Шепот на границе

— Таша, — говорю. — Слушаю.

В трубке — женский голос. С таким специфическим тембром, какой бывает у людей, которые уже час рыдают, а потом внезапно понимают, что плакать надо не от горя, а от абсурда.

— Таша, — говорит голос. — Подскажите, пожалуйста...

— Да, конечно. Что случилось, Марина?

— Подскажите, — повторяет она, — почему у моего отца... татуировка?

Я отложила вилку.

— В смысле?

— У него никогда не было татуировок! А тут... — голос дрогнул, — у него на спине дракон! Откуда?!

Я закрыла глаза. Открыла. Закрыла снова. Не помогло.

Потому что я уже всё поняла.

Три дня назад мы отправляли два груза 200. Оба мужчины, примерно одного возраста из одного морга. Оба лысые. Разница была только в пункте назначения: один летел в Краснодар, другой в Красноярск. И да, разница была ещё в татуировках. У одного — дракон во всю спину и подпись «Не буди». У другого — ни намёка на тату, чистая кожа, потому что он сорок лет работал учителем географии и максимум, что колол в своей жизни, это канцелярские кнопки.

Угадайте, кого куда отправили.

Я перепутала. Точнее, не только я. Система дала сбой. Но виноватой назначили меня, потому что «Таша, ты менеджер, ты отвечаешь за всё».

Короче. Краснодарский байкер с драконом улетел в Красноярск. А красноярский учитель — в Краснодар. Байкер прилетел на сутки раньше. Родственники открыли гроб, поплакали и... похоронили. С оркестром. С речами.

На следующий день прилетел учитель географии в Краснодар. И тут началось.

— Это не наш! — закричали родственники.

К тому моменту байкер уже сутки лежал в чужой могиле под чужим крестом.

Дальше: эксгумация. За мой счёт. Обратная транспортировка. Повторные церемонии. Моральная компенсация обеим семьям. Угадайте, за чей счёт. Теперь я знаю, сколько стоит перепутать двух покойников. Это стоит ровно столько, что я до сих пор питаюсь макаронами.

Теперь про забывчивость. Которая, как я уже говорила, наша вторая главная проблема после путаницы.

Марик. Вы уже знаете Марика. Наш гримёр.

Дело было так. Марик заканчивал гримировать Петра Аркадьевича. Пётр Аркадьевич был человеком солидным: при жизни профессор, автор трёх монографий. После жизни — клиент с очень сложным лицом. У Петра Аркадьевича было такое выражение, будто он вот-вот скажет: «Молодой человек, переделайте». И Марик переделывал. Четыре часа. Пока не добился идеального, чуть надменного, но умиротворённого выражения.

В общем, Марик устал. Собрал кисти. Выключил свет. Вышел в коридор. А Лидочка, наша администраторша, ничего не подозревая, закрыла зал прощания на ключ и отдала его мне. Потому что по расписанию зал был пуст до утра.

Утром Лидочка встретила меня на входе с таким лицом, будто она увидела призрака. В нашей работе это, в общем-то, не редкость. Но тут было что-то другое.

— Таша, — сказала она. — Мы, кажется, забыли Марика.

— Где?!

— В зале прощания. С Петром Аркадьевичем.

Мы побежали. Лидочка трясущимися руками открывала дверь. Марик сидел в углу на стуле. Не спал. Глаза красные. Взгляд в одну точку. В точку, где лежал Пётр Аркадьевич.

И тут я заметила. У Марика, которому двадцать восемь лет, у которого в четверг не было ни одного седого волоса. У Марика появились седые пряди. Три штуки. На левом виске. Я их пересчитала. Я не шучу.

— Марик, — сказала я осторожно. — Ты как?

Он не ответил. Он медленно перевёл взгляд на Петра Аркадьевича. Потом снова на нас. И сказал шёпотом:

— Он не шевелился. Но я ему не верю.

Оказалось, телефон сел. Свет выключен. Дверь заперта. И Пётр Аркадьевич. Всю ночь. Марик сказал, что первые два часа он просто сидел. Потом начал разговаривать с профессором. Спрашивал про кафедру. Про монографии. Просил не двигаться.

— А около трёх ночи, — прошептал Марик, — мне показалось, что он приподнял бровь.

— Марик, — сказала Лидочка дрожащим голосом. — Ты же сам её приклеил.

— Я знаю! — заорал Марик. — Но мне всё равно показалось!

Теперь Марик не задерживается после смены. Вообще. Даже если клиент наполовину накрашен, а на часах без пяти шесть.

А был случай с музыкальным сопровождением. Лидочка, забыла проверить плейлист для церемонии. И вместо траурного Шопена из колонок грянула «Я свободен» Кипелова. Родственники сначала опешили, потом подпевали. Наверное, это был самый успешный провал в нашей истории.

Я часто думаю: как мы вообще ещё работаем? Мы путаем покойников. Забываем коллег на ночь с трупами. И при этом, каждый день открываем двери, встречаем родственников и делаем свою работу. Криво. Косо. С истериками и сединой. Но делаем. Наверное, в этом и есть весь «Последний гвоздь». Мы не идеальны. Даже не профессиональны. Мы — те, кто просто пытается. И иногда у нас получается. А иногда — нет.

И, знаете, это утешает. Потому что, если я справляюсь с этим, я справлюсь с чем угодно.