Двадцать два несчастья. Книга 6
— О чем задумался, Серый? — спросил Чингиз, заметив мое молчание.
— Да так. О жизни, о людях.
— Да че о них думать? — гоготнул он. — Люди делятся на два типа: те, кого пасут, — это бараны. Стадо. И пастухи. Ты, Серый, был бараном, а стал пастухом. Это не только я так считаю. Михалыч тебя сильно зауважал. Он вообще говорит, тебя как подменили. Мол, другой ты совсем человек стал.
— А ты кто? — вырвался из меня вопрос.
— Я? — Чингиз усмехнулся. — Волк я, Серый. Волк. Отстреливать нас надо, только некому. Те, кому полагалось это делать, сами все волками стали.
И снова замолчал, сосредоточившись на дороге.
За окном начал накрапывать мелкий противный дождь, когда мы подъехали. Ресторан оказался на окраине, в промзоне — неприметное здание с вывеской «Шашлычная Арцах», у входа стояли двое крепких парней в черных куртках с высоко поднятыми от дождя воротниками. При виде «Крузака» они расступились, и один махнул рукой — проезжай.
— Тут у Гвоздя типа VIP-зал, — пояснил Чингиз, паркуясь у черного хода. — Для своих.
Внутри было накурено и шумно: длинный стол, человек десять гостей, приглушенный шансон из колонок и густой запах шашлыка с луком.
Гвоздя я узнал сразу, хотя он сильно изменился — сидел в кресле у стены, не за общим столом, похудевший килограммов на десять, с бледным осунувшимся лицом, но живыми глазами. И когда он увидел меня, в них вспыхнуло что-то такое, от чего мне стало неловко. Дурак этот Гвоздь. Сам вляпался, занимался мутными делами, чуть не подох, а теперь вот смотрит с таким восторгом, будто я чудо совершил. А ведь всего-то и надо было ему, что жить спокойно, не лезть в криминал — и чудеса бы не понадобились.
Ну как так происходит? Почему что Гвоздь этот такой безбашенный, что Лейла? И ведь ничему жизнь не учит.
Взять Гвоздя — три недели всего прошло после двух огнестрельных в грудь, пневмоторакса с обеих сторон, полутора литров кровопотери и множественных переломов ребер — то, что он вообще сидит, а не лежит под капельницей, в самом деле везение невероятное. Ребра у него еще не срослись, легкие только-только восстановили объем, и до нормального состояния оставалось минимум полтора месяца. А он тут сидит, в шашлычке, идиот.
Гвоздь начал подниматься — медленно, придерживая левый бок, — а когда кто-то из братков дернулся помочь, отмахнулся.
— Серега! — хрипло выкрикнул он. — Братуха!
Он дошел до меня и обнял — осторожно, чуть касаясь, так что чувствовалось, как тяжело дается ему каждое движение. Шрам на шее розовый, свежий, и я вспомнил, как зашивал эту рану в свете фонариков, пока Леха-зоотехник держал ретрактор трясущимися руками.
— Рад тебя видеть, — сказал я с теплом. — Выглядишь неплохо.
— Звездеж, — залыбился он, отмахиваясь. — Выгляжу дерьмово, сам знаю, но благодаря тебе живой!
Чингиз подошел ближе и негромко произнес:
— Врачи в больнице сказали — еще месяц–полтора на восстановление. Но он упертый, Гвоздяра, на своем дне рождения хотел на ногах быть.
Гвоздь махнул рукой — мол, хватит обо мне — и повернулся к столу.
— Пацаны! Это тот самый лепила, который меня вытащил! Сергей Николаевич! Прошу, как говорится, любить и жаловать!
За столом загудели, кто-то захлопал, кто-то поднял рюмку, и я почувствовал себя неуютно под этими вроде бы уважительными, но оценивающими взглядами.
Гвоздь указал на стул рядом со своим креслом.
— Садись, Серый. Поешь, выпей — Ашот шашлык делает, пальцы оближешь.
