Незваный гость
– За оградой Степашку зарыли… – звучал в моем ухе монотонный жужин бас, слова она не интонировала, толстые губы Бобруйского шевелились в такт. – Так ему и надо, ироду. Собаке собачья смерть.
– Золотые слова, Гаврила Степанович, – отвечал Чиков. – Я специально еще перед Новогодьем в приказе справлялся, дело закрыли да наверх по инстанциям отправили, комар носу не подточит.
– Хорошо, Сережа, ладно. Теперь заживем, нашего человечка на блохинское место поставим…
– Ха-ха-ха, господа, что ж вы даму не развлекаете… Про дела мне скучно…
– Цыц, Дуська, ужо я тебе…
Дальше было неинтересно.
За час до полудня третьего дня поезд остановился в Змеевичах, здесь проходила ежегодная зимняя ярмарка и большая часть пассажиров приехала именно на нее. Я тоже вышла, чтоб размяться и опустить письмо в вокзальный почтовый ящик. Маменьке я писала еженедельно, и обычая нарушать не хотела. Вагонный предупредил, что отправление ровно в полдень, обед в два, а ужина не предвидится, потому как, ежели в занос снежный не угодим, прибудем до шести вечера в Крыжовень. Вагонного звали Сенька, с ним единственным я удосужилась лично знакомство свесть, потому что угрожать страшными карами, если слухи про мое знакомство с канцлером тайной канцелярии пойдут, так было сподручнее. Сенька побожился, что нем будет как могила.
Змеевичский вокзал меня не поразил, может от того, что мысли другим были заняты. Еще и до места не добралась, а ниточку ухватила. Может купец Бобруйский касательства к смерти пристава не имеет, однако заинтересован в ней был. Интересно, в каких числах груденя он в вояж свой из Крыжовеня отправился? А помощники его – Чиков с Хрущем, все это время где обретались? Актеров, пожалуй, со счетов спишем, явно мокошьградские шарлатаны.
Протиснувшись сквозь столпотворение к кассе почтамта, я приобрела дополнительную марку с магической меткой и, тщательно ее наклеив, опустила конверт в почтовый ящик. Надеюсь, дойдет быстро, и упрежденная матушка не встревожится, если в корреспонденции перерыв случится.
У выхода на перрон дрались. Худощавый господин, по виду коммивояжер, в узком пальто и котелке, охаживал тростью детину в овчинном тулупе. Мужик махал кулаками, и тоже не без успехов. Зеваки столпились вокруг, вытягивали шеи, подбадривали то одного, то другого, не замечая целой шайки карманников, занятой своим злым обычным делом.
– Нехорошо, – протиснулась я к постовому, со вниманием разглядывающему мозаичное полотно, коим украшена была стена вокзала. – Беспорядки не пресекаете.
– Шли бы вы, барышня… – Куда именно мне предложили проследовать, я предпочла не расслышать.
– Куда-куда? К начальству твоему? К его превосходительству ябедничать? Драка, воровство, непотребства всякие. Или ты, служивый, со щипачами в доле?
Превосходительство я приплела наобум, но угадала, впрочем, как и про долю. Постовой дернул нагрудную цепочку, подул в свисток и, проорав: «Разойтись!», бросился в эпицентр событий. Эхом с разных сторон раздались свистки подмоги. Карманники немедленно приняли самый беспорочный вид и рассредоточились, растворяясь в толпе. Коммивояжер продолжал размахивать тростью, теперь уже на служителя порядка, его соперник отряхивал тулуп и что-то бубнил. Жужи при мне не было, поэтому именно «что-то». Тросточка наконец опустилась, постовой значительно повел рукой в мою сторону, коммивояжер немедленно обернулся. Нехороший взгляд, цепкий, я предпочла его не встретить, придержала полы шубки и пошла себе в вагон.
Каково же было мое удивление, когда за обедом обнаружила среди пассажиров первого класса давешнего драчуна, правда без тросточки и пальто, занявшего столик на одного через проход от меня. Глаза у него были карими и злыми, а неслышное бормотание, коим он сопроводил свой взгляд, полезная Жужа определила как «рыжая идиотка».
Я отвернулась. От идиота слышу! К сожалению, прощальный банкет прошел для меня впустую. Компания Бобруйского веселилась напропалую, то есть пьянствовала и вела сальные разговоры. Купец сулил веселой Дуське ангажемент, мужу ее снисходительному – должность директора театра, Чикову – чиновничьи выгоды, неклюду-музыканту – табун арлейских рысаков. Когда начались танцы, Хрущ вразвалочку подошел к соседнему столику.
