Любовь сквозь время и обратно
Надя посмотрела на его суету и отступила еще на шаг.
- Часики он мне показывает… - сказала она зло, но в этой злости звучал страх. - Ты кто вообще такой?
Артем попытался шагнуть к ней.
- Надя, подожди. Я правда… - начал он.
Но Надя уже отвернулась.
- Я не хочу это слушать, - сказала она и пошла прочь, сначала быстрым шагом, потом почти бегом.
- Надя! - крикнул Артем.
Она не обернулась.
И вот Артем остался в лесной полутьме один. Слишком тихо. Слишком пусто. Как будто его выдернули из теплого света и бросили в холодную воду.
Он стоял и чувствовал, как внутри поднимается отчаяние. Не злое, не истеричное. Просто тяжелое, как мокрое одеяло. Он хотел сделать одно простое дело: объяснить. А получилось, что он только оттолкнул.
«Дурак», сказал он себе. «Зачем ты про корабли? Зачем ты про приложения? Ей не это надо. Ей надо было услышать про нее. Про то, что ты чувствуешь. Про то, что ты…»
Он запнулся на мысли, потому что сам не знал, что он чувствует. Он чувствовал слишком много.
В кустах хрустнула ветка.
Артем резко обернулся. Из-за деревьев показался Петр. Он шел неторопливо, будто не торопился вмешиваться, но глаза у него были веселые, и это веселье раздражало.
- Ну что, пришелец из будущего? Совсем раскис? - сказал Петр с ухмылкой. - Вижу, Надька тебе не поверила. Да и кто бы поверил.
- Тебя не касается наш разговор. И нечего было подслушивать, - огрызнулся Артем.
Петр пожал плечами, словно это было смешно.
- А знаешь что? А я тебе верю, - неожиданно сказал он.
Артем поднял глаза. Он даже не сразу понял смысл.
- Чего? - вырвалось у него.
- Верю, что ты из будущего. И что у тебя там всякие штуки диковинные, - спокойно продолжил Петр. - Часы эти электронные… И вообще.
Артем не доверял этому тону. Слишком легко он сказал «верю». Слишком удобно.
- С чего бы тебе верить? - спросил Артем.
Петр усмехнулся, как человек, который любит играть.
- Да я парень простой. Чем больше диковинки, тем интереснее, - сказал он. - Слушай… а расскажи еще. Про эти… смартфоны. Про жизнь. Мне любопытно.
Артем хотел сказать: «Отвали». Но в нем уже поднялась другая потребность: хоть кому-то говорить, хоть кому-то вылить это из головы. Потому что если молчать, то оно начнет жрать изнутри.
- Мне не до рассказов, - сухо сказал Артем.
Петр кивнул, будто понял, а потом добавил мягче:
- Я тебе даже помогу, если надо. Если ты правда не врешь, и тебе правда нужно предупредить Надю о чем-то… - он выдержал паузу. - Ну так что?
Слова «помогу» подействовали как приманка. Артем устал быть один. Устал быть чужим. И ему вдруг захотелось поверить, что хотя бы один человек здесь может стать союзником.
Он вздохнул.
- Ладно, - сказал Артем. - Только без дурости.
- Да какой там. Пойдем, - ответил Петр. - Ужинать пора. У меня поешь. Бабка не обидится.
По дороге Петр расспрашивал. Артем рассказывал. Сначала осторожно, словно пробуя, что можно говорить, а что нельзя. Потом смелее. Он говорил о том, как люди в будущем живут быстрее, как вокруг все связаны, как можно написать человеку на другом конце планеты и получить ответ через секунду. Петр слушал внимательно, кивал, задавал вопросы. Где-то смеялся, где-то хмыкал.
У Артема даже появилось ощущение, что он нашел опору. Не электрическую, а человеческую.
Ужинали у Петра дома. Пока Авдотья Петровна доила корову, они черпали ложками суп, прикусывая большими кусками домашний хлеб. Суп был горячий, жирный, крепкий. От него становилось легче. От него мир казался проще.
Артем говорил, Петр слушал, но чем дальше шли рассказы, тем больше у Петра менялось лицо. Сначала интерес, потом сомнение, потом какая-то усталость, будто он наслушался сказок.
Артем же, наоборот, разгонялся. Ему хотелось доказать, что он не врет. Хотелось, чтобы кто-то здесь сказал: «Да. Я понимаю».