— Мне сегодня еще за руль, — соврал я.
— Чина довезет, если че, давай садись. Все свои, не менжуйся!
Пришлось сесть, и передо мной тут же появилась тарелка с шашлыком на шампуре, зеленью и лавашем, причем запах от этого великолепия шел одуряющий. Вообще, шашлык за столом был нескольких видов: на ребрах, бараний, свиной, говяжий, люля-кебаб, печенка… Да много всего, глаза разбегались. Я взял кусочек баранины и куриный, потом надкусил свой с шампура и почувствовал, что теряю голову. Сочный, горячий, только с углей сняли.
Гвоздь посмотрел, как я ем, потом полез во внутренний карман пиджака, достал что-то завернутое в бархатную ткань и положил передо мной.
— Держи. Подарок, от меня лично.
Я развернул ткань и увидел нож — не кухонный, не охотничий, что-то среднее, с наборной рукоятью из темного дерева и кожаными ножнами. Лезвие короткое, сантиметров двенадцать, но по заточке было видно, что сталь хорошая.
— Гвоздь, это лишнее…
— Обидишь, — коротко сказал он.
— Спасибо, — сказал я, принимая подарок, порылся в кармане, нашел закатившийся в подкладку рубль и по традиции отдал взамен.
— Это тебе спасибо.
Он помолчал, потом серьезно сказал, подбросив монету на ладони:
— Ты мне вторую жизнь дал, Серый, и я это запомню. Если что — звони, в любое время. Понял?
— Понял.
— Вот и хорошо, — рассмеялся Гвоздь и показал мне «орел» на монете. — Все, не мешаю, ешь, наедайся от пуза, а что понадобится, кричи, любое блюдо, хоть фуа-гра, понял? Все ради тебя, брат.
Я не стал скромничать и впился зубами в кусок сочного мяса, напомнив самому себе Федю из «Операции Ы» за обедом на стройке.
Но нормально поесть не удалось, потому что дверь в зал вдруг распахнулась, и в помещение влетела высокая и яркая молодая женщина. Была она в обтягивающем платье и с копной рыжих волос. Лицо — почти копия Гвоздя, только женская версия: те же скулы, тот же разрез глаз.
— Зойка! — крикнул кто-то из братков. — Опаздываешь!
Она отмахнулась:
— Пробки! — Но тут же замерла, увидев меня: — Это он?
Гвоздь кивнул.
— Он.
Зойка направилась ко мне, и я встал, не понимая, чего ожидать — рукопожатия, благодарности?
Она схватила меня за лицо обеими руками и поцеловала в губы — крепко, жадно, взасос, запустив мне в рот горячий и юркий язычок, да так, что я на секунду забыл, где нахожусь. От нее ванильно пахло дорогими духами.
За столом грохнул хохот, кто-то засвистел, кто-то заулюлюкал, а Гвоздь захохотал, схватившись за бок.
— Зойка! Хватит! Задушишь Серого!
Она отстранилась, но не отпустила мое лицо, глаза ее блестели.
— Я же говорила, что в рабыни к нему пойду, если ты выживешь.
Гвоздь покачал головой, явно смущенный.
— Зоя, сестренка, угомонись. Человек в гости пришел, а ты его сразу в оборот. К тому же, может, женат человек, а? А ты его под монастырь…
Зойка наконец выпустила меня и широко, без тени смущения улыбнулась:
— Ладно, живи пока, Серый. Но, если что, я от своего предложения не отказываюсь, понял?
Улыбнувшись, я кивнул и промолчал — что тут скажешь? Что ни ответь, рискуешь обидеть кого-нибудь.
Зойка села за стол напротив, не сводя с меня глаз, а братки продолжали ржать и отпускать шуточки, которые я предпочел бы не слышать.
