Ослепительный зверь
За мирной беседою они свернули с набережной, углубились в старый город на пару кварталов и остановились у двухэтажного дома, окруженного вековыми липами.
– Ну вот, – Костров развел руками, – извольте видеть.
После дворцов на набережной здание ЛКМ производило довольно скромное впечатление, хоть и окутывал его флер почтенной старины. Исходно это был доходный дом. Нет, не меблирашки для бедняков, таковых на этой улице не строили. Здесь сдавалось в наем жилье для людей достаточных. И под литературный музей после революции дом отвели по той причине, что в позапрошлом веке в доме снимал квартиру классик местного разлива Мамаев-Панский. Загородная усадьба Панское, от которой чиновник Мамаев взял свой псевдоним, до нового времени не дотянула. И неизвестно, что стало бы с сатрапом царского режима Мамаевым, живи он несколько позже. Но жизнь его пришлась на относительно мирный век, и хотя в когорту великих он не попал, но стяжал известность как бытописатель, а с подачи советских критиков и «разоблачитель нравов». Книги его благополучно издавались, вне зависимости от того, какая власть стояла на дворе, тиражи их исчислялись миллионами, и первоначально, в знак памяти выдающегося земляка, был открыт «музей-квартира П. П. Мамаева-Панского». В дальнейшем стало ясно, что имя одного лишь Мамаева не привлекает достаточного числа посетителей, да и специалистов тоже. Экспозиция была расширена, под музей отвели все здание, и желающие могли здесь ознакомиться с литературной жизнью города в ХIХ – начале ХХ вв. В общем, как водится в подобных заведениях – чинно-благородно, но несколько скудно. Ну а что вы хотите? Литература никогда не приносит больших денег, если, конечно, она литература.
Шаверни смотрел на дом спокойно, благожелательно. Такая благожелательность, как правило, есть другое имя равнодушия. Он определенно знает, что его любимый наставник не бывал в этом доме. А вот известно ли ему, как связаны между собой интересы профессора Блэза и чиновника Мамаева?
Между тем были, были общие интересы у выходца из Оверни, философа-идеалиста, автора монументального труда «Русская Фиваида» и чиновника для особых поручений при итильгородском губернаторе.
Старообрядцы.
Задачей Петра Мамаева было искоренение раскола, и выполнял он ее столь рьяно, что пословицу «как Мамай прошел» в этих краях применяли вовсе не к татарам. По правде говоря, к татарам здесь относились гораздо лучше. Но притом Мамаев собрал столько интересного материала, что жаль было употреблять его исключительно на служебные записки. Так возникли многотомные «Заволжские хроники», первоначально публиковавшиеся в газетах в качестве романа-фельетона. Это сочинение, наполненное любовными и криминальными интригами, вызвало такой интерес у публики, что автору было сделано строгое внушение – фамилия уважаемого чиновника не должна быть связана с развлекательным чтивом! Мамаев начальству внял и в дальнейшем беллетристику публиковал под псевдонимом, взятом от названия имения. Поскольку внешний декорум был соблюден, больше начальство к нему не цеплялось – к тому же говорили, что свежие выпуски «Заволжских хроник» почитывают в сферах куда как выше губернаторских.
А полвека спустя, когда инквизитора-беллетриста давно не было в живых, в здешние края приехал Жак Блэз – ходить по скитам, которые столь усердно закрывал, но не успел полностью выкорчевать Мамаев, читать старообрядческие рукописи, беседовать с уцелевшими старцами и старицами. Каким образом он сумел убедить свое руководство, что сии занятия пойдут на благо Коминтерна – загадка. Так же загадкой было, почему Блэз, с юных лет и до конца жизни остававшийся ревностным католиком, столь сильно прикипел к старообрядчеству, каковое считается русским аналогом протестантизма. Даже его коммунистические увлечения проще понять. И вот теперь ученик Блэза стоит перед домом Мамаева.
– Прошу вас.
Если Шаверни и был чем-то разочарован, то никак этого не выдал. Он любезно поздоровался с сотрудниками, сделал комплимент Оле, практикантке из университета (француз, старая школа, и не боится, что привлекут за харрасмент), благосклонно кивнул в ответ на замечание Евстолии, что после осмотра экспозиции в кабинете директора гостя ждет небольшой фуршет.
