Зов Ктулху. Повести и рассказы
Но, как и всегда в моей странной кочевой судьбе, удивление вскоре вытеснило страх: светящаяся бездна и то, что она могла скрывать, представляли собой задачу, достойную величайшего исследователя. Я не сомневался: далеко внизу, за этой лестницей из странно мелких ступеней, лежит жуткий мир тайны, и я надеялся обрести там человеческие следы, которых не дала расписанная галерея. Фрески рисовали невероятные города, холмы и долины в этой нижней области, и воображение моё жило ожиданием богатых и громадных руин. Страхи мои, впрочем, касались прошлого, а не будущего. Даже телесный ужас моего положения – в тесном коридоре мёртвых рептилий и допотопных фресок, на много миль ниже мира, который я знал, лицом к иному миру странного света и тумана, – не мог сравниться со смертоносной дрожью, которую внушала мне бездонная древность этой сцены и её дух. Древность столь безмерная, что всякое мерило перед ней бессильно, казалось, ухмылялась с первобытных камней и высеченных в скале храмов Безымянного города; а даже самые «поздние» из потрясающих карт в росписях являли океаны и материки, давно забытые человеком, лишь кое-где намечая смутно знакомый контур. Что могло произойти за геологические эпохи с тех пор, как прекратились росписи и ненавидящая смерть раса озлобленно уступила распаду, – не скажет никто. Когда-то жизнь кишела в этих пещерах и в светящемся мире за воротами; теперь же я был один среди ярких реликвий – и содрогался, помышляя о несчётных веках, в которые они несли свой немой, покинутый дозор.
Вдруг меня снова обуяла та острая, необъяснимая паника, что приступами накрывала меня с той самой минуты, как я впервые увидел страшную долину и Безымянный город под холодной луной; и, несмотря на изнеможение, я судорожно сел и уставился назад, вдоль чёрного коридора, к туннелям, ведущим во внешний мир. Ощущение было сродни тому, что заставило меня тогда отказаться от ночлега в стенах города; оно было столь же мучительным, сколь и необъяснимым. Однако уже в следующий миг меня поразил ещё больший удар: определённый звук – первый, нарушивший абсолютную тишину этих гробовых глубин. Это был глубокий, низкий стон, подобный далёкому хору осуждённых духов; он доносился с той стороны, куда был обращён мой взор. Громкость его стремительно нарастала, вскоре страшно отдаваясь под сводами низкого прохода; и одновременно я ощутил усиливающуюся струю холодного воздуха – также текущую из туннелей и города наверху. Прикосновение этого воздуха, казалось, вернуло мне равновесие: я тотчас вспомнил внезапные порывы, поднимавшиеся у устья бездны на каждом закате и рассвете, – один из которых, собственно, и помог мне открыть сокрытые ходы. Я взглянул на часы и увидел, что рассвет близок; я приготовился выдержать шквал, который будет, как и прежде, возвращаться в своё пещерное логово на рассвете, подобно тому, как он вырывался из него вечером. Страх снова ослаб: природное явление разгоняло мрачные думы о неизвестном.
Всё безумнее вливался в эту внутреннюю пропасть земли визжащий, стонущий ночной ветер. Я снова распластался и тщетно вжимался в пол, страшась, что меня унесёт сквозь открытые ворота в фосфоресцирующую бездну. Такой ярости я не ожидал; и когда осознал, что тело моё действительно начинает скользить к бездне, меня обуяли тысячи новых ужасов – предчувствий и фантазий. Злобность порыва будила невероятные видения; я снова, содрогаясь, сравнил себя с единственным человеком в этом страшном коридоре – человеком, которого растерзала Безымянная раса: в дьявольском неистовстве вихревых струй будто жила мстительная ярость, тем сильнейшая, что во многом она была бессильна. Думаю, под конец я кричал – был почти безумен; но если я и кричал, мои вопли тонули в адском многоголосье воющих ветровых призраков. Я пытался ползти против убийственного невидимого потока, но не мог даже удержаться на месте: меня медленно и неотвратимо теснило к неизвестному миру. Наконец рассудок, должно быть, окончательно оборвался, ибо я начал бормотать снова и снова необъяснимое двустишие безумного араба Альхазреда, видевшего сон о Безымянном городе:
«Не мёртво то, что вечно пребывает,В черёд чужих эпох и смерть умирает».Лишь суровые задумчивые боги пустыни ведают, что произошло на самом деле – какие неописуемые схватки и карабканья во тьме я пережил, или какая бездна привела меня назад к жизни, где мне суждено помнить и содрогаться при ночном ветре, пока забвение – или худшее – не предъявит свои права. Чудовищным, неестественным, колоссальным было то, что случилось: слишком далеко за пределами человеческих представлений, чтобы в это можно было поверить – разве что в проклятые, безмолвные часы перед рассветом, когда невозможно уснуть.