Минут через двадцать, когда я уже думал, как бы вежливо откланяться, за столом случилось оживление: один из гостей — крупный мужик с бритой головой по кличке Тощий — вдруг захрипел и схватился за горло, лицо его побагровело, глаза выпучились. Он забил рукой по столу, привлекая внимание, но из-за шума музыки и гомона гостей этого никто не заметил.
Подавился? В таком состоянии человек не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, потому что кусок пищи намертво перекрывает гортань. Кашлять он тоже не способен, а значит, сам не справится. Без воздуха мозг продержится минуты четыре, потом начнутся необратимые изменения.
Я вскочил, быстро, под недоуменными взглядами Зойки и Гвоздя обошел стол, встал за спиной Тощего. Прием Геймлиха запомнился еще с ординатуры: обхватить пострадавшего сзади, сжать правую руку в кулак и приставить ее к животу в точке между пупком и нижним краем ребер. Левая ладонь накрывает кулак сверху. Затем резкий толчок на себя и вверх, будто пытаешься приподнять человека, выдавливая воздух из легких вместе с инородным телом.
Раз! Другой! Еще! И еще! И на пятый раз кусок мяса пробкой вылетел изо рта Тощего и шлепнулся на скатерть.
Тощий закашлялся, судорожно хватая воздух, и я похлопал его по спине.
— Дыши. Медленно. Все нормально.
За столом повисла тишина, а потом Чингиз присвистнул.
— Ну ты даешь, Серый. И на днюхе продыху тебе нет.
— Тощий теперь тоже твой должник! — ахнул Гвоздь. — Видали? Вот такой мужик Серый! А прикиньте, если бы его сейчас не было?!
Тощий, которого я спас, повернулся ко мне, его глаза еще слезились от кашля, и он возбужденно проговорил:
— Братан… Спасибо… Я думал — все…
— Мясо надо жевать, Тощий, — поучительно сказал я и покачал головой. — И не разговаривать с полным ртом, понял?
За столом снова захохотали, напряжение спало, и я вернулся на свое место, а Зойка смотрела на меня так, словно я только что совершил подвиг.
— Чина, — негромко сказал я, глянув на часы телефона, — нам пора, Роман Романыч ждет.
Чингиз кивнул и встал.
— Гвоздь, братан, мы поедем. Дела. Но я вернусь!
Гвоздь тоже поднялся, морщась от боли.
— Понял. Серый, спасибо, что приехал. Реально. От души, брат!
Мы пожали руки — его ладонь была сухой и горячей.
— Выздоравливай, — сказал я. — И не геройствуй, ребрам нужен покой.
— Да знаю, знаю. Врачи уже всю плешь проели.
— Они правы.
— Ладно, доктор, — издав смешок, сказал он. — Буду слушаться.
На улице дождь успел усилиться, и мелкие капли забарабанили по крыше «Крузака», едва мы сели в машину. Чингиз завел мотор и хмыкнул.
— Видал Зойку? Она реально на тебя запала. Осторожнее с ней, Серый, баба с характером. Огненная. Патроны будет подавать, если придется, спину прикроет, горло другому за тебя перегрызет, но спокойной жизни с ней не будет. Не найдет, с кем воевать, будет воевать с тобой, понял?
— Учту.
Машина выехала со двора ресторана и влилась в поток, а я думал о том, как странно устроена жизнь: бандиты благодарят от души, а «приличные» коллеги строчат доносы и вставляют палки в колеса. Может, дело не в том, кто ты по паспорту или по профессии, а в том, помнишь ли ты добро?
Эти помнили.
Когда мы доехали до офиса «Токкэби», Чингиз припарковался у служебного входа и заглушил мотор.
— Я подожду в машине, — ворчливо сказал он и достал планшет. — Гоманыч тебя один ждет. Нервничает небось.
— С чего бы ему нервничать?
Чингиз хмыкнул, и в этом звуке было все: и ирония, и намек, и веселое предвкушение чего-то пока мне неясного. Я вышел из машины, а Чингиз включил какой-то фильмец.