День был рабочий, и разгонять посетителей ради визита высокого гостя никто не стал. Напротив, в интересах музея было показать высокую посещаемость. Школьных экскурсий в наши времена стало сильно меньше, чем в советские, тем более сейчас, накануне экзаменов. Зато уже начался туристический сезон, и любопытствующая иногородняя публика появлялась в достаточных количествах. Особенно это касалось столичных жителей. С приходом тощих коров иные из тех, кто раньше мотался на уик-энд в Европу, вынуждены были довольствоваться погружением в Замкадье, и тамошняя экзотика повергала их в состояние, которое Оля называла «полный потрясец». Впрочем, Костров удерживал Олю и подобную ей борзую молодежь от того, чтоб вешать приезжим на уши лапшу. У нас приличный музей. А не какой-нибудь Медвежий, прости господи, Дол.
Пока туристы, приоткрыв рты, слушали треп дежурных экскурсоводов про культурную жизнь Итиль-города в Серебряном веке, Шаверни повели к стендам, посвященным пребыванию в здешних краях профессора Блэза. Издания «Русской Фиваиды» на разных языках вряд ли могли заинтересовать гостя, он наверняка и поболе видел. Зато здесь могли показать то, о чем в европейских изданиях не пишут.
– В архиве технологического университета, который перешел к нам, нашлись уникальные фотографии, предположительно, датируемые 1927 г. Это сотрудники Лаборатории дальней связи… немногие знают, что со времен Гражданской войны наш город стал центром разработки высоких технологий, уникальных в ту эпоху. Первые опыты в области не только междугородной, но и международной радио- и видеосвязи проводились здесь. Отчасти это объясняется тем, что еще в Первую мировую сюда эвакуировались технические институты из Варшавы и Риги, а после революции – из Петрограда.
А отчасти, подумал Костров, но вслух не сказал, потому, что здесь базировалась Речная военная флотилия. Скорость передачи информации, точность и секретность – великое дело в военные времена… правда, война кончилась раньше, чем они достигли практических успехов.
– В середине 20-х здесь приступили к работе над созданием того, что позже назовут телевидением. Вот эти фотографии запечатлели сотрудников отдела, занимавшихся этой проблемой. А теперь посмотрите внимательнее – вон… третий во втором ряду. А вот на этой – сидит за столом. Узнаете? Да-да, вы не ошиблись. Архивные документы подтверждают, что товарищ Блэз несколько раз посещал ЛДС.
– Но почему иностранца допускали к секретным экспериментам? Рассчитывали, что он, как сугубый гуманитарий, ничего не поймет?
– Разработки в те времена еще не были секретными, а Жак Блэз не был иностранцем. Он был советским гражданином и сотрудником Коминтерна. Полагаю, его начальство надеялось использовать разработки ЛДС в деле грядущей мировой революции, и Блэз посещал лабораторию не праздного любопытства ради. Вся секретность началась позже, с конца 20-х, когда ЛДС закрыли, а сотрудников перевели в столицу.
– Да… случись эта история несколько позже, профессора Блэза непременно арестовали бы как шпиона, – заметил Шаверни.
– Скорее всего, – будь Блэз англичанином или немцем, Костров поставил бы на то, что он и был шпионом. Но с французами не так просто, да и дальнейшая биография Блэза вроде не дает тому подтверждения… хотя кто его знает. – А теперь отвлечемся от этого технологически-шпионского сюжета и вернемся к тому, ради чего Блэз сюда ехал. Он уподоблял, как вы знаете, обитателей заволжских скитов отшельникам древней Фиваиды. Тогда эти скиты еще существовали, хотя православные монастыри их вовсю закрывали. Может быть, потому, что староверы прежде сами были гонимы от царских властей. Позже ситуация изменилась… но Блэз их еще застал. Его интересовал тот пласт духовной литературы, что был мало известен как тогда, так и сейчас. Религиозные повести, написанные в этой среде, поучения старцев… парадокс – у старообрядцев была почти стопроцентная грамотность, но они с подозрением относились к печатным текстам. Свои духовные книги они переписывали. Авторство не имело значения. Средневековая традиция, дожившая до начала ХХ века… Сейчас рукописные традиции, увы, утеряны, но многие рукописи сохранились. Часть их находится в наших фондах. А здесь выставлены «Сказание от отца к сыну о некоем невидимом ските», «Моление Прасковьи Праведной»…
Внезапно Шаверни перебил его.
