ЧЕРНОБЫЛЬ. ЗОНА ОГРАБЛЕНИЯ

Глава 1

Произведение появилось на свет благодаря написанному одноименному киносценарию автора.

СССР

Припять.

Суббота, 26 апреля 1986 года.

5:30 утра.

Припять спала не тем здоровым крепким сном, который бывает после трудового дня, когда человек валится с ног от усталости и проваливается в черную тишину до треска будильника... Нет! Этот город спал странным, неестественным сном, каким спят только обреченные. Тишина в эту ночь стояла такая, что сердце уходило в пятки. Даже собаки не лаяли, а их в городе было довольно таки много. Тех же дворняг, привыкших попусту брехать по ночам на тоскливую Луну и обмениваться репликами с домашними псами. Да, хвостатые сейчас молчали - чуяли нечто невообразимое... Не удивительно, ведь именно собаки чуют беду первыми - землетрясения за сутки до того, как сейсмографы начнут рисовать нервные линии, смерть... задолго до того, как она переступит порог дома. И вот сейчас они тоже молчали. Даже не скулили – вместо этого прятались в подвалах, забивались в самые дальние их углы и дрожали крупной дрожью. Ждали...

Воздух пах гарью и смертью, которая еще не пришла, но уже уселась в кресло, положив ноги на журнальный столик, и принялась ждать, как все местные собаки. Смерть не торопилась - у нее было много времени, потому что она уже знала: никто из живых никуда не денется...

***

Над четвертым энергоблоком Чернобыльской атомной электростанции курился дым. Не черный, не белый, а какой-то сизый, неестественный, подсвеченный изнутри багровым заревом, которое не могли скрыть ни тучи, ни наступающее утро. Говорят, что цвет этого зарева никто из очевидцев никогда не мог точно описать. Одни говорили, мол, он был фиолетовый, другие твердили про малиновый, третьи вообще о каком-то нечеловеческом говорили - какого в природе-то и не бывает. Это был свет того, что человеку видеть не положено. Пожарные расчеты уже работали, сбивая пламя с крыш и обильно поливая все вокруг бесполезной водой. Еще никто не понимал масштаба случившегося.

Станция молчала, как зверь, затаившийся перед зловещим прыжком. Связь работала с перебоями, диспетчеры орали в трубки, перебивая друг друга, матерясь и требуя немедленного соединения с Москвой. В кабинетах начальников горел свет - наверху, уже знали о трагедии, а в Столице как всегда молчали, потому что на такие случаи ни у кого нет инструкций. А и, правда, какие могут быть инструкции, когда четвертый энергоблок разлетелся вдрабадан. Все полыхало и смертельная радиация вырывалась наружу, как демон из преисподней. Но самое главное - никто не знал, как ее остановить в кратчайшие сроки.

***

Иван Ковалев - тогда еще капитан, двадцати шести лет от роду, коренной торжковец, каких поискать, - стоял на крыше общежития и смотрел на это зарево. Ноги затекли, спина занемела от долгого стояния на холодном шифере, глаза слезились от ветра и дыма. Но он не мог уйти, потому что как завороженный смотрел в ту сторону, откуда медленно и неохотно - с какой-то чудовищной грацией – привычное пространство превращалось в ад. У него было странное чувство, что он присутствует при чем-то таком, что потом будут изучать в учебниках истории. И он – часть той катастрофы, которая совсем скоро изменит всё. Это чувство не было приятным. Оно было тошнотворным, как первый глоток спирта на голодный желудок.

Рядом с ним стоял прапорщик Верещагин. Мужик лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами и шрамами, с руками, которые помнили и Афган, и неизвестно что еще. Верещагин курил. Прямо здесь, на крыше, под открытым небом, где вовсю гулял ветер, но запах гари все равно перебивал табачный дым. Он курил дешевые сигареты без фильтра - затягивался глубоко, с хрипом, как человек, которому было плевать на свое здоровье. Видимо потому что оно существовало по его мнению только для тех, у кого есть будущее, а у Верещагина, кажется, будущего давно не было.

- Ну что, Ваня, - сказал он, выпуская дым в сторону пылающего энергоблока. - Завтра начнется. Как думаешь, много нас живых-то останется?

Голос у него был хриплый, прокуренный, с кавказской растяжкой гласных. Дело в том, что в горах на войне он подцепил эту странную манеру растягивать слова и делать их тягучими, как жвачка. Он два года проторчал в Афганистане - в самом его пекле. Вернулся живым, но не таким, каким был до призыва в Советскую армию. Что-то в нем сломалось там и ни в какую не срасталось здесь.

- Не каркай, - ответил Ковалев, не отрывая взгляда от зарева. - Не люблю, когда каркают.