Когда я вошел в офис, Гоманыч сидел за столом, заваленным папками и образцами продукции, и при виде меня вскочил так резво, будто ждал проверки из прокуратуры. Он был один — суббота.
— Сеггей Николаевич! — расплылся в улыбке директор. — Гад вас видеть! Пгоходите, пгоходите!
Он протянул обе ладони для рукопожатия и чуть ли не раскланялся.
Да что тут происходит? Или произошло?
Глава 10
— Чай? Кофе? Коньяк? — чуть ли не кланяясь, как заправский метрдотель советского «Интуриста» перед буржуйской делегацией, затараторил Роман Романович. — У меня агмянский есть, хогоший! Пять звездочек!
— Спасибо, я ненадолго.
— Да-да, понимаю, вгемя — деньги! — Он засуетился, вытаскивая из шкафа какую-то папку. — Вот, подготовил отчет по пгодажам. За последний месяц выгучка увеличилась вшестеро! Пгедставляете?
Я взял папку, полистал. Графики, таблицы, цифры продаж по регионам. Спирулина, хлорелла, омега-3, витаминные комплексы — все это расходилось по Татарстану и соседним республикам с удивительной скоростью.
— Впечатляет.
— Это все благодаря вашей консультации! — Гоманыч прижал руки к груди. — И, конечно, сагафанное гадио. Люди говогят дгуг дгугу, а те — своим знакомым. Особенно после того случая с Сан Михалычем…
Михалыч. Его история исцеления обросла легендами, а раз суеверные братки так свято верили в чудодейственную силу водорослей, кто я такой, чтобы разрушать их веру? Уж хуже от этих БАДов им точно не будет. Всяко лучше, чем водка.
— Я, кстати, хотел извиниться. — Гоманыч понизил голос и придал лицу скорбное выражение. — Все это вгемя пегеживал, Сеггей Николаич, понимаете? Чингиз Абдуллаевич объяснил мне, что я поступил совсем не по понятиям, и потгебовал моего раскаяния и искгенних извинений.
— За что? — удивился я.
— Ну, за ту истогию с заявлением в полицию. Я тогда не понимал, с кем имею дело. Думал, вы пгосто…
— Проходимец?
— Ну… — Он замялся. — Не совсем так, но… В общем, я был непгав. Пгизнаю.
— Забыто, — отмахнулся я. — У меня к вам другой вопрос.
— Любой! — оживился он.
— Вазорелаксин-Икс. Мы договаривались на три ящика.
— А! Конечно, конечно! — Гоманыч метнулся к сейфу. — Все готово, как договагивались. Я все отложил! Один ящик вы уже забгали, вегно? Вот втогой.
Он с натугой вытащил картонную коробку, запечатанную скотчем с логотипом «Токкэби», и поставил на стол.
— Тгетий пока на складе. Забегете, когда вам будет удобно.
Экспериментальный вазодилататор, не зарегистрированный в России, но обладающий впечатляющим терапевтическим потенциалом, в условиях сельской амбулатории, где каждый препарат на счету, мог оказаться бесценным. Но я, конечно, не собирался пичкать им пациентов. Были у меня другие идеи по исследованиям и экспериментам.
— Как ваши дела, Сеггей Николаевич? — поинтересовался Роман Романович. — Слышал, вы на важном пгоекте в Магий Эл?
— Да, в Морках, — сказал я, поднимая коробку. — Поднимаю сельскую медицину в рамках отдельно взятого райцентра.
— В Могках? — Гоманыч округлил глаза. — Это же глушь, пгости господи!
— Там тоже люди живут. И тоже болеют.
— Ну да, ну да… — Он проводил меня до двери, приоткрыл ее и вдруг схватил за рукав. — Сергей Николаевич, если вдгуг что-то понадобится — звоните! В любое вгемя! Я тепегь ваш должник.
Я кивнул и вышел, а Гоманыч остался стоять в дверях, провожая меня преданным взглядом. Я был почти уверен, что искренним, потому что, судя по новым TAG Heuer Carrera на его запястье, финансовые дела поперли в гору, причем вертикально.
