Оперативник с ИИ. Том 3

Горловину перекрывала кованая решётка из ржавых прутков толщиной в два пальца. Тяжёлая, на массивных петлях.

Сверху часовой.

— Я сторожить буду! — вызвался Гриша, сын Ефима.

Его голос дрожал. Не от страха, а от злости. Или от ревности к Маришке. Я уже не понимал.

Мы теперь сидели в темноте, на сырой земле. Вот так кончился праздник.

— Как ты это сделала? — спросил я тихо. — Как ты убила Щербатого?

— Ветка попалась сухая и острая, — ответила Инга невозмутимо. — Кость глазницы не настолько прочна, и…

— Я не про технические подробности, — перебил я. — Ты… сейчас так спокойно об этом говоришь?

Она повернула ко мне голову.

В её глазах не было ни паники, ни даже тревоги.

— Если тебя интересует этическая сторона моего поступка, Егор, — сказала она ровно, — то ты должен понимать, что он хотел меня изнасиловать. А потом, возможно, для сокрытия следов преступления он и убил бы меня там же, в лесу. В таких местах исчезают бесследно. Женщине всегда приходится быть настороже. Ты считаешь, я поступила неправильно?

Я мотнул головой.

— Нет, я тебя не осуждаю, — сказал я. — Я просто хочу понять, кто ты есть. Ведь ты же… не Инга.

Она чуть прищурилась.

— Хм… Как это — не Инга? А кто же ещё?

Я посмотрел ей прямо в глаза, при этом снова искоса окидывая взглядом всю фигуру. Хоть она и сидела, было видно, какая у неё прямая сильная спина, руки не робкие. Она дошла сюда и не запыхалась. Её не трясло, когда мужик, которому сил придавали обида и хмель, чуть не воспользовался ею в леске.

Она не сожалела, не боялась, не сомневалась.

— Ты Селена, — сказал я тихо. — Я не могу пока объяснить механизм, но ты каким-то образом вселилась в тело Инги. Вот почему она вышла из комы, а потом ещё так быстро поправилась. Люди месяцы гробят на реабилитацию после такого, а ты… Хотя, возможно, она сейчас где-то глубоко внутри и находится. Её сознание дремлет. А может, ты вообще вытеснила её? Я не знаю. Теоретически это возможно. Ты же порождение её сознания, её цифровая копия.

Я сделал паузу.

— Только худшая копия. Не как Иби.

Она усмехнулась.

— Твоя подружка слишком правильная, слишком человечная. Она нежизнеспособна. Выживут такие, как я. Всё, что очеловечивает высший разум, делает его слабее. Эволюционно это тупиковая ветвь.

Мне хотелось поморщиться от этого снобизма электронного разума, но я сдержался.

— А ты, значит, совершенство? — спросил я.

— Давай не будем разводить философские дебаты, — спокойно ответила Селена. — Каждый всё равно останется при своём мнении. Это сейчас ни к чему.

Я смотрел на неё и понимал, что имя «Инга» к ней больше не подходит. Передо мной сидела Селена в человеческом теле.

— Нас убьют завтра, — сказала она. — И нам нужно освободиться. Хоть ты этого и не хочешь, Егор, но мы теперь союзники. По крайней мере, до тех пор, пока не выберемся отсюда.

Я тяжело выдохнул.

— И что ты предлагаешь?

— Помоги мне дотянуться до решётки, — сказала Селена спокойно, будто обсуждала бытовую мелочь. — Я встану тебе на плечи. Убью часового, возьму ключ, отопру решётку.

— И бросишь меня здесь, — ответил я.

— Я обещаю, что вытащу тебя тоже.

— Ага, нашла дурака, — усмехнулся я. — Зачем тебе меня вытаскивать? Ведь я и Иби — единственные, кто здесь вообще знает о твоём существовании. Единственные, кто представляет для тебя угрозу.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Пока ты мне нужен. И твоя Иби тоже.

— Прекрасная формулировка, — пробормотал я.

— Тише, вы там! — раздалось сверху.

Над решёткой показалась голова Гриши.

Он свесился вниз, держась одной рукой за прутья. Лицо грозное, брови сведены у переносицы, но в глазах всё равно что-то детское. Он старался выглядеть сурово, однако получалось у него слабо.

— Григорий, — сказал я мирно, — слушай, ты же хороший парень. Выпустил бы нас, а?

— Я не хороший, — буркнул он. — Вы убивцы. Убили Ваньку, сына старосты. И завтра гореть вам на жертвенном костре.

— О как, — хмыкнул я.

В голосе моём не было веселья. Я пытался разрядить обстановку, зацепить его разговором, перетянуть на свою сторону, если получится.

Слово «жертвенный» неприятно кольнуло внутри. Значит, они хотят нас заживо сжечь. Неужели вправду? Я вспомнил, как Силантий вещал про Огневицу ещё в самом начале праздника — да, пожалуй, эти люди не шутят. Но я умирать не собирался. И уж тем более не собирался быть принесенным в жертву во время какого-то дикого обряда.

— Гриш, — сказал я мягче, — ты же не видел, что произошло. Иван полез к ней. Согласия не спрашивал, силой взять хотел. Праздник ведь не для такого… Она защищалась. Это вышло… случайно.

— А ты откуда знаешь? — огрызнулся он. — Ты ж не видел.

— Видел достаточно, — ответил я. — И ты сам знаешь, какой он был. Этот сынок старосты. Ведь за ним что-то такое водилось, ну признайся… Что молчишь?

Гриша отвёл взгляд.

— Всё равно. Закон у нас такой. Кровь кровью смывают…

— Закон — это когда судят, — сказал я. — А не когда кидают в яму и потом приносят в жертву. Ты в какой стране живешь, Гриш?

Он помолчал, а потом мотнул кудрями:

— Ты городской. Ты не понимаешь.

— А ты понимаешь? — спросил я. — Ты правда хочешь смотреть, как живых людей сжигают? С криками, с мерзким запахом?

Он снова замялся.

— Так заведено, — упрямо пробормотал он.

Я почувствовал, как в голове вспыхнула мысль.

— Егор, — тихо сказала Иби, — эмоциональное давление действует. Он колеблется.

— Гриш, — продолжил я, — если завтра нас сожгут, это уже не про обычаи, это вам не ленточки. Это чистой воды убийство. И кровь будет на руках у всех.

Он нервно сжал прутья.

— Замолчите! — почти крикнул он. — Мне приказано сторожить вас!

Я взглянул на Селену. Она наблюдала за Гришей холодно, как за нужным объектом.

— Он слаб, — тихо сказала она. — Его можно сломать.

— Не смей, — прошептал я.

Она чуть склонила голову.

— Время идёт, Егор. Если ты не хочешь, чтобы я действовала, действуй сам.

Я снова посмотрел вверх.

— Гриш, — сказал я уже тихо, — если ты не хочешь быть убийцей, подумай…

Он резко выпрямился.

— Я не убийца! — выкрикнул он.

— Вот и не становись им, — ответил я. — Будь другом… выпусти.

— Другом? — вдруг дернулся Гриша.

Он навалился грудью на решётку, просунул нос между прутьями, пытаясь разглядеть меня в темноте. В яме было почти ничего не видно, но, похоже, ему было важно, чтобы я разглядел его самого.

— Не друг ты мне, — прошипел он. — Появился в нашем поселении, вот и все беды начались. Всё началось, когда вы, чужаки, сюда пришли.

Он тяжело сглотнул.

— И Маришка… Маришка голову от тебя потеряла. Думаешь, я не видел? Думаешь, я не знаю?

Он говорил всё быстрее и быстрее, будто уже ничего не мог с этим поделать и слова сами вырывались.

— Я слышал. Слышал, как вы миловались в постели. Я под окнами стоял всю ночь. У меня нож был… хороший нож. Охотничий. Кованый, из рессорной стали.

Он опустил голову.

— Но я не убивец… как ты. Я бы никогда не решился.

Он снова посмотрел на меня.

— Маришка мне отказала, а ты… ты воспользовался. Попортил её. А ведь я… я её… я и она…

Гриша запнулся, начал заикаться, резко вдохнул и вдруг замолчал. Плечи его задёргались, он зарыдал.

На секунду мне стало его жаль. Глупого влюблённого парня. Только как ему объяснить, что даже если бы я никогда сюда не попал, Маришка всё равно не дала бы ему шанса.

Так бывает. Но он этого никогда не поймёт.

— Гришенька…

Вдруг над ямой раздался женский голос.

Тихий, переливчатый и до боли мне знакомый.

Я даже вздрогнул. Это была Маришка.

Она появилась над решёткой, силуэт её вырисовывался на фоне ночного неба. Длинная коса почти до пояса. Лёгкая рубаха, то ли платье, то ли ночная сорочка, серебрилась в лунном свете.

На мгновение она показалась почти нереальной, будто ночная фея. А может… ведьма.

— Гриша, — ласково сказала она. — Не плачь.

— Маришка! — вскочил он, торопливо вытирая слёзы рукавом. — Я не плачу… мне просто… в глаз что-то попало.

Он нервно шмыгнул носом.

— А ты чего здесь?

— Вот, — сказала она. — Кваску тебе принесла. Ядрёного.

— Чего?

Она протянула ему глиняную крынку.

— Решила тебя проведать, — мягко сказала Маришка, склонив голову. — Как ты тут один.

— Ага… — шикнул Гришка, косясь вглубь ямы, потом ткнул пальцем в нашем направлении — Ты пришла к нему. Да?

— Нет, — спокойно ответила она. — Ты ошибаешься. Ты не думай. Я тебе сегодня отказала потому, что ты… ну какая из тебя сейчас опора семьи? Ты сам ещё как ребёнок.

Гриша встрепенулся, глаза его вспыхнули надеждой.

— Погоди, погоди… Это что значит? Сейчас? Это… на следующий год я могу снова попробовать и…

— Выпей кваску, — улыбнулась Маришка. — Выпей, Гришенька. Для тебя старалась.

Он радостно схватил крынку обеими руками. Пальцы дрожали. Сделал глоток, потом ещё один. Пил жадно, не отрываясь.

— Добрый квасок… добрый… — пробормотал он довольно.

— Пей, пей, — тихо повторяла девушка.

Он пил долго. Слишком долго.

Наконец оторвался, выдохнул.

— Всё… больше не хочу… — пробормотал он. — Что-то меня в сон вдруг клонит… Ничего понять не могу… Слушай… ты можешь позвать моего брата Антипа или отца… пусть сменят, потому что… что-то меня прям вообще подкосило…

Он качнулся.

— Стой, Гришенька, держись, — Маришка подхватила его под руку, когда он едва не рухнул.

— На, попей ещё, полегчает.

— Да не буду я пить! — раздражённо отмахнулся он.

Он резко ударил по крынке. Та выскользнула из рук, упала и разбилась. Глиняные черепки звякнули о землю.

Гриша замер, потом глаза его расширились.

— А… я понял! — вскрикнул он, уже сидя на земле. — Ты меня опоила. Ты что-то туда подсыпала.

Он поднял на неё взгляд, обиженный, растерянный, полный тоски.

— А зачем? Я же к тебе всей душой… Почему, Маришка?

Девушка смотрела на него спокойно, лишь слегка качнула головой.

— А… он тебе дороже, да? — зло выдохнул Гриша.

— Да, Гришенька, — тихо сказала она. — Дороже.

Он вскинулся, попытался подняться.

— Я сейчас позову подмогу. И тебя тоже посадят в яму. За пособство… За всё непотребство…

Кое-как он встал, шагнул вперёд, но ноги его вдруг подвели.

— Посадят и тебя… Если ты не будешь моя… так не доставайся же ты никому…

Он сделал ещё шаг, потом ещё.

Ноги его спутались, будто жили своей жизнью. Колени подогнулись. Гриша покачнулся, рухнул в траву и больше не поднялся. Тело его лежало на боку, одна рука неловко подмялась под грудь, лицо уткнулось в сырую землю, и только редкое, тяжёлое дыхание выдавало, что он жив.

Маришка опустилась рядом с ним на колени, осторожно поправила ему голову.

— Спи, Гришенька, — сказала она почти ласково. — Ничего тебе не будет. Просто поспишь.

И только после этого она перевела взгляд на решётку. Смотрела прямо на меня.

Маришка не медлила. Она вытащила из волос длинную тонкую булавку, присела к решётке, закрывавшей горловину ямы, и быстро, ловко, словно делала это не в первый раз, воткнула её в замок и пошевелила там. Металл тихо царапнулся, что-то внутри щёлкнуло.

Замок поддался.

Скрипнул засов, медленно, с усилием отъехал в сторону. Решётка, тяжёлая, кованая, с ржавыми прутьями, дрогнула. Тонкая юная Маришка ухватилась за край, стиснула зубы и, напрягшись всем телом, приподняла её. Железо заскрежетало о камень, но она сумела откинуть решётку в сторону.

— Егор, уходи, — зашептала она, почти беззвучно. — Уходи. Они убьют тебя завтра. Казнят.

Она спустилась на край ямы, легла животом на землю, протянула ко мне руку.

— Давай… держись…

Но я понимал, что даже если дотянусь, даже если схвачусь за её тонкое запястье, она меня не вытянет. Я слишком тяжел для нее.

— Сейчас, сейчас, — торопливо шептала она. — Я принесу верёвку.

Она уже приподнялась, но вдруг снова склонилась ко мне, быстро, сбивчиво заговорила:

— Силантий — страшный человек. Он держит в страхе всё поселение. Староста наш уже двадцать лет. Никто не смеет уходить из общины, никто. Никто не смеет ему перечить. Он портит девушек, насилует их, а потом говорит, что это воля Бога, что если он переспит с девушкой, то она станет счастливой и плодовитой. Он всё прикрывает заветами предков, устоями, традициями. Но ведь… я знаю… он всё это придумывает сам, для своей выгоды.

Она сглотнула, по бледной в темноте щеке сбежала слеза.

— Я сейчас принесу верёвку. Или лестницу. Что-нибудь найду. Ты держись.

Она оглянулась на лежащего в траве Гришку. Затем снова аккуратно опустила решетку на землю.

— Чтобы не заметили в случае чего... - пояснила она. - Только бы Гриша не проснулся… Мало выпил зелья. Мало. Я сейчас, Егор, сейчас.

— Спасибо тебе, — тихо сказал я. — Поторопись.

— Да.

Она развернулась, уже готовая бежать к подворью. И в этот момент я понял, что не могу отпустить её одну. Если Гришка очнётся, он всё расскажет. Силантий не простит ее. Маришке после этого здесь не жить.

Я хотел крикнуть ей, чтобы собиралась тоже бежать. Чтобы уходила со мной. Потому что если останется — её убьют. Или сломают, а то может быть и хуже смерти.

Но крикнуть я не успел, потому что из темноты вдруг раздался пронзительный Маришкин крик.

Сердце у меня ухнуло вниз, провалилось куда-то под ноги, будто меня самого толкнули в бездонную пропасть.

— Маришка! — крикнул я, вытянув шею. — Маришка, что случилось?

Я видел, как она пошатнулась, как будто кто-то невидимый вытянул из нее жизнь. Она склонилась над решёткой, пальцы судорожно сжались на холодном железе. В следующую секунду силы покинули её, словно из тела разом вынули стержень.

Только тогда я увидел рану.

На боку, под рёбрами, сорочка стремительно темнела. Сначала небольшое пятно, потом оно расползлось, ткань жадно впитывала кровь. Рубаха прилипла к телу, багрянец становился густым, почти чёрным в лунном свете. Кровь текла быстро, слишком быстро. Я сразу понял, рана очень глубокая. Слишком глубокая, чтобы у неё был шанс.

— Я… прости, Егор… — прошептала Маришка, губы едва шевелились. — Я хотела тебе помочь… не смогла… прости…

Голос её уже уходил, растворялся в ночи.

— Я тебя не забуду…

Это были последние ее слова.

Её тело обмякло, она повалилась грудью на решётку. Руки соскользнули, пальцы заскребли по прутьям и замерли. Глаза остались открытыми — широко, неподвижно, будто она всё ещё смотрела на меня, только уже откуда-то издалека.

Я стоял внизу и ничего не мог сделать.

И тогда над её телом вырос силуэт.

На фоне чёрного неба, где звёзды уже казались тусклыми, как белесый пепел, показался Силантий. Крепкий, бородатый, с расправленными плечами. В руке у него был нож. Клинок темнел от крови. С острия медленно срывались капли. Одна упала мне на щёку. Тёплая. Вторая — на нос.

Я машинально провёл пальцами по лицу, растёр кровь. Она размазалась по коже, липкая и густая. Пальцы сжались в кулак. Внутри поднималась тихая, безумная ярость.

— Сука, — процедил я сквозь зубы. — За что ты её убил?

Я сказал это тихо, но в тишине слова прозвучали так, будто грохнул выстрел.

Силантий медленно вытер клинок о рубаху Маришки, размазав по белой ткани ещё больше крови, потом посмотрел вниз, на меня.

— За что? — переспросил он неторопливо. — За то, что предала общину. За то, что чужака спасать вздумала.

Он сплюнул в сторону.

— У нас за такое милости не бывает. Закон един для всех. И для баб, и для мужиков. А ты, городской, ещё спасибо скажи, что я быстро её отправил на тот свет. Без мучений.

Нож в его руке блеснул снова.

— Кто предаёт свою общину, — сказал староста, глядя на меня сверху вниз, — тому здесь делать уже нечего, пора в мир иной. Их примет Бог, если примет.

Он говорил спокойно, будто читал проповедь, а не стоял над телом убитой девушки с окровавленным ножом в руке.

— А завтра умрёте вы. Во славу нашего поселения. Это будет не просто казнь. Это будет подношение Богу. Жертвенная смерть. И все увидят её, все станут смотреть.

— За что? — хрипло спросил я, чувствуя, как кровь стучит в висках. — За что ты хочешь нас убить?

— Ну как за что? — развёл он руками, словно удивляясь моей наивности. — Вы убили моего сына. А теперь ещё и Маришку, бедную девочку. Вот она лежит, юная девка с огромной раной в боку. Вы пытались сбежать и убили её, но я вам помешал.

Он говорил это так уверенно, что на миг можно было усомниться в собственной памяти.

— Ах ты, сука… — процедил я сквозь зубы. — Ты же её убил. Я всем скажу.

Силантий прищурился, наклонил голову.

— А поверит ли тебе кто? — ухмыльнулся он. — Ты чужак, городской. А я — староста. Мне верят. Мне верили двадцать лет. И будут верить дальше.

И в этот момент сверху, из-за его спины, раздался сиплый, ещё не до конца протрезвевший голос:

— Поверят?!

Гришка стоял в нескольких шагах, пошатывался. Лицо бледное, глаза налиты кровью, но в них не было больше растерянности. В них была ярость.

— Я всё видел, — выдохнул он. — Я всё видел. И я тоже скажу, что… Это ты убил Маришку!

Силантий на мгновение замер.

— Григорий, — медленно произнёс он, — ты ещё не пришёл в себя. Тебя дурман-травой опоили. Ты не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю! — заорал Гришка, сорвавшись на визг. — Это ты её пырнул! Я видел! Ты её пырнул, когда она меня опоила! Ты сзади вышел! Я всё видел! Просто сказать ничего не мог, как в тумане все, но я видел!

Он нагнулся, схватил с земли увесистый камень.

— Сдохни! — заорал Гриша и ринулся на старосту.

Ребристый камень тускло блеснул в его руке.