– Господин Волков, – протянул он достаточно громко. – Какие люди! К нам в Крыжовень по служебной надобности, Григорий Ильич?
Коммивояжер ответил вопросом:
– А вы, сударь, хозяина дождались?
Прозвучало довольно презрительно, но Хрущ не обиделся:
– Хотите, представлю? Вдруг Гаврила Степанович карьере поспособствует?
– Хочу! – сказал Волков весело. – Уж будьте любезны.
И, поднявшись, отправился к купеческому столу. Я посмотрела ему в спину, сюртук шит у хорошего портного, на ворот сзади спадают каштановые кудри. Кареглазый шатен – мечта уездной барышни.
Как представляли Волкова я не слышала, Жужа пробасила слова Бобруйского:
– Из молодых да ранний… Люблю…
Новый знакомец уселся подле хозяина, не чинясь выпил, закусил, отвесил комплимент пьяненькой Дульсинее. В проходе между столами плясал Хрущ с официанткой. Я решила что с меня довольно и ушла в купе.
В снежный занос мы не попали. Сенька заглянул за полчаса до прибытия, я вернула ему библиотечные книги, приложив поверх романчика рублевую ассигнацию:
– В Мокошь-град возвратишься, черкни на имя господина Зорина в чародейский приказ, что-де барышня Попович в Крыжовень добралась без приключений.
– Будет исполнено, – обещал парень, скорчив мину крайней таинственности.
Станция была конечной, поезд после отправлялся в депо и через ночь возвращался на обратный маршрут. Поэтому выходить я не спешила, дождалась, пока схлынет толпа, кликнула с перрона носильщика, попрощалась с Сеней.
– До свидания, Евангелина Романовна, – поклонился он чуть не до земли, – обратно поедете, всенепременно в мой вагон билет возьмите.
– Ох нескоро это будет, – улыбнулась я, – а понравится здесь житье у тетушки под боком, так и жить останусь.
– Передавайте тетушке наше нижайшее почтение. – Парень мне подмигнул.
Вокзал Крыжовеня был раза в четыре меньше, чем у Змеевичей, уездной столицы. Был он добротно-кирпичным, но состоял лишь из одной просторной шатровой залы, насквозь продуваемой ветрами. От арочного входа, придерживаемого белоснежными колоннами, спускались к площади мраморные ступеньки. Перфектно! Они бы еще ледяной каток в этом месте залили. Мрамор хищно блестел в фонарном свете, суля ушибы с переломами каждому, кто рискнет на него ступить. Извозчиков на площади не наблюдалось, то есть во множественном числе. Сани были одни, и за них сейчас шла форменная баталия.
– Кузьма сызнова театру себе разыгрывает, – сплюнул на ступени носильщик, слюна моментально замерзла. – Давайте-ка, барышня, с того вон боку выйдем.
С «того вон боку» от лестничной площадки отходили дощатые мостки, оказавшиеся вовсе не скользкими, а площадь заканчивалась глухой кирпичной стеной. На расчищенном от снега пятачке под фонарем обильно чернели лошадиные кучи. Я положила руку на рукоять револьвера, спрятанного в муфте. Выхватить не успею, стрелять, если что, придется сквозь мех.
– В лучшем виде все устроим, барышня, – пообещал носильщик, как мне показалось, зловеще, и поставил сундук прямо в льдисто хрустнувший навоз.
Донесся звон колокольцев и визгливый лай, из-за угла показалась тройка, запряженная в сани, заложила вираж и скрылась, за ней маневр повторила еще одна и еще. Я рассмотрела купца Бобруйского, его клевретов, каких-то закутанных в меха дам. Семейство Гаврилы Степаныча воспользовалось личным транспортом. Четвертые сани были однолошадными, без перезвона, и, кроме возницы, в них никого не было.
– Ну вот, барышня, – носильщик вытянув руку, поклонился, – все в лучшем виде.
Я выпустила револьвер и достала из муфты денежку за услугу, подумала и прибавила полтинничек сверх.
– Благодарствую.
И мужик испарился, передавая заботу о моем багаже в другие руки.
– Губешкина? – переспросил бородатый извозчик, подтаскивая сундук к багажной полке. – Гадалка которая? Конечно, знаю. Это нам на Архиерейскую улицу надобно.
– Архиерей у вас обитает?
Ответа я не получила, по мосткам гулко затопотали и к саням ринулся господин Волков, размахивая тростью, в другой руке болтался саквояж.
– Вдвое плачу, поехали.
– Простите, – заступила я дорогу, – пассажир уже здесь.
Тросточка описала дугу, не успей я отклониться, она ткнула бы меня точно в солнечное сплетение.
– После, барышня, обождете. Я спешу!
– Багаж крепи, – велела я вознице, а нахалу веско сказала. – Подождете как раз вы.
Он словам не внял, размашисто шагнул, намереваясь столкнуть меня в сугроб, я ушла с линии движения и поставила подножку. Волков рухнул лицом вниз.
– Это вас бог наказал, – сказала я карамельно, а после деловито кучеру. – Поехали, любезный, я тоже спешу.
Голень ожгло болью, лежащий хлестнул мне тростью по ногам. Я даже не вздрогнула, не разломала деревяшку, чтоб засунуть ее по очереди в разные отверстия поверженного соперника. Как говаривал мой достойный учитель Ямота-сан: «Истинного самурая отличает снисходительность». Поэтому я молча села в сани, расправила на коленях меховой полог и велела трогать.
Захария Митрофановна обитала в деревянном домике с палисадом и оказалась именно такой, как я себе представляла по рассказам приказного секретаря. Представляла Губешкина неклюдку, куталась в цветастую шаль, звенела браслетами, играла черными очами и крашенными в вороново крыло локонами. И чучело нетопыря имелось заместо потолочной люстры. А еще в доме проживала прислуга лет пятнадцати на вид по имени Дуняша, устроившая, несмотря на юный возраст, такой обстрел глазами моему извозчику, что мужик все не хотел уходить.
Нога болела, свое представление я отыграла без огонька, и присела к столу с облегчением. Завтра, все завтра. Мне бы лечь, да конечность повыше пристроить, чтоб кровь отлила. Синяк там, наверное, преизрядный, холод прикладывать поздно, авось само заживет. Чтоб отвлечься от боли, я разобрала и собрала револьвер. А гадалка-то его в муфте сразу углядела. Вострая тетка. Дуняша накрыла на стол, я с аппетитом откушала, не забывая поддерживать разговор. Помощь в сыскном мероприятии мне, разумеется, пообещали, я даже свеженький блокнот достала, чтоб наживо записывать, но провидица Зара вдруг надумала сперва на картах мне гадать.
В гадание я не верила, то есть абсолютно, но и возражать не стала. Ничего нет хуже для доверительных отношений, чем обесценить дело, которым собеседник твой увлечен, которым на жизнь зарабатывает. Колода оказалась вовсе не игральной, то есть масти в ней были, и картинки, только не зеркально отраженные на половинках, а просто рисунки: человеческие фигуры, закутанные в плащи, некоторые с коронами, позолоченное дерево, смерть с косой, змея, кусающая себя за хвост. Я послушно сдвигала колоду левою рукой по направлению к себе, вытаскивала картонки рубашкой вверх, повторяла процесс после того, как расклад мою сивиллу не удовлетворил, и она кликнула Дуняшу в помощь.
– Ну что скажу тебе, Гелюшка, – Захария Митрофановна ткнула длинным пальцем в стол, – не выгорит у тебя.
– Что именно? – зевнула я украдкой.
– Дунька, – велела хозяйка, – стели барышне постель в той горенке, что окном во двор.
А когда служанка ушла, наклонилась над столом:
– У тебя, барышня Попович, сейчас такая оказия приключилась, что ты будто по ниточке над полыньей шагаешь, и хочешь там подольше задержаться, чтоб выбора не делать. Этого не выгорит, сама не решишь, решат за тебя. Король при тебе есть червовый, любовный стало быть, интерес, ногами тебя попирает, стало быть положением выше.
– Ну вот пусть он и решает, – разрешила я благостно, близость постельки меня занимала гораздо больше.
– У него своя ниточка, – гадалка покачала головой, – только если под тобою бездна ледяная, под ним огненная. Соперница твоя подле него сейчас, одной с ним масти. Ты-то явно бубна. Ох-хо-хо, что ж у вас там за котовасия. Вверх тормашками черва легла. Пиковый еще есть, видишь, с венцом на голове, стало быть патриций, и валеты с ним – прислужники, смотри, от этого, бубнового меч в бок торчит, значит опасность.
– Мне? – я уже порядком запуталась в персонажах.
– Не тебе, патрицию, тебе наоборот нежную страсть.
– От патриция?
– От валета.
Она еще говорила о каких-то зверях-помощниках, о смерти, которая при огненном коте, о любви, о родственниках, о служебных неприятностях, о сломанном каблуке, о разбитом сердце и ополовиненном кубке.
А я корила себя за то, что вообразила себя яматайским самураем, и не засунула поганую трость поганому Волкову в самое неприличное место, нога болела просто до слез.
Глава вторая,
в коей происходит разведка на местности, обыск, розыск и арест
«Карта Башня указывает на особый стиль жизни, связанный со стремлением вверх. Вы будете ставить перед собой грандиозные планы, действовать несмотря на трудности».
Таро Марии Ленорман. «Руководство для гадания и предсказания судьбы»У Эльдара Давидовича на вечер были планы для него обычные – свидание с дамой, но он его отложил, дождался на перроне, пока поезд на Крыжовень тронется, одновременно любуясь тем, как страдает Крестовский. Семену вовсе не хотелось сейчас разделять скорбь подруги детства, он поминутно оглядывался на задернутое шторкой окно гелиного вагона. Молодец Попович, кремень-девка, не стала сантиментов разводить, четко границы обозначила. Вот здесь, шеф – наши личные отношения, а тут – служебная надобность. Головина все рыдала, вагонные проводники загрохотали дверьми и ступенями, последние припозднившиеся пассажиры едва успевали вскочить на подножки. Семен Аристархович проводил поезд долгим взглядом, Мамаев же, решив что миссия его окончена, поспешил уйти.
– Эльдар Давидович, – позвал Крестовский, – обождите меня, вместе в приказ вернемся.
Сыскарь ругнулся про себя, но покорно остановился. Семен поклонился Головиной, вручил букет противных будто восковых цветов:
– Явлюсь к вам с визитом, Ева Георгиевна, при ближайшей возможности, чтоб сызнова принести соболезнования вашей утрате.
– Ах, Сеня, – вздохнула вдовица, – ты как лучик солнца в беспросветной тьме, что окружает меня нынче.
Брют предложил ей руку колечком и графиня удалилась, сопровождаемая, кроме свиты канцлера, четверкой своих горничных.
– Присутственное время кончилось, – предупредил Эльдар начальство. – Поэтому давай ты меня на ходу обругаешь, чтоб я на встречу с дамой не опоздал вовсе уж неприлично.
– Обойдешься, – хмыкнул Семен, – и страдать будешь вместе со всеми. Дама у него, фу ты ну ты. Я нынче соломенный вдовец, ты, верный друг, мою беспросветную тьму будешь развеивать как солнечный зайчик.
– Как лучик, – тоненько пропищал Эльдар и добавил совсем уж глумливо. – Сеня-а!
Крестовский рассмеялся и хлопнул его по плечу:
– Ваньку сейчас, другого нашего соломенного вдовца, из приказа заберем, он в последнее время чуть не до ночи в кабинете засиживается, да отправимся кутить.
Мамаев подумал, что дам в Мокошь-граде еще много.
Зорин сидел за своим столом и встретил друзей рассеянным взглядом.
– Колдовал? – Семен сдернул с вешалки иванову шинель. – И, судя по всему, преизрядно. Собирайся.
Иван Иванович противиться не стал, движения его были преувеличенно осторожны:
– Да Гелюшке давно амулет один обещал исполнить, он как раз ей в Крыжовене пригодится.
– Амулет? – Крестовский покачал сокрушенно головой. – Сначала в побрякушку силы лил, а после по ветру Попович отправил? Ванька, ты в обморок сейчас брякнешься.
– На воздухе полегчает.
На воздух Ивана Ивановича выводили под руки, он запрокинул к небу бледное лицо и поймал губами снежинку:
– В баньку бы сейчас, да чтоб веником березовым отхлестали.
Крестовский друга поддержал:
– Либо можжевеловым.
– Могу предложить розги, – хмыкнул Мамаев, – немедленно и даже мокрые.
Его обозвали басурманином, поспорили, где именно пар жарче да банщики рукастее, пришли к выводу, что мокошьградские бани – одно расстройство, посему души не успокоят, и решительно отправились в ближайшую ресторацию.
Эльдар по дороге отлучился ненадолго, чтоб дама попусту его не ждала, и, когда присоединился к друзьям за накрытым столом в «Жарю-парю», те уже изрядно захмелели.
– …даже не попрощался, – говорил Ивану Крестовский, – болонку Брюта отыгрывал.