Я уже сказал, что ярость этого порыва была адской – демонической силы, и что в его голосах звучала отвратительная, копившаяся злоба опустошённых вечностей. И вот постепенно эти голоса, всё ещё хаотические впереди, в моей бьющейся голове словно обрели членораздельность; и там, в могиле несчётных эпох мёртвой древности, в лигах под миром людей, озаряемым рассветом, я услышал жуткую брань и рычание бесов на чужом языке. Я обернулся – и увидел то, что нельзя было бы разглядеть на фоне сумрака коридора, но можно было различить на фоне светящегося эфира бездны: кошмарную орду несущихся демонов – искажённых ненавистью, гротескно вооружённых, полупрозрачных; демонов расы, которую невозможно спутать ни с чем: ползучие рептилии Безымянного города.
И когда ветер умер, меня погрузило в черноту земных недр, населённую упырями: ибо за последним из существ огромная бронзовая дверь с грохотом захлопнулась, издав оглушительный звон музыкального металла; и этот гул, разрастаясь, ушёл к далёкому миру – приветствовать восходящее солнце, как приветствует его Мемнон на берегах Нила.
Храм
(Рукопись, найденная на побережье Юкатана)20 августа 1917 года я, Карл Генрих, граф фон Альтберг-Эренштайн, капитан-лейтенант Императорского германского флота и командир подводной лодки U–29, опускаю эту бутылку в океан и оставляю запись в точке, координаты которой мне в точности не ведомы, но которые составляют, вероятно, около 20° северной широты и 35° западной долготы, где мой корабль ныне покоится без движения на морском дне. Я решаюсь на этот шаг, дабы представить на суд общественности некие из ряда вон выходящие факты; вероятно, я не переживу этих часов и не смогу поведать о них лично, ибо обстоятельства, в которых я оказался, столь же грозны, сколь и исключительны. Они касаются не только безнадежной поломки U–29, но и прискорбного ослабления моей железной германской воли.
Во второй половине дня 18 июня, как было сообщено по радио на подлодку U–61, следовавшую в Киль, мы торпедировали британский пароход «Victory», шедший из Нью-Йорка в Ливерпуль в точке 45°16′ северной широты и 28°34′ западной долготы. Мы позволили команде пересесть в шлюпки, дабы запечатлеть на пленку весьма эффектные кадры для архивов адмиралтейства. Судно погружалось на дно очень живописно: носом вперед, тогда как корма высоко задралась над водой, прежде чем корпус рухнул вниз, в пучину. Наша камера зафиксировала всё до мельчайших подробностей, и я глубоко сожалею, что столь превосходные кадры никогда не достигнут Берлина. По завершении съемки мы расстреляли шлюпки из орудий и погрузились под воду.
Когда же около заката мы вновь поднялись на поверхность, на палубе обнаружилось тело матроса; его руки странным образом вцепились в леерное ограждение. Бедняга был молод, смуглокож и весьма недурен собой; вероятно, итальянец или грек – и, вне всякого сомнения, из команды «Victory». По всей видимости, он искал спасения на том самом корабле, что был вынужден уничтожить его собственное судно – еще одна жертва той несправедливой захватнической войны, которую английские свинопсы ведут против нашего Отечества. Обыскав покойного в поисках сувениров, наши люди нашли в кармане его куртки весьма причудливую вещицу из слоновой кости: искусно вырезанную голову юноши, увенчанную лавровым венком. Мой соратник и офицер, лейтенант Кленце, счел это изделие антикварным и художественно ценным, а потому забрал его у матросов себе. Каким образом подобный предмет оказался у простого моряка, ни он, ни я вообразить не могли.
В тот миг, когда мертвеца выбрасывали за борт, случились два происшествия, глубоко взволновавшие команду. Глаза покойного изначально были сомкнуты; однако, когда тело волокли к релингу, от резкого толчка они распахнулись, и многим привиделось нечто невероятное – будто эти очи пристально и насмешливо взирают на Шмидта и Циммера, склонившихся над трупом. Боцман Мюллер – человек в летах, которому следовало бы иметь больше разума, не будь он суеверным эльзасским свином, – пребывал в таком возбуждении, что принялся следить за телом в воде. Он божился, что, едва погрузившись, мертвец принял позу пловца и стремительно ушел под волны в южном направлении. Нам с Кленце были противны подобные проявления крестьянского невежества, и мы сурово отчитали матросов, в особенности Мюллера.
На следующий день возникла весьма досадная заминка по причине недомогания нескольких членов экипажа. Очевидно, они страдали от нервного истощения, вызванного затянувшимся походом, и их преследовали дурные сны. Несколько человек казались совершенно одуревшими и пребывали в апатии; убедившись, что они не симулируют, я освободил их от службы. Море изрядно штормило, и мы предпочли уйти на глубину, где волнение мешало меньше. Здесь было сравнительно спокойно, хотя нас ставило в тупик некое мощное южное течение, не отмеченное на наших океанографических картах. Стенания больных действовали на нервы, но, поскольку они не подрывали дух остального экипажа, мы не прибегали к крайним мерам. Наш план заключался в том, чтобы занять позицию и перехватить лайнер «Dacia», о коем сообщали наши агенты в Нью-Йорке.