- А еще у нас есть майонез. Его можно с супом есть! - выдал Артем, сам не понимая, почему именно майонез вдруг стал для него символом будущего.
Петр посмотрел на него так, будто Артем только что похвастался тем, что умеет дышать.
- Так это у нас уже давно есть, - спокойно сказал Петр. - Давай доедай и спать ложись.
Артем замер.
- В смысле? - спросил он, чувствуя, как у него под кожей поднимается раздражение.
- В прямом, - пожал плечами Петр. - Устал ты. И я устал. Завтра день будет длинный.
Он сказал это просто, но в этой простоте прозвучало: хватит молоть. Хватит выдумывать. Хватит трепаться.
Авдотья Петровна вернулась, молча поставила на стол кружки, что-то прибрала.
Петр встал, вытянулся.
- Бабка тебе тут постелит, как вернется. А я в чулане лягу, - сказал он.
- Давай я в чулане, - предложил Артем, потому что ему было неловко занимать место хозяина.
Петр усмехнулся.
- Ага. Чтоб ты ночью к Надьке сбежал, - сказал он серьезным лицом и тут же рассмеялся. - Да шучу. Нормально все. В чулане прохладнее, мне там лучше.
Авдотья Петровна посмотрела на них и покачала головой, но ничего не сказала.
Этой ночью Артем спал на удивление крепко. Без облака. Без вспышек. Без провалов. Как будто мозг, наконец, устал бороться и решил: ладно, поживем тут день-два, а там разберемся.
Перед тем как провалиться в сон, он успел подумать только одно:
«Надя не поверила. Значит, мне нужно доказать иначе. Не словами. Делом».
И еще успел подумать, почти шепотом:
«Я все равно ее найду. Все равно».
Глава 4.
Утром Артем проснулся не от солнечных лучей. Проснулся от тишины, которая давит на уши сильнее любого шума, и от чужого присутствия в комнате. Сначала он даже не понял, что именно не так: просто воздух в избе стал другим, жестким, холодным, как в коридоре больницы.
Он открыл глаза.
У кровати стояли двое мужчин. Не деревенские. Одеты ровно, аккуратно, без лишних деталей. И в них было то, что Артем узнавал сразу, еще со школьных лет по фильмам и по разговорам взрослых: власть. Та власть, которая не спрашивает, а берет.
- Подъем. Пройдемте с нами, - сказал один, не повышая голоса. - Вы задержаны по подозрению в шпионаже.
Слова прозвучали спокойно, но в них было такое железо, что Артем мгновенно проснулся окончательно. Горло пересохло.
- Какое еще… шпионаже? - выдавил он.
- Вставайте, - повторил второй, коротко, без эмоций. - Одевайтесь.
Артем сел. Сердце стукнуло в ребра. Он первым делом подумал: Петр. Все это от Петра. Ночью тот слушал, кивал, смеялся, делал вид, что верит, а утром вот оно.
Артем быстро огляделся. Авдотьи Петровны не было. Тишина стояла такая, будто дом вымер.
- Где бабушка? - спросил он, сам не зная, зачем.
- Не отвлекайтесь. Одевайтесь, - ответил первый.
Одежды у Артема почти не было. То, в чем он пришел, то и осталось, кое-как. Он натянул рубаху, штаны, сунул ноги в обувь, и руки у него чуть дрожали. Он пытался держать лицо, но это было сложно. В голове носилась одна мысль: Надя. Если сейчас его увезут, он не увидит Надю. Не объяснит. Не исправит.
Его вывели на улицу.
Светало. Воздух был холодный, утренний. У дома стояла черная «Волга». Не колхозная машина, не телега. «Волга» была как печать: если она приехала, значит, шутки кончились.
На крыльце стоял Петр.
Он не выглядел удивленным. Он выглядел довольным.
И это было хуже всего.
Артем поймал его взгляд. В этом взгляде не было ни стыда, ни сомнения. Только торжество, как у человека, который наконец-то доказал, что он прав.
Петр слегка усмехнулся.
- Добро пожаловать в прошлое, - произнес он тихо, так, чтобы слышал только Артем.
Эти слова прозвучали как плевок.
Артем дернулся, но его тут же подхватили под локоть.
- Проходим, - сказал сопровождающий.
Артема усадили на заднее сиденье. Дверь закрылась мягко, но окончательно. Машина тронулась.
За окном поплыла деревня: дома, заборы, дымок над крышей, и все это вдруг стало далеким, как будто он смотрел не на улицу, а на фотографию.
В голове гудело одно: Петр предал. Петр сдал. Петр улыбнулся.
Петр.
Артем сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
Дальше было не как в кино. Не быстро и не драматично. Дальше было долго, вязко и унизительно.
Его привезли в кабинет. Холодный, пахнущий бумагой и старым табаком. Сели напротив. Начали задавать вопросы. Сначала обычные. Потом повторяли те же, но другими словами. Потом снова те же, но уже с другим тоном.
- Фамилия? - спросил следователь.
- Артем, - ответил он автоматически и тут же понял, что это не фамилия.
- Фамилия, имя, отчество, - уточнили.
Артем назвал. То, что назвал, звучало глупо даже для него: слишком современно, слишком «не отсюда». Но он уже сказал.
- Год рождения?
Он запнулся. И именно в этот момент понял, что проигрывает.
- Отвечайте, - холодно сказал следователь.
Артем сказал год. Сказал свой.
В комнате повисла пауза.
Следователь поднял глаза, посмотрел долго, будто оценивал, что перед ним: идиот или наглец.
- Повторите, - сказал он.
Артем повторил.
Кто-то рядом усмехнулся. Не громко. Но достаточно.
Потом пошли вопросы про «часы». Про «технику». Про «контакты». Про «иностранцев». Про то, почему он оказался в деревне. Про то, кому что рассказывал.
Артем пытался объяснить правду. Сначала спокойно. Потом уже горячо. Потом отчаянно.
- Я не шпион, - говорил он. - Я не знаю, как это доказать. Я… я действительно из другого времени.
- Из какого? - спрашивали.
- Из будущего.
- Это вы нам сейчас сказки рассказываете? - произносили спокойно.
- Да нет же, - пытался Артем. - Я не сказки… я…
Его слушали, кивали, записывали, но взгляд оставался один и тот же: холодный. Не верящий.
Проверки, бумаги, допросы, снова проверки. Время растянулось. Дни начали сливаться. Артем терял счет, потому что смысл терялся. Он понял только одно: здесь не ищут истину. Здесь ищут признание. Любое. Лишь бы все уложилось в схему.
А схема у них была простая: раз ты говоришь невозможное, значит либо врешь, либо больной.
И чем больше Артем упирался, тем крепче его загоняли в угол.
Потом были экспертизы. Люди в белых халатах, вопросы о детстве, о родителях, о «голосах», о «видениях». Артем отвечал честно: нет, голоса он не слышит. Да, он видел облако. Да, он видел Васильевку. Да, он видел Надю. И чем честнее он отвечал, тем более странным становился их взгляд.
Наконец, однажды его просто перевели.
Психиатрическая больница.
Слово звучало так, будто оно должно объяснить все и сразу. Будто с этим словом можно выкинуть человека из мира нормальных и поставить на него штамп.
В больнице было стерильно. Белые стены. Резкий запах хлорки. Свет люминесцентных ламп, который не греет, а режет глаза. Окно высоко, как в тюрьме. Койки ровные, как на складе.
Артем лежал первое время тихо. Не потому что согласился. Потому что устал.
Потом он снова пытался говорить. Пытался объяснить врачам, что он не больной. Что он не шпион. Что он попал сюда случайно, через аномалию, через облако, через вспышку. Он говорил об этом снова и снова.
Сначала записывали. Потом перестали.
Потом начали давать таблетки.
После таблеток мир становился вязким. Голова тяжелела. Руки будто не свои. Мысли расползались. А самое страшное: исчезала злость. А вместе с ней исчезала и опора. Человек без злости быстро становится удобным.
Однажды он очнулся в палате и понял, что руки привязаны мягкими ремнями. Не больно, но унизительно. Как ребенку, который «может навредить себе».
Он попытался дернуться.
Ремни держали.
У него в груди поднялась паника.
«Вот. Значит, это случилось. Я сошел с ума», подумал он.
И сразу же другая мысль, тихая, убийственная: «А была ли Надя? А была ли Васильевка? А было ли облако?»
Он лежал и смотрел в потолок, и реальность распадалась. Не потому что он бредил. Потому что его заставляли сомневаться.
На какое-то время Артем провалился в некое подобие сна. Когда он снова открыл глаза, комната была прежней. Но в углу кто-то стоял.
Фигура была знакомая. Широкие плечи, грубые руки, тяжелая челюсть. От фигуры пахло табаком и соляркой, как в детстве, когда отец возвращался со смены и садился в коридоре на табурет, чтобы не нести грязь в дом.
Артем моргнул.
Фигура не исчезла.
- Батя? — прошептал Артем, и голос у него был как у ребенка.
Отец стоял молча. Он был точно таким, каким Артем запомнил его в последний раз: уставший, с темными кругами под глазами, в промасленной робе, из кармана которой торчал моток синей изоленты. Он не выглядел как призрак. Он выглядел как человек, который только что со смены.
- Ты это… чего разлегся-то? — сказал отец. Голос был глуховатый, с той самой знакомой хрипотцой, от которой у Артема в детстве всегда становилось спокойнее.
Артем попытался приподняться, но ремни держали.
- Я… я не знаю, — выдавил он. — Меня… чем-то нашпиговали.
Отец хмыкнул, как бывало на кухне, когда мать ругала его за грязные руки.
- Нашпиговали, значит, — повторил он.
Потом шагнул ближе и сел прямо на пол, рядом с койкой, как когда-то садился на корточки возле Артема, когда тот разбирал старый магнитофон.
- Смотри, Темка, — сказал отец и постучал пальцем по своему виску. — Ты себя сейчас хоронишь.
Артем не понял.
- В смысле? — прошептал он.
Отец вздохнул, как вздыхают взрослые, когда им приходится объяснять очевидное.
- Я умер не потому, что ошибся, — сказал он тихо. — Я умер потому, что перестал бояться. А ты, Темка, наоборот: ты боишься ошибиться, как я. И поэтому вообще ничего не делаешь. Ждешь, пока само рассосется. А оно не рассасывается.
У Артема сдавило горло. Он хотел возразить, но не мог. Он знал, что отец прав. Он боялся всю жизнь: боялся, что пойдет по его стопам. Боялся, что повторит его судьбу. Боялся, что однажды тоже полезет на столб пьяным и не вернется. И этот страх делал его пассивным. Делал его тем самым «спокойным парнем», который не лезет на рожон, ждет, молчит, терпит.
- Я… я не хотел, — прошептал Артем.
- А ты не хотел ничего, — кивнул отец. — Ты, Темка, хорош тем, что ты не я. У тебя голова светлая. Руки золотые. И эта… девка твоя, она ж тебя не за провода полюбила.
Артем сглотнул.
- Откуда ты знаешь про нее? — спросил он.
Отец усмехнулся.
- Я ж не слепой. И никогда им не был. Только ты думаешь, что моя ошибка — это провод под напряжением. А моя ошибка — это что я не вернулся к мамке твоей. Понимаешь? Не в тот вечер. А вообще.
Он наклонился ближе и добавил уже почти шепотом:
- Я не от провода умер, Темка. Я умер от того, что боялся жить. А потом, когда перестал бояться, было уже поздно.
Артем лежал и чувствовал, как по щекам текут слезы. Он не вытирал их. Да и не мог — руки были привязаны.
- Что мне делать? — спросил он.
Отец поднялся, отряхнул робу.
- То, что я не сделал. Вернуться к ней. И не бояться. Понял?
Артем кивнул. Отец еще раз посмотрел на него и вдруг улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которую Артем видел в детстве, когда отец был трезвый и приносил домой что-нибудь сладкое.
- И вот еще что, — добавил отец. — Не хорони меня. Я и без тебя в земле лежу. А ты живой. Вот и живи.
Артем рванулся в ремнях, хотел что-то сказать, хотел остановить его — но фигура отца стала прозрачной, как облако, и через секунду исчезла совсем. В углу снова была только крашеная стена с облупившейся штукатуркой.
К вечеру ремни сняли. Артем уже не дергался. Он устал. Он был как провод, который перегорел: целый, но не живой.
Дни потянулись одинаковые. Подъем. Завтрак. Осмотр. Беседы. Таблетки. Обед. Опять таблетки. Прогулка по двору, если разрешат. Тишина. Снова койка.
Иногда он слышал крики из соседних палат. Иногда смех. Иногда плач. Это было как радио, которое нельзя выключить.
Он перестал доказывать. Не потому что поверил, что больной. Потому что понял: доказывая, он только делает хуже себе. Здесь любая страсть считается симптомом.
Он молчал.
И однажды утром в палату вошел человек в белом халате. Но халат на нем сидел чуждо. Выдавали лакированные ботинки и костюм «тройка» под этим халатом, словно человек просто надел маску врача, чтобы пройти внутрь.
Седые волосы, будто выбеленные первым снегом, обрамляли лицо с морщинами, как карта. Взгляд из-под нависших бровей был пронзительным и одновременно усталым.
Этот человек не улыбался, но и не был жестким. Он был внимательным.
Он подошел ближе. От него пахло старой бумагой и тонким табаком. Запах книг. Запах кабинета, а не больницы.
Он посмотрел на Артема так, будто видел не пациента, а задачу. Или инструмент. Или ключ.
- Артем? Правильно? - спросил он тихо.
Артем кивнул. Говорить он не хотел. Боялся, что скажет лишнее.
Человек оглядел палату.
- Да-а-а… Как-то грустно тут у вас, - произнес он задумчиво.
Пауза.
Артем молчал.
Человек чуть подался вперед.
- Значит так. Меня зовут Николай Александрович. Я астрофизик. Изучаю космос. И всякие временные парадоксы, которые он может рождать, - сказал он, будто произнес это уже сто раз и устал повторять.
Артем едва заметно оживился. Внутри что-то щелкнуло: астрофизик. Космос. Временные парадоксы. Это звучало не как «успокоим пациента», а как «поговорим о сути».
Николай Александрович посмотрел на него пристально.
- Ты вообще понимаешь, что я говорю? - спросил он и резко сменил тон на более жесткий. - Артем.
От этого «Артем» Артема будто ударило током. Не физически. Просто имя прозвучало так, будто его вернули к жизни.
- Да. Понимаю, - выдавил Артем, и язык у него был тяжелый после таблеток.
Николай Александрович кивнул, как человек, который получил нужную реакцию.
- Хорошо. Я не знаю, действительно ли ты психованный или нет, поэтому сразу перейду к сути, - сказал он спокойно. - У меня есть теория: гравитационное поле Земли может искажать пространственно-временную ткань. Искажение может выделять не только энергию, но и время. Эта теория допускает появление червоточин. И выход в другой временной отрезок.
Он говорил без пафоса, просто. И от этого было страшнее: если человек такого уровня пришел сюда и говорит это, значит, все серьезно.
Артем смотрел и не моргал.
- Видишь ли, какая штука выходит, - продолжил Николай Александрович. - Твоя история очень похожа на то, с чем я пытаюсь разобраться много лет.
Он помолчал секунду, будто выбирая слова.
- Расскажи мне все, что ты рассказывал врачам. Но мне. Лично. В мельчайших подробностях, - попросил он.
Артем сглотнул.
- Они все записывали. Я много говорил. Они сначала записывали. А потом перестали, - глухо ответил Артем.
- Я знаю, - кивнул Николай Александрович. - Я читал. Но мне нужно услышать это от тебя. Ты не бойся. Я не хочу тебя обидеть. Я хочу помочь. Понимаешь?
- Понимаю, - сказал Артем.
И тогда он начал рассказывать.
Сначала осторожно, ожидая насмешки. Потом все быстрее. Потом так, будто сорвало пробку: Горбатое поле, работа, опора, искры, облако, вспышка. Васильевка. Надя. Петр. Авдотья Петровна. Арест. Допросы. Таблетки.
Николай Александрович слушал внимательно, не перебивал. Иногда записывал что-то в маленький блокнот карандашом. И каждый раз, когда Артем запинался, он чуть приподнимал подбородок, как будто говорил без слов: продолжай.
Когда Артем закончил, в горле у него было сухо. Он выдохнул, словно пробежал километры.
Николай Александрович захлопнул блокнот и встал.
- Спасибо тебе, Артем. Большое спасибо. Еще увидимся, - сказал он и быстро вышел.
Дверь закрылась. Щелкнула щеколда.
И Артем остался один.
Он не знал, радоваться или бояться. С одной стороны, его впервые слушали всерьез. С другой стороны, он уже слишком много раз обжигался о надежду.
Прошло несколько часов. День тянулся, как всегда. Принесли обед. Принесли таблетки. Прилетел голубь, сел на карниз, посмотрел на Артема и улетел. Потом ужин. Потом сон, тяжелый.
Но в этот раз сон был особенно живой. Ему снилась Васильевка. Надя. Река. И ощущение, что он стоит перед дверью, за которой что-то решится окончательно.