Чингиз при виде коробки вылез из машины и забрал ее у меня.
— В багажник?
— Да.
Мы уселись в салон, и он повернул ключ зажигания.
— Извинился? — Чингиз хохотнул, выруливая со стоянки.
— Балда ты, Чина. Ради такой фигни отнял и его время, и мое, и свое. Мог бы сейчас Гвоздя и дальше поздравлять.
— Да брось, Серый, это нужно было сделать. Накосячил, держи ответ! Вот и Гоманыч изменился, видел?
— Люди не меняются, — сказал я, глядя на мелькающие за окном дома. — Меняются обстоятельства.
Чингиз покосился на меня, хмыкнул, но ничего не сказал, и мы поехали дальше в молчании.
Уже возле моего дома я все же решился:
— Чина, скажи Михалычу, я кое-что интересное присмотрел в Марий Эл. Что именно говорить не буду, а то вы люди хозяйственные, сразу себе отжать захотите. А мне от вас пока только деньги нужны.
— В долг? — ухмыльнулся Чингиз.
— За долю. Но тема не бандитская и когда отобьется — непонятно. Зато дело благое по всем понятиям, так что спроси Сан Михалыча, если ему интересно, пусть приезжает в Морки.
— Зачем?
— Затем, что такое надо показывать, а не рассказывать.
На том и порешили, а тут уже и доехали.
Чингиз высадил меня у дома, помог занести коробку и уехал, коротко просигналив на прощание.
Дождь прекратился, но небо оставалось свинцовым. Я решил пройтись до магазина в нашем доме, проведать Светку, а заодно прикупить что-нибудь домой, и по дороге заметил на лавке у детской площадки человека.
Мужчина лет пятидесяти, в потертой куртке и вязаной шапке сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Не пьяный — взгляд трезвый, руки не дрожат. Просто сидел и смотрел в пустоту.
Я остановился рядом.
— Все нормально?
Он медленно повернул голову, посмотрел на меня без интереса.
— Уволили, — горько сказал он. — Двадцать лет на «Оргсинтезе» отпахал слесарем! А сегодня вызвали и сказали: оптимизация штата, извините, собирайте вещи.
Я промолчал, не зная, что сказать, а он снова уставился перед собой и прошептал:
— Двадцать лет, понимаешь? Жена, двое детей, ипотека. А тут — оптимизация… гребаный насос!
Слова тут были лишними. Я знал это по себе: когда все летит к чертям, утешения звучат фальшиво, а советы — оскорбительно. Поэтому просто сел рядом на мокрую лавку и тоже уставился в серое небо. Дело клонилось к вечеру.
Минута прошла в молчании, потом еще одна. Мужчина покосился на меня с удивлением, но ничего не сказал.
Наконец я встал и сказал:
— У меня месяц назад было хуже. Уволили, обвинили в смерти трех человек, подали иск на девять миллионов, а кредиторы грозились сломать ноги. Справился. И вы справитесь.
Он смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его что-то дрогнуло.
— Удачи, — сказал я и пошел дальше.
— Спасибо, — кивнул он.
Иногда и простое молчание тоже бывает поддержкой.
А дома я разгрузил коробку с Vasorelaxin-X, убрал в холодильник и сел на кухне с кружкой чая.
За окном темнело. Завтра нужно будет ехать обратно в Морки.
***
Уснул я накануне рано, а потому проснулся в половине шестого утра, от тишины, какой в Морках не бывает. Там по утрам орали петухи, скрипели ворота, а соседская бабка громко костерила козу за то, что та опять сжевала белье с веревки. Здесь же, в ставшей мне домом Серегиной квартире, было тихо, как в операционной до начала смены. Даже вредный песик молчал.
