Лев Лакедемона. Восхождение на трон царя Спарты Леонида

– Мелас зомос (черная похлебка – основная еда спартанцев), – сказал ирен. – Ваша еда. Ваша жизнь. Кто не ест – тот слаб. Слабых мы выгоняем.

Мальчишки выстроились в очередь. Каждому наливали в глиняную миску половник густой, темно-коричневой массы. Алкей взял свою миску, понюхал и побледнел.

– Это вообще можно есть? – прошептал он.

– Ешь, – сказал Леонид.

Он отхлебнул из своей миски. Вкус был отвратителен – соленый, кислый, с привкусом свиного жира и уксусной кислоты. Леонид заставил себя проглотить. Желудок сжался, норовя вытолкнуть еду обратно. Он сжал челюсти и сделал еще глоток.

Рядом Алкей поперхнулся. Похлебка потекла по его подбородку, смешиваясь со слезами.

– Я не могу, – прошептал он. – Это же… это…

– Можешь, – сказал Леонид. – Смотри на меня.

Он поднес миску ко рту и выпил остатки одним долгим глотком. Желудок скрутило, но он удержал. Поставил миску на пол. Вытер рот тыльной стороной ладони.

Ирен, стоявший в углу, наблюдал. Его лицо оставалось бесстрастным, но что-то в глазах изменилось. Едва заметно.

Алкей, глядя на Леонида, тоже начал пить. Он давился, кашлял, но пил. Когда миска опустела, он поставил ее рядом с миской Леонида и выдохнул.

– Ты сумасшедший, – сказал он.

– Я голодный, – ответил Леонид.

После завтрака – если это можно было назвать завтраком – ирен построил их во дворе.

Двор был залит утренним солнцем, но камни под ногами оставались холодными. Леонид стоял босиком и чувствовал, как холод проникает сквозь ступни, поднимается по ногам, сковывает тело.

– Семь лет, – сказал ирен, прохаживаясь перед строем. – Вам по семь лет. Вы ничто. Вы даже не паисы (дети, щенки – низшая ступень в агоге). Вы ниже паисов. Вы – грязь под моими ногами.

Он остановился перед Леонидом.

– Твое имя?

– Леонид.

– Леонид? – ирен наклонил голову. – Лев? Ты думаешь, ты лев?

– Я сын царя.

– Здесь нет царей. Здесь есть только агоге. И закон. Закон один: сильный живет, слабый умирает.

Он прошел дальше, к Алкею.

– Твое имя?

– Алкей, – голос Алкея дрожал.

– Сын гончара?

– Да.

– Твой отец лепит горшки. А ты будешь лепить свое тело. Из глины и крови.

Ирен вернулся в центр строя.

– Правила. Вы будете есть то, что дают. Спать там, где укажут. Ходить босиком. Носить одну тунику – зимой и летом. Вы будете молчать, когда старшие говорят. Вы будете стоять, когда старшие сидят. Вы будете терпеть боль, когда старшие приказывают.

Он выдержал паузу.

– Кто нарушит правила – будет наказан. Наказание – плети. У алтаря Артемиды Орфии (святилище Артемиды, где проводились публичные порки мальчиков).

– А если убежать? – спросил кто-то из строя.

– Убежать нельзя, – ирен улыбнулся. – Вокруг горы. В горах – волки и илоты. Илоты ненавидят спартанцев. Если они поймают беглеца – убьют. Медленно. С удовольствием. Так что бегите. Я разрешаю.

Никто не пошевелился.

– Хорошо, – сказал ирен. – Теперь – пирриха (военный танец с оружием для развития координации).

Он бросил на землю деревянные мечи. Короткие, тяжелые, с затупленными краями.

– Каждый берет. Вы будете танцевать. Пока не упадете.

Пирриха оказалась хуже, чем черная похлебка.

Танец был простым – три шага вперед, удар, три шага назад, блок, прыжок, выпад. Но Леонид не умел координировать движения. Меч был слишком тяжелым, ноги скользили по холодным камням, а ирен кричал так, что закладывало уши.