– О Геле разговор? – присел Мамаев, кивая разносчику, чтоб принес ему квасу. – Она, кажется, затруднения твои поняла.
– Лучше б не понимала, – криво улыбнулся Семен, – лучше б сцену ревности устроила, Головиной в волосы вцепилась, или мне.
– Африканских страстей возжелалось?
– А если бы и так? – горячился Крестовский. – Если мне надоело таиться? Как дети малые, право слово, любое словечко с оглядкой, что люди подумают. Надоело. Канцлер еще этот яд в уши льет. Ах, Семушка, послушай старика, не мальчик ты уже, о семье пора задуматься…
– Партию какую тебе присмотрел? – Если бы собеседники Мамаева были чуть более в форме, тон этого вопроса заставил бы их насторожиться. – Родственницу свою дальнюю?
Ответить Крестовский не успел, Иван вдруг хлопнул себя по лбу:
– Вспомнил, на что аркан твоего Блохина покойного похож.
– На что же?
– Посмотреть еще надобно… Эх, жаль, письмо в приказе осталось. Вернуться? Не к спеху, если я прав, Гелюшке это все одно не пригодится.
– Что за амулет ты ей изготовил? – Выслушав ответ, Семен изобразил аплодисменты. – Браво! Попович этим преимуществом воспользоваться не преминет.
– Думаешь, сдюжит?
– Уверен. Давай теперь про рунные плетения рассказывай.
Беседа со страданий сердечных свернула в служебное русло, и задуманной душевной попойки не получилось, Эльдар не раз пожалел о несостоявшемся свидании с очень дальней родственницей Юлия Францевича.
За ночь щиколотка распухла и в ботильон помещаться не желала. Перфектно! И что теперь делать прикажете? Часики тикают, а работа на месте стоит? По уму мне с такой неприятностью дней пять в постели с задранной ногой лежать надобно.
– Валенки? – предложила Дуняша жалостливо. – И Антипа с санями сей момент кликну.
– Давай валенки, – я вызвала в памяти накарябанный по объяснениям хозяйки план города. – А с извозчиком погоди, до главной площади, на которой все присутствия расположены меньше квартала, ежели с Архиерейской на Чистую свернуть, так вообще рядом.
– Лучше не на Чистую, – служанка протянула мне обувку, – а в Сапожный проулок.
– После мне надо посмотреть квартиру, где покойный Блохин проживал.
– Так при приказе казенка за ним была, на верхнем этаже.
– Ты лично его знала?
– Куда нам, – хихикнула Дуняша. – Степан Фомич по другим девкам выступал.
Она оглянулась на запертую дверь хозяйской спальни, Захария Митрофановна, как я уже знала, почивала обыкновенно до обеда, и продолжила шепотом:
– По продажным, в веселый дом хаживал.
– Неужели? А постоянная дама сердца у него была?
– Почем я знаю, – шмыгнула Дуняша носом, – только ходок он был знатный, многие барышни не прочь были бы с ним закрутить, особливо после газеты.
– Какой еще газеты?
Вчера я попыталась расспросить о Блохине хозяйку, но та лишь отнекивалась, знакомства с покойным приставом не водила, услугами ее он не пользовался. Я ей не поверила, но решила пока не давить. Успеется.
– С портретом! И прямо под портретом написали: его благородие Блохин С.В.
Ни названия газеты, ни точного времени публикации Дуняша припомнить не смогла, год назад, или раньше. Это было досадно, мне хотелось представить внешность объекта.
– В храме посмотрите, – сказала девушка. – Эту карточку господин Ливончик у себя выставил.
– Где? – растерялась я. – В храме?
– У торговых рядов вот такенными буквами вывеска: «Фотографический храм искусств Ливончика».
Дуняшу я поблагодарила, отметила про себя, что девушка не глупа, и будет полезна. А еще заметила, что обувь Захарии Митрофановны, стоящая в сенях, принадлежит вовсе не домоседке, которой хозяйка накануне мне представилась. Каблуки сточены от постоянной ходьбы.
Крыжовень при свете дня оказался городком богатым и своим богатством кичащимся. Собор блестел золочеными куполами, лавки хвастались вычурными вывесками, добротные фонарные столбы украшало кружево ковки, а немногочисленные прохожие одеты были нарядно, с преувеличенным провинциальным шиком. В валенках была лишь я да деревенские тетки, торговавшие с дощатых лотков продуктами личного хозяйства. Я прохромала по периметру главной площади часа за полтора. Из распахнутых настежь дверей биржи вырывались клубы пара и возбужденные голоса, я туда заглянула, с десяток мужчин махали друг на друга бумажками. Вот ведь бывает такая служба суматошная.