Ранним вечером мы всплыли и обнаружили, что море несколько утихло. На северном горизонте виднелся дым линкора, но дистанция и наша способность к погружению гарантировали нам безопасность. Куда сильнее нас тревожила болтовня боцмана Мюллера, которая с наступлением темноты становилась всё более путаной и дикой. Он впал в постыдно-ребяческое состояние и бормотал о каком-то наваждении: будто мимо иллюминаторов проплывают мертвецы, которые пристально смотрят на него, и в коих он, невзирая на посмертные изменения, узнаёт тех, кто погиб во время совершения нами славных германских подвигов. Он также утверждал, будто тот юноша, найденный на палубе, является их предводителем. Всё это было крайне жутко и ненормально, а потому мы заковали Мюллера в кандалы и подвергли суровой порке. Команда была недовольна его наказанием, но дисциплина превыше всего. Мы также отвергли просьбу делегации матросов во главе с Циммером о том, чтобы выбросить резную голову из слоновой кости в море.
20 июня матросы Бом и Шмидт, чувствовавшие недомогание ранее, впали в буйное помешательство. Я сожалел, что среди офицеров нет медика, ибо жизни германцев драгоценны. Однако непрекращающийся бред этих двоих о некоем страшном проклятии подрывал дисциплину самым пагубным образом, а потому были приняты решительные меры. Экипаж встретил случившееся угрюмым молчанием, но это, казалось, угомонило Мюллера, который впредь не доставлял хлопот. Вечером мы освободили его, и он безропотно вернулся к своим обязанностям.
В последующую неделю мы все пребывали в крайнем напряжении, высматривая «Dacia». Эту гнетущую атмосферу усугубило исчезновение Мюллера и Циммера; вне всяких сомнений, они покончили с собой, поддавшись снедавшим их страхам, хотя самого момента их прыжка за борт никто не видел. Я был скорее рад избавлению от Мюллера, ибо даже его молчаливое присутствие дурно влияло на людей. Теперь весь экипаж словно дал обет молчания – будто скрывая некую тайную боязнь. Многие занедужили, но никто более не нарушал порядка. Лейтенант Кленце, издерганный этим ожиданием, раздражался по малейшему поводу – будь то стая дельфинов, собиравшаяся вокруг лодки во всё большем числе, или же растущая мощь того загадочного южного течения.
В конечном итоге стало ясно, что мы окончательно разминулись с «Dacia». Подобные неудачи случаются, и мы были скорее удовлетворены, нежели расстроены, ибо теперь нам надлежало возвращаться в Вильгельмсхафен. В полдень 28 июня мы легли на курс северо-восток и, невзирая на некоторые нелепые затруднения, вызванные неимоверным количеством дельфинов, вскоре пошли полным ходом.
Взрыв в машинном отделении в два часа пополудни стал полной неожиданностью. Никаких дефектов в механизмах или небрежности со стороны персонала выявлено не было; тем не менее, без всякого предупреждения корабль сотряс колоссальный удар. Кленце, бросившийся в машинное отделение, обнаружил, что топливный бак и значительная часть механизмов разнесены в щепки, а инженеры Раабе и Шнайдер погибли на месте. Наше положение в одночасье стало критическим; ибо, хотя системы регенерации воздуха уцелели и мы могли управлять погружением и всплытием, пока хватало сжатого воздуха и заряда аккумуляторов, мы были лишены возможности двигаться или маневрировать. Искать спасения в шлюпках означало бы сдаться на милость врагам, которые необоснованно ожесточены против великого германского народа; наш же радиопередатчик, вышедший из строя еще со времен инцидента с «Victory», не позволял связаться с другими субмаринами Императорского флота.
С момента аварии и до 2 июля нас непрестанно сносило к югу; мы не имели четкого плана и не встретили ни одного судна. Дельфины всё так же кольцом окружали U–29, что выглядело весьма примечательно, учитывая пройденное нами расстояние. Утром 2 июля на горизонте показался военный корабль под флагом США, и матросы, охваченные беспокойством, изъявили желание сдаться. В конце концов Кленце был вынужден застрелить матроса по имени Траубе, который с особенным неистовством требовал совершить этот негерманский поступок. Это на время охладило пыл команды, и мы незамеченными ушли под воду.
На следующий день пополудни с юга налетела густая стая морских птиц, а океан начал зловеще вздыматься. Задраив люки, мы ждали развития событий, пока не осознали, что обязаны погрузиться, иначе нас захлестнет нарастающий вал. Давление воздуха и запас электричества стремительно таяли, и мы стремились избегать лишних трат наших скудных ресурсов, но выбора у нас не оставалось. Мы опустились на небольшую глубину, и когда спустя несколько часов шторм утих, решили вновь выйти на поверхность. Однако здесь нас постигла новая беда: лодка перестала слушаться управления, вопреки всем усилиям механиков.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов