ТУДА
Шаг.
Ещё один.
Робот перестал заваливаться.
Температура медленно поползла вниз.
Наконец мы выбрались из зоны взрыва.
Макс остановился.
Корпус мелко дрожал, но уже держался устойчиво.
— Всё, — тихо сказал я. — Дальше сам.
Я соскользнул с его рук.
Ноги дрожали так, будто перегрелась уже моя гидравлика.
Вдалеке показались первые дома Верховины.
И тут динамик Макса захрипел:
— Д-д… Др…
Я напрягся.
Робот пытался что-то сказать, но энергии почти не осталось.
— Дро… Дрон…
Я быстро переключил визоры в режим воздушного распознавания.
Над горизонтом двигалась группа дронов.
Дюжина.
— Да вижу я! — рявкнул я. — Силы береги!
Мы ускорились.
Макс шёл всё хуже.
Сервоприводы трещали.
Наконец робот рухнул на одно колено.
Из сустава брызнули искры.
— Беги, Егор… — прохрипел он.
— Нет.
— Беги!
— Нет, сказал!
— Эй! Сюда! — внезапно донёсся чей-то голос.
Из-за дома появилась тёмная фигура.
Старик.
— Ух ты ж ёжик… — выдохнул он, заметив Макса. — Чего вцепился в железяку? Бросай её!
— Nie mogę, ojcze! — выдохнул я.
Старик тут же перешёл на польский:
— Zostaw go, głupcze! Razem zdechniemy!
Я упрямо замотал головой.
Старик выругался, подхватил Макса под вторую руку — и мы потащили его вместе.
Робот, будто почувствовав поддержку, даже начал подпрыгивать на одной ноге.
— W lewo! — командовал старик. — Do stodoły! Szybko!
Мы ввалились в сарай.
Старик сорвал кольцо люка, и мы нырнули вниз.
***
Лестница в погреб хрустнула под нами так, будто собиралась рассыпаться в труху.
Я не удержался, перекувырнулся через голову и с размаху впечатался копчиком в бетонный пол.
В глазах вспыхнули искры.
Сквозь грохот падающих досок и тяжёлое дыхание старика я вдруг услышал отчётливый металлический щелчок.
Предохранитель.
Боль мгновенно отошла на второй план.
Я поднял взгляд.
Прямо в лицо смотрело дуло Remington 870.
— Spokojnie, żołnierzu, — спокойно произнёс старик, прижимая меня рукой к полу.
Во второй руке у него блеснул длинный нож.
Он быстро ощупал мои карманы, не сводя взгляда с Макса. Робот лежал неподалёку грудой искорёженного металла и едва заметно дёргал уцелевшим манипулятором.
Я осторожно покосился в сторону.
Напротив стоял мальчишка.
Лет одиннадцати.
Смуглый, худой, в слишком большой куртке.
Он держал ружьё обеими руками. Пальцы дрожали, но взгляд оставался удивительно спокойным.
Слишком спокойным для ребёнка.
Я быстро осмотрелся.
Погреб оказался маленьким: голые бетонные стены, пустые деревянные полки, старый стол посередине. Под потолком тускло горела единственная лампа.
Старик закончил обыск, тяжело поднялся и выложил на стол мои вещи: рюкзак и гаечный ключ.
Потом раскрыл рюкзак.
Достал кейс Tool Pro X-7.
Присвистнул.
Внутри аккуратно лежали прецизионные отвёртки, микрозахваты, мультиметр и миниатюрная паяльная станция.
Старик перевёл взгляд с инструментов на Макса.
Потом на меня.
— Inżynier? — прищурился он.
Я промолчал.
— Я тебя спрашиваю, пёс!
Он резко перехватил у мальчишки ружьё и снова наставил на меня.
— Nie rozumiem… — начал я.
— Хорош брехать! — оборвал старик. — Из тебя поляк такой же, как из меня москаль.
Он презрительно сплюнул.