– Кстати, о гонителях. Это ведь Петра Мамаева дом?
Костров не ожидал этого вопроса, но не особо удивился – француз вполне мог прочитать об этом, собираясь с визитом.
– Здесь была его городская квартира. Не слишком удобно добираться в присутствие из имения, да и далековато по тогдашним меркам.
А вот следующий вопрос директора озадачил.
– Профессор Блэз искал на городском кладбище могилу Мамаева, но не нашел. Она не сохранилась?
Не то чтобы Костров не знал ответа. Просто никак не ожидал, что разговор примет подобный оборот.
– Разумеется, сохранилась, но, видите ли… на городском кладбище, вы сказали?
– Да, и в справочной литературе мне попадались упоминания, что Мамаев похоронен именно там.
– Теперь – да. Но первоначально Мамаев был погребен на кладбище Святопущенского монастыря. Вы ведь знаете, что первоначально погосты у нас были при церквях и монастырях. И даже после того, как местные власти стали отводить участки земли под кладбища, старые монастырские были более почтенны… престижны, я бы сказал. Святопущенская обитель, находившаяся за чертой города, была женской, одно время там была игуменьей сестра супруги Мамаева, и потому семья решила похоронить его там. После революции монастырь закрыли, насельниц разогнали. Позже постройки снесли. Погост застроили. Часть захоронений, в том числе могилу Мамаева, перенесли на Первое городское кладбище, которое и посещал профессор Блэз. Но это произошло, насколько я помню, в 1930 году, а Блэз последний раз приезжал сюда в 29-м. Потому он могилу и не нашел. Он просто не знал о Святопущенском погосте.
– Вот, значит, как.
Пока продолжалась экскурсия, Шаверни больше вопросов не задавал, но Костров видел, что мысли его где-то далеко от приключений месье Блэза в стране большевиков. В свою очередь у директора тоже возникли кое-какие вопросы. И когда они благополучно переместились в кабинет, Костров немного выждал, чтоб француз несколько расслабился, дабы вынуть из него информацию.
Приготовлены были закуски и выпивка. Никакого вина, боже упаси. Наши края им не славятся, а предлагать привозное владельцу собственных виноградников – это моветон. Только водка и кой-какие наливки для Евстолии и прочих научных дам.
Гостя все же спросили, что он предпочитает, и он ожидаемо отказался от наливок, зато графинчику с водкой милостиво кивнул, процитировав сакраментальное: «Сие и монаси приемлют».
Евстолия, насколько Костров знал ее вкусы, тоже предпочла бы тяпнуть стопку водочки, но перед гостем решила эти вкусы не демонстрировать.
И вот, когда они выпили (хорошо пошла, и ступайте вы лесом со своей граппой), директор спросил:
– Господин Шаверни, а откуда вам известно, что профессор Блэз искал могилу Мамаева? Он вам сам рассказал? Потому что я об этом ничего не слышал, но я же не знал профессора лично…
Гостя вопрос вроде бы не насторожил.
– Нет, об этом у нас с учителем речь не заходила. Если бы я тогда знал, что когда-нибудь приеду сюда… но это было еще во времена холодной войны, такого и представить было невозможно. Нет, упоминание о поисках могилы и тщетном визите на кладбище я прочел в дневниках профессора.
– Правда? Не припомню такого. Или я что-то упустил? – обратился Костров к Евстолии, но она подтвердила, что тоже не помнит, хотя читала все издания дневников.
– Просто они опубликованы не полностью, – пояснил Шаверни. – Университет Эно, который занимался публикацией наследия моего наставника, издал только те части дневника, которые одобрили представители их кафедры славистики. Они не включили в книгу то, что, по их мнению, не представляло научной ценности. Но ведь я-то прочел эти дневники полностью…
– Стало быть, они не стали издавать… а у кого теперь права на эти неопубликованные фрагменты? У семьи Блэза?
– Нет. Он завещал права университету, а те, так сказать, сняв сливки, принялись ими приторговывать… короче, права на неопубликованные фрагменты дневников выкупил я.
Костров взглянул на гостя с новым интересом.
– И где вы планируете их издавать?
Шаверни приятно улыбнулся.
– Мне кажется, было бы уместно выпустить их в том самом городе, о котором пишет профессор, и где его так хорошо помнят. Ведь ваш музей занимается издательской деятельностью?
Вот и встретились два одиночества. Костров намеревался раскрутить француза, а Шаверни, похоже, ехал сюда с той же целью по отношению к Кострову. Нет, как сказано, скупость и расчетливость французов общеизвестна, но кем надо быть, чтоб не слыхать, что у нас годы тощих коров?
– Господин доктор, – Костров тоже улыбнулся широко и простодушно, – еще совсем недавно, заслышав такое предложение, я немедленно ответил бы согласием. Я и сейчас готов ответить согласием. Но наш музей – не федерального, а областного подчинения. Я постараюсь донести до местного министерства культуры всю важность вашего предложения, но…
– …могут возникнуть сложности с финансированием, я понимаю. Полагаю, затраты я мог бы взять на себя.
Не успел Костров укорить себя, что слишком плохо подумал о человеке, как Шаверни продолжил:
– Но и от вас тоже потребуются некоторые усилия. Объем текста невелик. Однако если мы сделаем двуязычное издание, может получиться вполне достойная книга. Однако русский перевод – это ваша задача.
– Само собой.
– Ну и в качестве ответной услуги я хотел бы попросить вас помочь мне увидеть некоторые достопримечательности. Все-таки иностранцу трудно сориентироваться здесь, этого даже мой наставник не сумел. А я хотел бы пройти по его следам.
– Хотите увидеть могилу Мамаева?
– Верно. – Шаверни шутки не поддержал, он был совершенно серьезен. – А еще я бы хотел посетить одну усадьбу за пределами города, там теперь тоже музей. Вы, возможно, слышали… как же он называется… Медвежий Дол.
Встреча незваных
Сказка вообще не знает сострадания.
В. Я. Пропп. Исторические корни волшебной сказки– А вот здесь имела место последняя в нашем городе публичная казнь, – меланхолично сообщил Костров. – В 1869 году.
Казенная «жатва» огибала сквер посреди площади, над декоративными кустарниками висел утренний туман. Как обычно, Семен настоял, чтоб выехать пораньше – до пробок.
– Мамаев был к ней как-то причастен? – Шаверни зевнул, он явно не выспался.
– Ну что вы. Он занимался раскольниками и разнообразными сектами, а их смертью не казнили. Нет, здесь вешали за разбой и грабежи. Золотой век речного пиратства был уже позади, все местные робингуды – Галанка, Заря, Крутижопка – ушли в легенды, но в окрестностях города, бывало, пошаливали. Да и на городских окраинах тоже. Леса тогда кое-где совсем к границам подходили… Вот такую шайку, что по пригородным зарослям хоронилась, тогда и повязали.
– Вы с таким увлечением об этом рассказываете.
– Но разве и впрямь не увлекательно? От музея мы ехали по улице Звездной. Именно там и орудовала эта шайка. Теперь там один из самых престижных кварталов, заповедник новорусских особняков, нефтяных и газовых компаний – а полтораста лет назад там были сплошные болотные топи, заросшие тростником и ольхою. А здесь, – Костров оглядел нарядную площадь в обрамлении бутиков и ресторанов, – аккурат проходила городская черта, за которой совершались казни.
– Полтора столетия? – Шаверни задумался. – Значит, Мамаев при этой казни мог присутствовать?
– Скорее всего да. Вряд ли чиновник для особых поручений мог этого избежать.
Костров вынужден был признать искренность интереса зарубежного гостя ко всему, связанному с Мамаевым. Что ж, при своей должности и осведомленности Костров мог ответить на многие его вопросы и препроводить туда, куда гостя влекло любопытство. В частности, на кладбище.
Этот визит Шаверни, похоже, разочаровал. Место упокоения бытописателя заволжских страстей было не из тех, куда стекаются толпы читателей и почитателей. Или хотя бы ручейки. По распоряжению дирекции кладбища вокруг могилы убирали мусор – и это все. Стандартная стела с барельефом, на котором можно было разглядеть разве только бороду, облезлая оградка. Костров и Шаверни были единственными посетителями. И то – Барсукова Роща – не Литераторские мостки. Это одно из старых городских кладбищ, куда ходят навестить могилы родных, а у Мамаева родни не осталось.