– Медленнее! Быстрее! Ниже! Куда смотришь? Меч – продолжение руки! Рука – продолжение тела!

Леонид споткнулся, упал, рассек колено об острый камень. Кровь потекла по голени, смешиваясь с грязью.

– Встать! – крикнул ирен.

Леонид встал. Колено жгло огнем. Он поднял меч и продолжил.

– Три шага! Удар! Три шага!

Ритм сбивался. Леонид оступался снова, но на этот раз удержался на ногах. Он сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. Зубы были стиснуты. Он смотрел прямо перед собой и двигался.

Вперед. Удар. Назад. Блок.

Вперед. Удар. Назад. Блок.

Руки дрожали от усталости. Дыхание сбилось. Солнце поднялось выше и теперь пекло голову, остриженную наголо. Леонид чувствовал, как пот стекает по лицу, щиплет глаза, смешивается с кровью на губах.

– Хватит, – сказал ирен через час. Или через два. Леонид потерял счет времени.

Мальчишки попадали на землю. Некоторые плакали. Алкей лежал ничком и тяжело дышал.

Леонид не упал. Он стоял на дрожащих ногах, сжимая в руке деревянный меч. Колено кровоточило. Нос, сломанный Эвриадом, болел так, что перед глазами плыли круги.

– Ты, – ирен показал на Леонида. – Стой. Остальные – в казарму.

Мальчишки поднялись и побрели внутрь. Алкей обернулся, посмотрел на Леонида с тревогой, но ничего не сказал. Когда двор опустел, ирен подошел к Леониду вплотную.

– Ты не упал, – сказал он.

– Нет.

– Почему?

– Потому что упавшие не выживают.

Ирен смотрел на него долго. Потом взял деревянный меч из его рук.

– Ты не умеешь драться, – сказал он. – Твои движения – как у новорожденного козленка. Ты слаб. Ты медлителен. Твой удар – это удар девочки.

– Я научусь.

– Научишься? – ирен усмехнулся. – Может быть. Но сейчас ты – ничто. Запомни это. Каждое утро, просыпаясь, говори себе: я ничто. Каждый вечер, засыпая, говори: я ничто. Пока не станешь кем-то.

Он развернулся и ушел, оставив Леонида одного во дворе.

Леонид стоял. Ноги дрожали. Колено болело. Нос распух так, что он дышал ртом.

Я ничто, – подумал он. – Я стану всем.

Он пошел в казарму, волоча ноги по камням. Каждый шаг отдавался болью в разбитом теле. Но он шел.

Ночью его разбудил удар.

Он открыл глаза и увидел Эвриада. Тот сидел на корточках рядом с его циновкой и улыбался. В темноте его лицо казалось черепом.

– Не спи, львенок, – сказал Эвриад шепотом. – У нас есть разговор.

Леонид сел. Тело затекло от холода и жесткой циновки. Рядом спали мальчишки – кто-то тихо посапывал, кто-то ворочался во сне. Алкей лежал на соседней циновке, свернувшись калачиком.

– Иди за мной, – сказал Эвриад.

– Нет, – ответил Леонид.

Эвриад схватил его за горло. Пальцы были сильными, жилистыми. Они сдавили гортань так, что Леонид не мог дышать.

– Ты пойдешь, – прошипел Эвриад. – Или я задушу тебя здесь. Никто не проснется. А если кто и проснется – никто не вступится. Ты – никто, Леонид. Сын царя? Здесь ты – грязь.

Он ослабил хватку. Леонид судорожно вдохнул.

– Вставай.

Леонид встал. Эвриад вывел его из казармы во двор. Ночь была холодной, небо – черным, без звезд. Ветер дул с гор, принося запах снега и сосновой смолы.

Во дворе стояли еще трое мальчишек. Леонид узнал их – они были из свиты Эвриада.

– Знаете, что делают со щенками, которые кусаются? – спросил Эвриад, обращаясь к своим. – Им выбивают зубы.

Он ударил.

Леонид упал. Удар пришелся в челюсть – голова дернулась, в глазах вспыхнули белые круги.

– Держите его, – сказал Эвриад.

Двое мальчишек схватили Леонида за руки, третий наступил ему на грудь, прижимая к земле. Леонид рванулся, но сил не было. Тело не слушалось. После дня тренировок мышцы превратились в вареное мясо.

Эвриад присел рядом. В руке у него был камень.

– Открой рот, – сказал он.

Леонид сжал челюсти.

– Открой рот, щенок. Или я разобью тебе лицо камнем. Не один зуб – все.

Леонид смотрел на него. Кровь из разбитого носа текла по губам, затекала в рот. Вкус железа наполнил язык.

Жалость убивает, – вспомнил он слова отца. – Я не пожалею его.

Он плюнул кровью в лицо Эвриаду.

Эвриад замер. Кровь медленно стекала по его щеке, капала на тунику. Его глаза расширились – сначала от удивления, потом от ярости.

– Ты… – прошипел он.

Он занес камень.

– Пустите его, – раздался голос из темноты.

Все замерли.

Из тени вышел ирен – тот самый, с серыми глазами. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Эвриада. В его взгляде не было гнева. Только усталость.

– Я сказал: пустите.

Мальчишки отпустили Леонида. Он остался лежать на земле, глядя в черное небо.

– Эвриад, – сказал ирен. – Ты нарушил правило. Бить можно. Но только днем. И только на виду. Ночные драки – для трусов.

– Он меня укусил, – огрызнулся Эвриад. – Три года назад. Он заслужил.

– Мне плевать, что он сделал три года назад. Сейчас он – паис. Ты – ирен. Ты должен учить его, а не калечить.

– Я учу.

– Ты мстишь. Это разные вещи.

Ирен подошел к Леониду и протянул руку. Леонид посмотрел на его ладонь – широкую, покрытую шрамами и мозолями. Потом взял ее. Ирен рывком поднял его на ноги.

– Иди в казарму, – сказал он Леониду. – Завтра будет новый день. Тяжелее, чем сегодня.

Леонид пошел. Он не оглядывался. Он чувствовал спиной взгляд Эвриада – тяжелый, полный ненависти.

В казарме он лег на циновку и закрыл глаза. Рядом зашевелился Алкей.

– Ты живой? – прошептал он.

– Да.

– Я слышал… они тебя били?

– Да.

– А ты?

– Я плюнул ему в лицо.

Алкей замолчал. Потом тихо сказал:

– Ты правда сумасшедший.

– Нет, – ответил Леонид. – Я просто не умею проигрывать.

Он закрыл глаза и провалился в сон – глубокий, без сновидений.

Глава 4: Голод и Воровство

532 год до н.э. Спарта. Казарма агоги

Через месяц Леонид понял, что черная похлебка – это не самое страшное.

Страшным был голод.

Еды давали ровно столько, чтобы не умереть. Одна миска мелас зомос (черной похлебки) утром, одна – вечером. Ни хлеба, ни мяса, ни вина. Только похлебка – густая, соленая, отвратительная.

Но мальчишки росли. Их тела требовали еды, и голод становился постоянным спутником – тупым, ноющим, неотвязным.

– Воруйте, – сказал им пэдоном (воспитатель) Талфибий на втором месяце обучения. – Если голодны – воруйте. Но не попадайтесь.

Он сидел на каменной скамье во дворе и чистил ксифос (короткий спартанский меч, которым воины пользовались в ближнем бою). Лезвие сверкало в солнечном свете. Талфибий был старым воином, участником многих войн. Его лицо пересекал шрам от виска до подбородка, левая рука не сгибалась в локте – перебита аргосским (из Аргоса, давнего врага Спарты) копьем тридцать лет назад.

– Воровать? – переспросил один из мальчишек. – Но это же…

– Это закон, – перебил Талфибий. – Закон Ликурга. Спартанцы должны быть голодными. Голод делает воина быстрым и злым. Но если вы умрете от голода – вы не станете воинами. Поэтому вы должны воровать. Еду. У илотов. У соседних казарм. У кого угодно.

Он поднял ксифос и осмотрел лезвие на свет.

– Но если вас поймают – я буду пороть вас плетьми. Каждого. Пойманного – плетьми. Не пойманного – похвалой. Выбирайте.

Он встал и ушел, оставив мальчишек в растерянности.

– Он серьезно? – спросил Алкей.

– В Спарте всегда серьезно, – ответил Леонид.

Первую кражу Леонид совершил через три дня.

Целью была кухня – небольшое каменное строение за казармой, где илоты готовили еду для старших воинов. Ночью, когда все спали, Леонид выбрался из казармы через узкое окно в задней стене. Он был худым и гибким – прошел.

Двор был пуст. Луна спряталась за тучами, и темнота стояла такая, что Леонид двигался на ощупь. Он знал, где кухня. Он знал, что илоты спят в соседнем сарае. Он знал, что дверь в кухню не запирается – зачем запирать еду от спартанцев? Ведь это их еда.

Он проскользнул внутрь. Пахло хлебом, сыром и жареным мясом. У Леонида закружилась голова. Он не ел мяса два месяца.

На столе лежал хлеб. Целый каравай – пшеничный, с хрустящей корочкой. Рядом стоял кувшин с оливковым маслом. На крюке висел окорок.

Леонид взял хлеб.

И тут же услышал шаги.

Он замер. Шаги были тяжелыми, неспешными. Кто-то шел к кухне. Илот? Воин?

Леонид метнулся к окну, но окна в кухне не было – только дверь. Он прижался к стене, за большим глиняным пифосом (огромным сосудом для хранения зерна, вина или масла), и затаил дыхание.

Дверь открылась. Вошел илот – старик с седой бородой и лицом, изрезанным морщинами. Он был босым, в грязной тунике, и двигался медленно, как во сне.

Илот подошел к столу, взял нож, отрезал кусок хлеба. Положил в рот. Жевал долго, с наслаждением, закрыв глаза.

Леонид смотрел на него. В животе урчало. Хлеб пах так, что слюна текла по подбородку.

Илот доел хлеб, облизал пальцы и вышел, не закрыв дверь.

Леонид подождал. Сосчитал до ста. Потом выскользнул из-за пифоса, схватил каравай и окорок и выбежал во двор.

Сердце колотилось так, что казалось, его стук слышат все спартанцы в радиусе стадий (стадий – мера длины, около 180 метров).

Он добежал до казармы, пролез в окно и рухнул на циновку.

– Ты где был? – прошептал Алкей.

– Есть, – сказал Леонид, разрывая хлеб пополам. – Ешь.

Алкей взял хлеб, понюхал, и глаза его наполнились слезами. Не от боли – от радости.

– Ты украл?

– Я не попался.

Они ели молча, быстро, жадно. Хлеб был сухим, но сладким, как мед. Окорок – жирным, тающим на языке.

Когда еда кончилась, Алкей облизал пальцы и посмотрел на Леонида.

– Ты не боишься?

– Боюсь, – ответил Леонид. – Но голод сильнее страха.

На следующее утро их построили во дворе.

Талфибий прохаживался перед строем. Его лицо было мрачнее обычного.

– Сегодня ночью, – сказал он, – пропал хлеб и мясо с кухни. Илоты говорят, что не брали. Значит, брал кто-то из вас.

Мальчишки молчали. Леонид стоял с каменным лицом.

– Кто это сделал? – спросил Талфибий.

Тишина.

– Если виновный не признается, я выпорю всех.

Он выдержал паузу.

– Я сказал: кто это сделал?

Молчание.

– Хорошо, – Талфибий кивнул одному из иренов (наставников). – Принеси плети.

Ирен ушел и вернулся с пучком ивовых прутьев, связанных воедино. Это была лигомастия (плеть из ивовых прутьев, которой наказывали мальчиков в агоге). Прутья были гибкими и тонкими – такие оставляли на коже глубокие, кровоточащие полосы.

– Первый, – сказал Талфибий.

Мальчишки выстроились в очередь. Каждый должен был подойти к каменному столбу у стены, раздеться до пояса и получить десять ударов.