Я полежал минуту, глядя в потолок и собирая мысли в кучу. Сегодня воскресенье, двадцать третье ноября. После обеда надо выдвигаться обратно в Морки, к отработке, к Александре Ивановне с ее непонятной ненавистью ко мне, к Ачикову и его мелким пакостям. Впрочем, и к Венере тоже, а это уже совсем другое настроение. А еще же Валера и свинский Пивасик.
При мысли о Венере я невольно улыбнулся, хотя тут же одернул себя — нечего лыбиться в потолок, как подросток после первого свидания. Пивасик, судя по молчанию Венеры, так и не нашелся, и от этого на душе было тревожно: суслик этот хоть и стервец каких поискать, но уже как-то стал частью быта, да и не сезон сейчас для полетов над Морками.
Следующий час прошел как обычно: ритуалы пробуждения, пробежка с хмурой, невыспавшейся и на удивление молчаливой Танюхой и возвращение в пустой дом. Никто не орал, не требовал жрать, не летал под потолком и не крался по карнизу.
Сварив кофе, я соорудил яичницу из трех яиц с помидорами, луком и зеленью и съел ее за столом у окна, задумчиво глядя на двор. Воскресное утро выдалось пасмурным, но без дождя, и детская площадка пустовала — только мужик с бульдогом неторопливо нарезал круги у песочницы. Вернее, пес нарезал, активно вынюхивая вражеские следы, а мужик зевал и обреченно ходил следом.
Телефон зазвонил, когда я уже допивал кофе. На экране высветилось «Марина Носик», и я ответил, мысленно приготовившись к робкому шмыганью и длинным извинениям за беспокойство — Марина без этого разговор не начинала.
— Сергей, здравствуй! — бодро сказала она. — Извини, что так рано утром в воскресенье, я понимаю, что ты в Марий Эл, но у меня короткий вопрос…
— Слушаю, Марина.
— Помнишь, я говорила про книгу? Для диссертации?
Я не помнил, но на всякий случай ответил положительно. Мало ли, может, Танюха забыла упомянуть.
— Сергей, в общем, ты не знаешь, где я могу найти «Очерки гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого, раннее издание?
— Э… В интернете смотрела?
— Да, но это не то издание. Я все обыскала, Сергей Николаевич, честное слово: «Авито», букинисты, университетская библиотека, республиканская, даже в Москву звонила в Ленинку — у них экземпляр есть, но на руки не дают, только в читальном зале. А мне нужно именно свой, чтобы с пометками работать, с закладками…
— Понимаю. И что?
— Ну вот… — сказала она, чуть сникнув. — Может, у тебя какие-нибудь контакты есть? Кого-нибудь из старых профессоров? Мне первое или второе издание — там клинические наблюдения, которые из поздних перепечаток вырезали…
Я задумался. Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий, он же архиепископ Лука — легендарная фигура в отечественной хирургии. Его «Очерки гнойной хирургии», впервые изданные в тридцать четвертом году, а потом переизданные в сорок шестом, до сих пор считаются классикой, и ранние издания действительно содержали уникальные описания клинических случаев, которые в современных переизданиях сократили по цензурным и редакционным соображениям. Для диссертации по гнойно-некротическим осложнениям после ампутаций — вещь незаменимая.
— Марина, к сожалению, навскидку не могу помочь, — признался я. — У меня самого такой книги нет, а московские связи… Ну, разве что Маруся поищет по архивам НИИ, но это небыстро.
— Я понимаю, — горестно сказала она и шмыгнула носом. — Спасибо, что выслушал. Извини за беспокойство…
— Подожди, — сказал я, потому что в голове вдруг щелкнуло. — Подожди секунду.
Альберт Каримович. Бывший профессор истории из сто восьмой квартиры в соседнем подъезде. Библиофил, каких свет не видывал, — у него в квартире книг больше, чем в районной библиотеке, причем половина из них была собрана еще в советские времена, когда хорошее издание ценили дороже мебели. Я вспомнил его стеллажи до потолка, стопки на полу, потертые переплеты и подумал, что вполне может быть.