Летом и осенью здесь довольно живописно – на старых кладбищах в Итиль-городе традиционно высаживают дубы, величественно роняющие листы свои на дорожки. Но все же это не место любования красотами.
Однако Шаверни довольно долго ходил вокруг ограды и придирчиво расспрашивал Кострова о том, как происходило перезахоронение, и не проводилось ли потом вскрытия могилы, и не сохранились ли фотографии этих действ.
Пришлось его огорчить. Перезахоронение происходило в 30-х годах, когда в городе царили другие заботы – великие стройки, индустриализация, развитие тяжелого машиностроения, то-се. Останки писателя перенесли без какого-либо шума и внимания со стороны как властей, так и фоторепортеров. В каком-то смысле могиле Мамаева еще повезло. Не потому лишь, что ее не закатали бульдозером. В начале прошлого века, когда гонения на раскольников прекратились, в Барсуковой Роще построили старообрядческую церковь, и именно здесь хоронили ревнителей древнего благочестия. Если бы прах Мамаева перенесли сюда раньше, это вызвало бы взрыв возмущения. Но, как сказано, в 30-е всем было не до того.
Шаверни не унимался и продолжал расспросы, причем интересовала его не литературная деятельность Мамаева, а некоторые аспекты трудов чиновника по особым поручениям. Это было, пожалуй, логично – старообрядцы оставались здесь главным связующим звеном. Костров отвечал осторожно, стараясь не ляпнуть лишнего – кто может угадать реакцию просвещенного европейца на наши дикие нравы? Это они вправе своих катаров и гугенотов геноцидить, а мы должны сидеть как мышь под веником.
Впрочем, мысль о катарах и гугенотах призвала из памяти фразу какого-то мемуариста, что Мамаев преследовал старообрядцев «со рвением средневекового инквизитора». Каковую Костров и процитировал.
– Староверов особенно пугала и неожиданность его появлений, и точность, с которой Мамаев находил спрятанные рукописи и разнообразные староверческие святыни.
– Я читал, была какая-то громкая история с чудотворной иконой.
– Вы о Сарпанском ските? О, тут целый пласт местного фольклора. Мамаев конфисковал икону, принадлежавшую Прасковье Праведной. Лишенный главной своей святыни скит был закрыт. – Костров сделал паузу, чтобы тщательней подобрать слова. Поскольку Шаверни не задавал наводящих вопросов, директор продолжал. – Разумеется, потом стали ходить слухи, что Мамаеву досталась не подлинная икона, а новейший список; что скит не был ликвидирован, а попросту исчез. Перестал быть видимым грешными взорами. Равно как и могила праведницы.
– Это как в легенде о граде Китеже?
– Вы угадали – ведь сама эта легенда есть переделка старообрядческого сказания.
– Но в действительности скит был закрыт.
– Да. Еще в конце прошлого века особо доверенным людям там показывали могилы Двенадцати стражей – спутников Прасковьи Праведной во время ее скитаний. А сейчас и от них ничего не осталось.
Костров ожидал вопросов о самой Прасковье и о том, что сталось с иконой, но дотошный иностранец на сей раз промолчал. Возможно, его наставник что-то написал в дневниках на этот счет. Странно – тут любопытство Шаверни было бы понятно, Костров понял бы даже, если француз возжелал проехаться на место невидимого скита. Все-таки Старый Сарпан связан и с Мамаевым, и со старообрядцами. То есть наоборот. А Шаверни с какого-то беса понесло в Медвежий Дол, не имевший ко всему этому никакого отношения.
Что ж, будем чтить традиции русского гостеприимства.
Падать на голову Катерине без предупреждения он не собирался. При усадьбе имелась гостиница, но очень маленькая, и летом, в сезон, нужно было бронировать номера заранее. Сейчас гостиница вряд ли была забита, но в жизни всякое бывает. И хотя Костров не планировал оставаться в Медвежьем Доле на ночлег, кто знает, какая вожжа попадет Шаверни под университетскую мантию.
Он позвонил Катерине, спросил, как обстоят дела с выставкой бронелифчиков, пропустил ответ мимо ушей, а потом вкратце изложил проблему.
– Поняла, не дура, – ответствовала Катерина. – Ночевать на улице не оставим.
– Только прошу вас, – Костров поморщился, – никаких застолий и банкетов. Это не тот гость, что в них нуждается.