Вывеска «Фотографический храм искусств Ливончика» написана была «вот такенными буквами», но в пять строчек. Салон располагался в столь узком домишке, затиснутом с двух сторон другими зданиями, что даже слово «фотографический» пришлось разбить переносом. В витрине были выставлены с десяток портретных карточек, морозные узоры на стекле осмотру мешали, я чуть не носом в него уткнулась. Не то. Все не то. Какие-то декольтированные дамы, детишки с дорисованным румянцем, котята в лукошке, бравый гусар, нашивки не о чем мне не говорили, и я решила, что костюм маскарадный.
– Могу чем-нибудь помочь прелестной барышне? – колокольчик на двери звякнул и худощавый средних лет гнум в сером сюртуке повел приглашающе рукой.
– Господин Ливончик? – улыбнулась я. – Примите восхищение вашим талантом.
– Желаете портрет?
Я прикинула наличность, к приказному казначею перед отъездом забежать не успела, так что рассчитывать могу только на свои сбережения. Гнум небольшую заминку воспринял однозначно:
– Я вас умоляю, барышня! Оставите мысли о презренном металле, хорошеньким женщинам они не к лицу, Ливончик даст вам скидку, ваша карточка станет украшением гостиной для многих поколений ваших отпрысков, молодой человек, которому вы вздумаете ее подарить, немедленно падет на колени и предложит все богатства мира!
– Скидку? – переспросила я, ухватив главное.
– Ну вот опять! – он всплеснул короткими ручками. – Не думайте о деньгах.
Торговались мы вдохновенно, сперва на улице, пока фотограф окончательно не замерз, после переместились в салон, темную комнатушку с аппаратом на треноге и драпированной глухой стеной. Слегка отогревшись, гнум огласил прейскурант, я изобразила обморок.
– Я вас умоляю! – хмыкнул Ливончик, дамскими обмороками его было не пронять. – Вы, барышня, через фотографию обретете бессмертие.
– И голодную смерть.
– Да сколько вы там едите.
Сошлись на полцены от прейскуранта.
– Довольны, барышня? – гнум вытер платком вспотевший лоб.
– Маэстро Ливончик, – улыбнулась я ангельски, – теперь, когда сумма обозначена, самое время обсудить обещанную скидку.
Фотограф спросил, не желаю ли я, чтоб мне еще и приплатили, сказал, что я режу его без ножа, обозвал плохим словом, которое я не должна была понять, однако же поняла, поэтому покраснела. Мне поведали о бедственном положении, в котором по моей вине окажется семейство Ливончиков, местная гнумья община, город, а вскорости и вся Берендийская империя. Я слушала со вниманием, но молча. Торговаться со своими соплеменниками меня учила матушка, в девичестве носившая фамилию Вундермахер, и сейчас я явно побеждала. Фотограф спускал пар, мешать ему не стоило. Ах, матушка, как же я по тебе тоскую!
Ливончик выдохся и мы ударили по рукам. Я присела на табурет у драпированной стены:
– А мужчин вы тоже запечатляете? Военных, к примеру, или полицейских чиновников?
– Что? – гнум поднял голову от аппарата. – Разумеется, в самом парадном виде. Если пожелаете жениха, или… Замрите! Вот именно так.
Он нырнул за треногу, укрылся черным мешком:
– Раз, два, три. Сейчас вылетит птичка!
Раздался щелчок, мгновенный ослепляющий свет нестерпимо полыхнул.
– Готово.
Я проморгалась, смахнула набежавшие слезы.
– Благодарю. Оплата сейчас, или при получении заказа?
– Сейчас, – решил фотограф и опять произнес плохое слово, развязно мне подмигнув. – Це-це-це… Сызнова барышня покраснела? Экая неожиданность. Ну, раскрасавица, признавайтесь, кто вас гнумскому учил.
– Матушка, – протянула я деньги, – то есть, мачеха.
Он заинтересовался, спросил, из какого родительница рода, да как ее угораздило за человека замуж пойти, да не представлю ли я ей его, такого замечательного холостого Ливончика.
Я отвечала, что оружейный клан Вундермахеров, что с батюшкой они сошлись по любви, и что представить не получится по причине постоянного проживания матушки в Вольской губернии, но я непременно в письмах расскажу родительнице о замечательном холостом Ливончике.