Я медленно поднял руки.
— Инженер.
— Ага… — осклабился старик. — И как же кацапы отпустили такого ценного специалиста?
— Не отпустили.
Он понимающе хмыкнул.
— Дезертир, значит.
Старик закашлялся, сделал глоток из фляги и вернул ружьё мальчику.
— Держи его на мушке, Карим.
Мальчик крепче вцепился в оружие.
— И чем же эта граница хуже других? — спросил я, осторожно смещаясь ближе к Максу.
На панели робота тускло мигал индикатор зарядки.
Солнечная станция всё-таки доставала сигналом через сарай.
Снаружи уже начинал сереть рассвет.
— Хуже? — старик мрачно усмехнулся. — Да тут на сотни километров ни души. Один полигон: турели, дроны, экспериментальная дрянь и выжженная земля. Ни еды, ни воды. Только сталь и провода.
Вообще-то именно поэтому я и выбрал этот участок.
Меньше людей — меньше шансов нарваться на патруль.
Только вот живых здесь встретить я совсем не ожидал.
— Но тебя-то встретил, — заметил я.
Старик внимательно прищурился.
Я чуть сместился, закрывая собой слабое оранжевое свечение зарядки на панели Макса.
— А ну не дёргайся! — рявкнул старик, снова закашлявшись. — Не смотри, что Карим ребёнок. Выстрелит — и не дрогнет.
Я посмотрел на мальчика внимательнее.
Смуглое лицо.
Тонкий шрам на щеке.
Карие глаза — слишком взрослые.
Пустые.
«Дитя войны», — подумал я.
Из тех, кто вырос под взрывы и автоматные очереди.
Из тех, кто уже стрелял в людей.
— И что же инженер забыл на краю света? — хрипло спросил старик. — Сбежал, а куда дальше — сам не знаешь?
Я криво усмехнулся.
— А вы что тут делаете? Старик-украинец и мальчишка-иранeц. Странная компания. Мародёрствуете?
Старик аж задохнулся от возмущения.
— Та хто ты такий, щоб мене у мародерстві звинувачувати?! — взорвался он. — Я тут народився! Всё життя на цій землі прожив!
Он шагнул ближе.
Глаза налились злостью.
— Ваши дроны меня отсюда не выгонят!
Я тоже почувствовал, как внутри закипает ярость.
— А чего вы ждали?! — рявкнул я. — НАТО захотели? На Запад потянуло? Ну и где теперь ваша страна?!
— Замовкни, русня! — прохрипел старик, вырывая ружьё у Карима. — Пристрелю!
— Так стреляй! — шагнул я назад, ближе к Максу. — Только сначала запомни: протокол семь. Режим «Эпсилон».
Из-за моей спины треснул электрический разряд.
Макс выстрелил прямо в ствол ружья.
Старик вскрикнул и выпустил оружие.
Я поймал его раньше, чем оно ударилось о пол, и тут же навёл на деда.
И в этот момент между нами шагнул Карим.
Молча.
Просто закрыл старика собой.
В его глазах не было страха.
Только вызов.
«Ну давай. Стреляй».
— Не стреляй! — прохрипел дед, пытаясь оттолкнуть мальчика. — Не буду артачиться! Клянусь!
Я медленно выдохнул.
И, не опуская ружья, спросил:
— Макс. Состояние.
— Температура тела: тридцать семь и восемь. Ожоги первой степени. Радиационный фон в пределах допустимого…
— Да не моё!
— Корпус: множественные пробоины. Потеря двух манипуляторов. Критический износ сервоприводов. Повреждение системы охлаждения. Энергозапас — двенадцать процентов.
Голос Макса искажался помехами.
— Требуется комплексный ремонт.
Старик неожиданно деловито кивнул.
— М-да… В копеечку влетит.
Он осторожно покосился на робота.
— Но детали достать можно… если стрелять не собираешься.
Я наконец чуть опустил ствол.
