно бы подозрения внушать. Но Елена устала, да и электричка опять же…

– Елена, – представилась она, потому что плетущийся позади с тоскливым видом Лялечкин явно не собирался знакомить ее с дядей.

– Елизар, магистр…

– Биологических наук, – подскочил Лялечкин. – Специалист по анатомии…

– Специалист? – Елена прищурилась, и дядя из Караганды нехотя кивнул. – Что ж, рада, что будет кому позаниматься… – Она вдруг поняла, что совершенно не помнит имени парня.

– Есть сложности? – Елизар обернулся, одарив Лялечкина хмурым взглядом.

– Да как сказать… С одной стороны, его рисунки на редкость точны, даже великолепны… – Мальчишка прямо расцвел от похвалы. – С другой – с его обмороками в анатомичке явно надо что-то делать. Ладно раз или два, это понять можно. Но как он собирается учиться, если от одного вида крови бледнеет?

– Мы над этим поработаем. – Почему-то прозвучало так, что Елена даже усовестилась. – Это дело привычки.

– Совершенно с вами согласна.

На станции было людно.

Елена раскланялась с Марьяновной, что спешила на городской рынок с урожаем ранней клубники. И с Петровым, который тоже вез клубнику, а потому поглядывал на Марьяновну хмуро, видя в ней конкурента. Перебросилась парой слов с соседкой. И ответила на приветствие Ангелины, которая прежде-то до нее не снисходила, а тут и поднялась, и подошла даже. Правда, сразу стало понятно, что интересовали Ангелину не дела Елены, но четвероюродный дядя Лялечкина.

– Доброго дня, – промурлыкала она, протянув тонкую руку, украшенную пятеркой звонких браслетов и когтистым маникюром со стразами. – Всегда приятно видеть нового человека в наших краях.

– Доброго. – Елизар хмуро посмотрел на Ангелину, на руку.

И снова на Ангелину. Вздохнул тягостно и, изобразив поклон, руку поцеловал.

Надо же…

Удивилась не только Елена. Ангелина икнула, а потом почему-то побледнела. И руку за спину убрала, должно быть, манерами впечатлившись.

– О! Новые люди! – Светка Воронцова, как всегда, прискакала перед самым прибытием электрички в сопровождении старшего сына и двух чемоданов на колесиках. – Слышали? У нас маньяк завелся! – произнесла с обычным своим энтузиазмом.

– Врут небось, – тотчас отозвалась Марьяновна, Светку недолюбливавшая.

Из-за энтузиазма и еще потому, что клубника у Светки росла крупная и сочная – куда более конкурентоспособная, чем у самой Марьяновны.

– Вчера снова женщина пропала! Из «Светика». Ко мне из полиции приходили, – Светка указала сыну, молчаливому долговязому подростку, на место рядом с собой, – спрашивали, не видела ли чего…

«Светик» – это «Светлый путь», надо полагать. Соседний садовый кооператив.

– Точно! Еще по осени писали, что девчонки эти, – подхватил Петрович, – студентки которые… в лесу заблудились.

Эту историю Елена помнила смутно, поскольку пребывала в стадии активного развода с переездом вкупе, а за консультацией к ней не обращались. Стало быть, тела пропавших не найдены.

– Точно маньяк.

– Какой ужас, – томно произнесла Ангелина, прижимая руку к груди, и почему-то посмотрела на Елизара.

Светка тоже на него посмотрела, но скорее из простого человеческого любопытства, чем из намерения завязать близкое знакомство. Все-таки помимо пятерых отпрысков у Светки и супруг имелся… где-то там. Главное, что вскоре на Елизара смотрели все.

И Лялечкин тихо-тихо произнес:

– Это мой дядя… четвероюродный. Недавно приехал.

К счастью, подошедшая электричка избавила от необходимости продолжать беседу.

Часть 2. О сложностях преподавательской работы

В поезде, который пах железом и людьми, качало и гремело, и грохот этот и качания изрядно мешали сосредоточиться. Еще и слабость то и дело накатывала. Тело, поздно спохватившись, осознало себя в новом мире и теперь спешило приспособиться к нему.

Потому бросало то в жар, то в холод, и зубы ломило. И в целом ощущение было премерзостным. И даже когда Лялечкин приоткрыл окно – и ведь не просил же Елизар, сам догадался, – легче стало ненадолго.

– У вас жар. – Женщина, сидевшая напротив, наклонилась и положила руку на лоб. Потом нахмурилась, но руку не убрала, хотя сила и качнулась к ней. И даже впиталась в кожу – контроль при адаптации тоже страдал. – Горло болит? Насморк?

– Это просто… после перехода.

– Перелета, – поправил Лялечкин. – Дядя плохо переносит дальние поездки.

Руку она убрала, но не побледнела. И платком вытереть не спешила. Странная… Или это контакт с нежитью так сказался?

Забрав сумку и нырнув в нее, женщина чем-то там шебуршала, перекладывая, а потом достала пластинку с розовыми пилюлями и бутылочку воды.

– Выпейте две, температуру собьет. Но вам не стоило выходить из дома.

Не стоило. Но батон закончился, не говоря уже о сыре, а магазина в поселке нет. И в другое время он бы потерпел, конечно, но не после портала. И с собой не возьмешь – продукты после перехода почему-то обретали на редкость мерзостный вкус. Главное, сами портальщики не могли объяснить почему.

– Пейте! – произнесла женщина и чуть нахмурилась.

Елизар посмотрел на таблетки. И выпил.

Отравить некроманта сложно, а ей всяко приятно. Хотя, конечно, странная. Нормальные люди некромантов сторонятся – вон, та, другая, до сих пор поглядывает настороженно. А ведь тогда Елизар силу контролировал. Почти.

Сила, она все одно просачивается, окутывает кожу. К ней привычка нужна. Или бестолковость врожденная, как у Лялечкина, который рядышком сидит и тощую шею тянет, крутит головой, глазея по сторонам.

Женщина же смотрела не по сторонам, а на Елизара. Причем пристально, слегка хмурясь даже.

– Это действительно после… перелета. Иногда бывает, – поспешил он заверить. – Пройдет скоро. Надо лишь немного потерпеть.

Она неуверенно кивнула и обняла огромную свою сумку. Как только поднимает-то? Сама невысокая, крепенькая и пухленькая, вся какая-то сдобная, особенно местами. Волосы светлые в косу заплетает, глаза за очками прячет, причем стекла простые, уж в этом Елизар худо-бедно разбирается.

– Наша станция. – Лялечкин поднялся. – Елена Петровна…

Елена… Красивое имя.

Но дело не в имени. Дело в метке. Где и когда эта женщина повстречала хлызня, Елизар не знал. Сама она тоже вряд ли вспомнила бы. Однако тварь приходила к ее дому – на воротах остался яркий след, говорящий, что погань топталась у ворот всю ночь. Наверняка и давила ментально, только женщина устояла.

Как?

– Да, спасибо… – Она запнулась, и Лялечкин, чуть покраснев, сказал:

– Гордей я…

Елизар с трудом удержал лицо. Более неподходящее имя придумать было сложно. И очевидно, что назвали сироту в честь князя, да только… в общем, Лялечкину оставалось посочувствовать: имени он не соответствовал.