– Вы б еще попросили его в баню с девочками не водить, – Катерина хмыкнула и отключилась.
Костров не солгал – Шаверни проявлял столь же мало интереса к развлечениям и чревоугодию в том числе, сколь много к подробностям жизни писателя-инквизитора. И не то чтобы он питал отвращение к русской кухне и ненавязчивому местному сервису. Достаточно часто встречался Костров с иностранцами, чтоб уяснить – на халяву жрать ни один гурмэ не отказывается. Но Шаверни это было безразлично.
Выдвижение Костров назначил на будний день, когда туристов определенно должно быть меньше. Кроме того, меньше шансов нарваться на какое-либо мероприятие, затеянное Катериной, вроде съезда косплееров. Он по-прежнему не мог понять, что Шаверни там понадобилось – может, как-то связан с французскими издателями Флоры? По-любому, раньше сядешь – раньше слезешь, в данном случае и в буквальном смысле тоже. Семён не зря занудствовал. Если успеть проскочить пригородную трассу, дальше можно гнать на предельной скорости, единственное, что будет создавать проблемы – это качество дороги, но это уж как водится, это Россия.
Шаверни все еще не вошел в местный временной ритм, но не жаловался и поддерживал разговор. Впрочем, когда, наконец, музейная машина рванула по шоссейной дороге вглубь лесов, задремал, благо на заднем сиденье места было достаточно. Костров смог сделать перерыв в повествованиях о местных достопримечательностях, достал бутылку минералки, сделал пару глотков, уставился в окно. Ничего нового он для себя не увидел бы, просто не хотел спать, а читать или слушать аудиозаписи в дороге не любил.
Деревушки, иногда возникавшие на обочине, скоро будут выглядеть весьма живописно – когда яблони и вишни в палисадниках покроются цветами. Но не сейчас. Резьба на наличниках и коньки на крышах выглядят одинаково в любое время года, и ценитель деревянной архитектуры мог бы узреть что-то для себя полезное, однако Костров видел все это бесчисленное множество раз. Что до местных жителей, то они начнут обращать внимание на мимоезжую публику не раньше лета, когда станут выносить на обочину то, что произвели их сады и огороды. Сейчас же – езжай себе мимо, родимый, не задерживайся.
Часа через полтора деревни стали попадаться реже, смешанный лес сменился хвойным. Семену приходилось внимательней смотреть на дорогу, и вовсе не из опасения налететь на встречную машину. Медведи, если тут и водились, вопреки представлениям иностранцев, на дорогу все же не выскакивали. А вот лоси – вполне. Что там на дорогу – особо любопытные и в город забредали, откуда их приходилось транспортировать обратно в леса. И хорошо, если при этом удавалось отрапортовать: «Ни одно животное не пострадало».
Шаверни пришел в себя после дремы. Его опасность столкновения с крупным рогатым вряд ли волновала, хотя бы потому, что он о ней не знал. Но машину стало ощутимо встряхивать. Не разоспишься.
– Уже скоро, – успокоил его Костров. – Волчью Поляну проедем, а там уж рукой подать.
– Вы раньше там бывали?
– Нет, представьте себе. – Директор вкратце поведал историю с перекройкой областных границ. – Но, разумеется, я в курсе, что у нас где расположено.
– Значит, Черемисская республика? – уточнил Шаверни. – Черемисы ведь были язычниками, если мне память не изменяет.
– Все народы мира когда-то были язычниками… так что это было очень, очень давно. И в здешних краях вряд ли стоит искать угро-финнов как таковых, они полностью ассимилировались, их от славян не отличишь. И меряне здесь жили, и эрзяне. Длиннопястые, хозяева Медвежьего Дола, вроде из эрзянских вождей были, а может, из мокшанских…
– Я это к тому, что тут нет старообрядцев. И черемисская традиция это объясняет. Здешние жители в пору раскола были привержены еще более старой вере, чем последователи Иоанна Неронова и Аввакума Петрова.
– Ах, да. Конечно.
Машину тряхнуло еще сильнее. Костров вспомнил давнюю шуточку, слышанную от Семена – «там, где кончается асфальт, начинается Черемись». Шутка была еще советских времен. Власть сменилась, границы тоже, асфальта же все не было. Был, правда, гравий. За Волчьей Поляной и того не светит.