— Пока не собираюсь.
— Тогда договорились.
Старик медленно снял вязаную шапку.
Седые редкие волосы блеснули в свете лампы.
— Владимир Александрович.
— Егор.
Карим всё ещё стоял напряжённый, не сводя с меня глаз.
А дед вдруг неожиданно хлопнул в ладоши и будто моментально сменил настроение.
— Ну всё! Хватит собачиться!
Он бодро подошёл к Максу и похлопал его по раскалённому корпусу.
Тут же зашипел и отдёрнул руку.
— Ох ты ж ё…
Макс в ответ выпустил из системы охлаждения длинную струю пара.
Будто тоже устало выдохнул.
Глава 3
Владимир Александрович то и дело оглядывался назад — туда, где среди дыма и искорёженного металла остались обломки «призраков».
Даже отсюда было понятно: кое-что могло уцелеть.
Маскировочные пластины.
Оптические сенсоры.
Энергоблоки.
Редкие детали стоили целое состояние.
— Эх, зря уходим… — с тоской пробормотал старик. — Такие железки на чёрном рынке с руками оторвут…
— Не стоит возвращаться, — отрезал я. — После взрыва там фонит как в аду. И дроны могут вернуться в любую минуту.
Я не стал добавлять главное: Со стороны России одной ракетой всё точно не закончится.
Старик недовольно крякнул.
Слишком уж настойчиво его тянуло обратно.
«Значит, они здесь не одни промышляют», — отметил я про себя.
Но вслух ничего не сказал.
Мы двинулись дальше.
Через несколько минут Владимир Александрович нагнал меня.
— Может, и прав ты, Егор… — буркнул он, снимая шапку и вытирая пот. — Позже вернёмся. Авось звірі всё не растащат…
Он резко осёкся.
Слишком резко.
И тут же поспешил сменить тему:
— Надо же… смеётся…
Впереди действительно слышался смех.
Карим хохотал, наблюдая за Максом.
Робот прыгал на одной ноге.
После взрыва сервопривод в колене заклинило в полусогнутом положении, но стабилизаторы ещё работали — и теперь Макс передвигался странными подпрыгиваниями, напоминавшими нелепый танец.
Я запретил ему разговаривать.
Каждый процент заряда был на вес золота.
Да и болтовни сейчас хватало без него.
Старик, похоже, нервничал — и потому говорил без остановки.
— Тут сады раньше были… — бормотал он. — Яблони, вишни… Весной всё цвело. Красота такая стояла… А теперь — пепел да железо…
Я слушал вполуха.
Гораздо внимательнее я изучал местность.
Выжженная земля тянулась до горизонта.
Редкие ориентиры сразу врезались в память: покосившийся столб с оборванными проводами, ржавая цистерна, чёрные валуны у пересохшего канала.
Если придётся возвращаться — пригодится.
Хотя сам я в возвращение не верил.
В моей истории не было приписки «... и обратно домой».
— Мы пацанами вон у того холма карасей ловили… — продолжал старик. — А потом война пришла — и всё. Ни речки. Ни пацанов...
— Владимир Саныч, — перебил я, глядя на индикатор заряда Макса. Меньше пяти процентов. — Далеко ещё?
— До вечора дойдём…
Я тяжело выдохнул.
Не дотянет.
Старик заметил мой взгляд.
— Заряда мало?
— Охлаждение жрёт слишком много энергии, — пояснил я. — Всё повреждено. Системы работают на пределе.
Я поднял глаза к солнцу.
— Если погода не испортится — часа четыре протянет.
Старик выругался сквозь зубы.
— Тогда возвращаемся. Пересидим в подвале, зарядим твою железяку — и дальше пойдём.
В этот момент Макс вдруг остановился.
Развернулся к нам.
И начал резко махать манипулятором.
Сначала в сторону Верховины.
Потом на нас.
Потом снова туда.
— Говори, — приказал я.
Робот выдал только одно слово:
— Сыщик.
Меня будто ледяной водой окатило.
Старик сразу заметил перемену в лице.
— Егор… Ты чего?
— Назад нельзя, — тихо ответил я и ускорил шаг.
Когда я поравнялся с Каримом, тот как раз пинал камешек и весело подпрыгивал рядом с Максом.
Обычный ребёнок.
Если не смотреть по сторонам.
Если не замечать мёртвую землю вокруг.
Если не знать, что такое война.
На миг мне стало невыносимо жаль их обоих.
Потому что теперь сыщик шёл и за ними тоже.
Сыщик… От одного этого слова по спине побежали мурашки.
Я помнил X-7 ещё со времён своей первой попытки дезертирства.
Тогда меня приказали взять живым.
Только вот у сыщика слово «живым» трактовалось очень своеобразно.
Двухметровая машина.
Композитная броня.
Инфракрасные сенсоры.
Термальное зрение.
Встроенное оружие.
Он не спал.
Не уставал.
Не сомневался.
Он просто шёл по следу.
А потом находил цель.
Всегда.
— Идём в Староселье, — твёрдо сказал я.
— Нет! — вскинулся старик. — Лучше робота прикопать! Завтра вернёмся!
— Завтра может не наступить.
— Ты не понимаешь! — почти выкрикнул он. — Нельзя нам в Староселье! Звери там!
Он снова осёкся.
Я раздражённо махнул рукой.
— Плевать.
И двинулся дальше.
— Не отставать!
Старик с Каримом поспешили следом.
Владимир Александрович нервно теребил ушанку.
Карим переводил взгляд с меня на деда, явно ничего не понимая.
— Егор… — тихо позвал старик спустя какое-то время.
Я обернулся.
Он стоял чуть позади.
Уставший.
Сутулый.
Будто постаревший ещё лет на десять за последние часы.
Карим прижимался к нему плечом.
И вдруг меня кольнуло странное чувство.
Мальчик совсем не похож на Максимку.
Ни лицом.
Ни голосом.
Но в его взгляде было что-то до боли знакомое.
Та же детская беззащитность, которую война ломает первой.
— Отдай ружьё, а? — устало попросил старик. — Не наша это драка…
Он снял рюкзак и начал в нём рыться.
— У меня припасы есть… детали какие-то… Помогу вам, чем смогу…
Я почувствовал неприятный ком в горле.
Странное ощущение.
Будто слёз внутри давно уже не осталось — а боль всё равно никуда не делась.
— Домой вам тоже нельзя, Саныч, — тихо сказал я. — Сыщик свидетелей не оставляет.
Старик замер.
Медленно поднял на меня взгляд.
И достал из рюкзака самодельный пистолет.
Кривой.
Обмотанный изолентой.
С перекошенным затвором.
— Не заставляй, Егорка… — измученно выдохнул он. — Отдай ружьё по-хорошему… И идите с железкой хоть на все четыре стороны…
Я посмотрел на пистолет.
Потом на старика.
Печально покачал головой.
— Не успеешь, Саныч.
— Чего?..
— Он не заряжен.
Старик ещё несколько секунд держал пистолет в дрожащей руке.
Потом медленно опустил его.
Сел прямо на рюкзак.
Снял ушанку.
И вдруг разрыдался.
Тихо.
Тяжело.
По-стариковски.
Карим молча подошёл ближе и положил маленькую ладонь ему на плечо.
Осторожно.
Почти испуганно.
Я растерянно застыл.
Никогда не умел утешать людей.
Особенно близких.
Стоило увидеть чужие слёзы — и я будто каменел.
Не знал, что сказать.
Как прикоснуться.
Внутри сразу закипала злость на самого себя, а со стороны, наверное, казалось, будто я раздражён или вовсе равнодушен.
Из-за этого любые мои попытки поддержать кого-то обычно заканчивались ещё большей неловкостью.