— Марина, я кое-что придумал. Перезвоню через час, ладно?
— Конечно! — воскликнула она, и голос подскочил на октаву. — Конечно, Сергей!
Я повесил трубку, натянул куртку и вышел из квартиры.
Без происшествий дошел до соседнего подъезда, поднялся на нужный этаж, позвонил в дверь и стал ждать, слушая, как за ней шаркают тапочки.
Замок щелкнул не сразу — Альберт Каримович отпирал обстоятельно, в два оборота, и когда дверь наконец открылась, передо мной предстал сам невысокий худощавый старик в вязаном жилете поверх клетчатой рубашки. Седые волосы были аккуратно зачесаны назад, на носу сверкали очки в тонкой металлической оправе, а в правой руке была раскрытая книга.
— Сергей? — удивленно переспросил он и расплылся в улыбке. — Вот так гость! Заходи, заходи, дорогой! Кофе будешь?
— Буду, Альберт Каримович, если не отвлекаю.
— Да от чего отвлекать-то? — Он посторонился, пропуская меня в прихожую. — В который раз вот перечитываю «Мастера и Маргариту» и каждый раз нахожу что-то новое. Заходи, разувайся.
Квартира у профессора была, как и прежде, книжным лабиринтом — полки от пола до потолка занимали три стены в гостиной, стопки книг и журналов громоздились на подоконнике и даже на стульях, а воздух был настоян на старой бумаге так густо, что хотелось вдохнуть поглубже. Впрочем, во всей этой книжной стихии было чисто и опрятно: пол вымыт, на столе кружевная салфетка под лампой, а кухня насквозь пропитана ароматами свежесваренного кофе.
Альберт Каримович усадил меня на диван, единственное место, свободное от печатной продукции, и ушел за кофе, а вскоре вернулся с двумя чашками и вазочкой с засахаренными орешками.
— Ну, рассказывай, — сказал он, устраиваясь в кресле напротив. — Как жизнь? Тебя же, говорят, в деревню какую-то занесло?
— Все-то вы знаете, Альберт Каримович, — улыбнулся я. — В Морки, Марий Эл. Работаю врачом в районной больнице.
— Ну надо же! — Он покачал головой с одобрением. — А ведь я помню, Сережа, как совсем недавно ты самостоятельно по лестнице подняться не мог — так шатало. Честное слово, я уж думал, пропадешь совсем.
Я промолчал, потому что отвечать тут было нечего — прежний Серега действительно катился в яму, и соседи имели полное право думать, что дно уже близко.
— А теперь вон как! — продолжал профессор, разглядывая меня поверх очков.
— Как?
— Ну вот смотри. Раньше ты, Сережа, в пол глядел — всегда, при любом разговоре. Бормотал что-то, извинялся, глаза прятал. А теперь в лицо смотришь, говоришь прямо.
— Жизнь заставила, Альберт Каримович, — уклончиво сказал я.
— Жизнь всех заставляет, — возразил он, помешивая сахар в кофе ложечкой. — Только одних она заставляет пить, а других — подниматься. Ты поднялся. И это, Сережа, дорогого стоит.
Мне стало немного неловко от его слов, потому что подлинная заслуга принадлежала не Сереге и даже не мне, а пока непонятной силе, давшей мне переродиться, но говорить об этом я, конечно, не стал. Вместо этого перешел к делу, чтобы не утонуть в комплиментах.
— Альберт Каримович, я к вам с вопросом.
— Ну-ка, — заинтересовался он. — С каким?
— Да понимаете, коллега моя, молодой врач, начала писать диссертацию по гнойной хирургии, и ей позарез нужна одна книга. «Очерки гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого, раннее издание — первое или второе. В современных переизданиях вырезаны все примечания и комментарии мелким шрифтом. Ну да вы знаете. А ведь там уникальные клинические наблюдения, и ей они нужны для работы. Обыскала весь город — нигде нет. Не подскажете, где еще поискать можно?