И сейчас было так же.
Я стоял рядом.
Смотрел на сгорбленного старика.
На дрожащие плечи.
На Карима, который гладил его по спине.
И чувствовал себя совершенно беспомощным.
К счастью, рядом был Макс.
Робот неуклюже подпрыгал ближе, взмахнул манипулятором и бодро заявил:
— План Б: идём вперёд! Без страха! И желательно без самодельного оружия!
Карим прыснул.
Потом засмеялся уже по-настоящему.
Звонко.
Искренне.
Владимир Александрович поднял голову.
Посмотрел на смеющегося мальчика.
И вдруг сам невольно улыбнулся сквозь слёзы.
Сначала робко.
Потом тихо рассмеялся.
Через минуту Владимир Александрович уже поднимался на ноги.
Спрятал пистолет обратно.
Натянул ушанку.
Посмотрел на Карима.
Потом виновато — на меня.
И молча зашагал в сторону Староселья.
*** Чем ближе мы подходили к деревне, тем сильнее портилась погода.
Небо впереди наливалось свинцовой чернотой.
Ветер приносил редкие капли дождя.
И ещё один запах.
Тяжёлый.
Мускусный.
Звериный.
— Хорошо, что ветер оттуда, — пробормотал старик. — Обойдём деревню незаметно.
— А укрытие? — спросил я, проверяя батарею Макса.
Два процента.
Старик помедлил.
— Есть тут башня… водонапорная…
Он произнёс это с такой неохотой, будто вспоминал что-то очень плохое.
Новый порыв ветра донёс далёкий лай.
Карим поморщился.
— Псы? — спросил я.
— Волки, — коротко ответил старик.
И свернул с дороги.
Впереди показалась башня.
Высокая.
Ржавая.
С массивным резервуаром наверху.
Когда-то она снабжала водой всё Староселье.
Теперь выглядела как мёртвый страж посреди выжженной пустоши.
— Не слышно воды… — с досадой заметил я.
Старик ничего не ответил.
Он всё сильнее мрачнел по мере приближения к башне.
Карим тоже это чувствовал — мальчик невольно прижался к деду.
Я подошёл к основанию башни.
Провёл ладонью по металлу.
И замер.
На стали тянулись глубокие борозды.
Следы когтей.
Будто кто-то пытался забраться внутрь.
— Саныч… — тихо позвал я. — Что здесь произошло?
Старик вздрогнул.
Долго молчал.
Потом глухо произнёс:
— Многое.
И отвернулся.
Ветер снова принёс вой.
На этот раз гораздо ближе.
— Один процент, — напомнил я. — Или сейчас заходим, или потом потащим Макса на себе.
Старик кивнул.
Мы обошли башню.
У двери висел ржавый навесной замок.
Владимир Александрович похлопал себя по карманам и растерянно выдохнул:
— Ключ потерялся…
— У меня свой есть.
Я уже держал в руке гаечный ключ.
Один удар.
Замок слетел.
Дверь со скрежетом открылась.
Внутри пахло ржавчиной и сыростью.
Старик включил фонарь.
Луч света выхватил старые трубы, насосы и толстый слой пыли на них.
— Наверх, — хрипло сказал он, указывая на винтовую лестницу. — Там каморка…
Я отправил Макса первым.
Лестница жалобно скрипела под его весом.
Наверху действительно оказалось что-то вроде жилого помещения.
Прихожая.
Крохотная душевая.
Комната отдыха.
Кто-то когда-то пытался сделать здесь дом.
На стенах ещё висели остатки обоев.
У окна стоял самодельный стол.
На полу лежал выцветший коврик.
И тут я заметил фотографию.
Разбитую.
В треснувшей рамке.
Молодой парень и девушка улыбались в объектив.
На стекле засохли бурые пятна.
Кровь.
Я уже шагнул к спальне, но старик вдруг остановил меня рукой.
— Егор… Подожди тут.
В его голосе было что-то такое, что я молча кивнул.
Он ушёл внутрь комнаты.
Карим хотел было пойти за ним, но я покачал головой.
Не стоит.
Макс тяжело опустился в прихожей и окончательно отключился.
Я передал Кариму солнечную батарею.
— Поставь ближе к окну.
Мальчик кивнул.
Я заглянул в душевую.
Повернул вентиль.
Трубы задрожали.
Кран несколько раз плюнул ржавчиной.
А потом потекла вода.
Тонкая рыжая струя.
Я даже улыбнулся.
Хоть что-то в этом мире ещё работало.
Я вышел обратно в прихожую.
Карим сидел у окна и ковырял проволокой пересохшую землю в цветочном горшке.
Снаружи хорошо просматривался подход к башне.
Если кто-то появится — мы заметим заранее.
Я жестом показал мальчику следить за окрестностями, а сам подошёл к двери комнаты, куда ушёл Владимир Александрович.
Изнутри доносились приглушённые всхлипы.
Я помедлил.
Потом всё-таки вошёл.
В комнате стояла полуторная кровать.
Рядом — детская колыбель с выцветшими погремушками.
У окна — маленький столик и два стула.
На столе до сих пор стояла посуда, покрытая толстым слоем пыли, будто хозяева ушли всего на минуту… и так и не вернулись.
За окном тянулся мёртвый лес.
Искривлённые деревья.
Выжженная земля.
Ни единого признака жизни.
Старик стоял на коленях у кровати.
В руках он сжимал скомканную простыню.
Только теперь я понял, почему ткань казалась такой тёмной.
Кровь.
Старая.
Запёкшаяся.
Плечи Владимира Александровича дрожали.
Тихо.
Беззвучно.
Мне сразу захотелось уйти.
Оставить его одного.
Я даже сделал шаг назад, но половица под ногой предательски скрипнула.
Старик вздрогнул и резко обернулся.
На лице мелькнул испуг.
Будто я застал его за чем-то постыдным.
— Саныч… я не хотел, — тихо сказал я.
Он быстро замотал головой и попытался спрятать простыню за спину.
Нервно.
Неловко.
От этого стало только тяжелее.
— Я не буду спрашивать, — произнёс я после паузы. — Не моё это дело.
Старик долго смотрел на меня влажными глазами.
Потом едва заметно кивнул.
В этом взгляде было столько усталости, что у меня внутри всё сжалось.
Война ломала людей по-разному.
Кого-то сразу.
Кого-то медленно, годами.
Но целым после неё не оставался никто.
Я неловко переступил с ноги на ногу и тихо сказал:
— Я вниз схожу. Насос посмотрю. Может, воду удастся запустить.
Старик ничего не ответил.
Я вышел из комнаты и задержался у разбитой фотографии в коридоре.
Теперь я почти не сомневался.
Молодой парень на снимке — Владимир Александрович.
Рядом жена.
Колыбель.
Кровь на простыне.
Все куски постепенно складывались в одну страшную картину.
Сердце неприятно сдавило.
Я спустился вниз и поставил фонарь возле старого насоса.
Ржавые трубы.
Заклинившие механизмы.
Запах сырости и мазута.
«Сколько же судеб перемолола эта проклятая война…» — думал я, доставая инструменты.
Владимир Александрович.
Карим.
Я.
Сколько людей исчезло.
Сколько домов опустело.
Сколько жизней оборвалось в один миг.
Я до боли сжал рукоять гаечного ключа и принялся за работу.
Крутил гайки.
Дёргал заевшие рычаги.
Стучал молотком по проржавевшему корпусу.
Словно пытался заглушить этим шумом собственные мысли.
Постепенно насос начал поддаваться.
И вместе с этим меня снова потянуло в прошлое.
Я будто снова оказался возле дома.
Стоял в котельной у газового котла, который сам когда-то установил.
В руке — тот же самый гаечный ключ.