- Да я и не каркаю. - Верещагин затянулся так, что сигарета зашипела и почти погасла. - Я знаю, что это кабздец. Мне старшина из штаба сказал - дозиметры зашкаливают. Тысячи рентген. Тысячи, Ваня. Это смерть!

- Да ну?

- Пойми ты, дурья башка, это не патрон, не осколок и не пуля - это радиация. Ты хер ее увидишь и она тебя сразу, конечно, не убьет.

- Ох, ты прям поп Гапон, ей богу!

- Поверь, она тебя, Ваня, будет убивать каждый день... по чуть-чуть. И ты будешь чувствовать, как умираешь. Понимаешь? Будешь чувствовать.

- А ты дозиметр свой давно видел? Или так - словам старшины веришь?

Глава 2

- Видел! - Верещагин повернулся к нему и в свете убийственного зарева его лицо вдруг стало похоже на облизанный беспощадным временем череп. - Я своими глазами видел, как стрелка зашкалила. И не один я видел. Человек пять были свидетелями - у всех показывало одно и то же. Слава богу, что мы не внизу были, а наверху. Те, кто внизу... - он замолчал, снова затянулся сигаретой. - Те, кто внизу, уже трупы. Просто еще не знают об этом.

- Наверху тоже зараженный воздух, - тихо сказал Ковалев. - Он везде. Он не смотрит на то, где ты - внизу или наверху. Он повсюду.

- Это ты правильно сказал. - прапорщик кивнул. - Везде. Он уже в нас. Мы этой дрянью уже надышались, Ваня, дуло-то все время в нашу сторону. Два часа назад особенно - когда мы вышли. Ветер сменился и все, что вылетело из реактора, понесло в нашу сторону. Мы вдыхали это говно. И оно теперь внутри нас.

Они замолчали. Страшная тишина повисла над крышей. Где-то далеко, за домами, выла сирена - то ли на станции, то ли в пожарной части. Стало неимоверно страшно...

Верещагин докурил, потушил окурок о парапет, спрятал в карман. На войне он научился не мусорить - следы выдают тебя врагу с потрохами – хвосты, образно говоря, привлекают внимание, а внимание на войне - явная и неминуемая смерть.

- Послушай, Ваня, - сказал он другим - тихим, почти ласковым голосом, каким обычно говорят с приговоренными к смерти. - У меня есть одна любопытная мысль. Она, скорее всего, безумная. А может, единственно правильная при наших обстоятельствах. Хочешь послушать?

- Какая?!.. - спросил Ковалев, уже зная ответ, потому что всегда чувствовал, когда Верещагин задумывал что-то нехорошее. У прапорщика была идиотская черта находить выход там, где другие видели только стену.

- А ты послушай и не перебивай. Дослушай до конца, а потом говори.

Верещагин оперся о парапет, посмотрел на зарево, прищурился, как охотник, высматривающий дичь.

- Ты знаешь сберкассу на Спортивной?

- Ну, знаю. - Ковалев кивнул. - Каждый военный знает, где сберкасса. Мы же зарплату там получаем. Ходим туда каждый месяц, как на службу.

- А ты знаешь, что там происходит сейчас?

- В смысле?

- Твою дивизию! Да вот в эту самую минуту?

- Деньги, наверное, кто-то получает, как мы. - Ковалев пожал плечами.

- Ох, их пока никто не получал. Да и не просто деньги там по нашим с тобой меркам.

- А что?

- Много денег, Вань. - Верещагин повернулся к Ивану - теперь весь свет горящего в отдалении энергоблока падал ему на лицо, делая его красным, как у вампира. - Сто тридцать тысяч рублей. Сто тридцать тысяч, Ваня! Вся инкассация! Суббота сегодня, понимаешь?

- Ну, суббота, и что?

- А то, что так склалось, что завтра воскресенье.

- И?

- Эти бабки начнут раздавать только в понедельник, а теперь...

- Теперь что?

- Теперь всем плевать и на сберкассу, и на деньги. - Верещагин почти выплюнул эти слова. – Всем на них плевать, как плевать и на нас с тобой. Всем на всё плевать. Там... на станции сейчас такое происходит, что бумажки эти в Ильичом уже никого не интересуют. Понимаешь?

Иван молчал, тупо смотрел на зарево и думал о том, что Верещагин, черт возьми, прав. Радиация не разбирает, кто ты - герой или подлец, честный человек или вор. Она просто методично, неумолимо и равнодушно убивает. Как паровой каток проходит по живым, превращая их в мертвых. И ничего с этим поделать, увы, нельзя...

Верещагин говорил то, о чем он сам боялся думать. Облучение - это не пуля. Эта дура убивает мгновенно - даже боли не успеваешь почувствовать, а вот радиация гасит живые существа медленно. Месяцами... годами... Она разъедает плоть изнутри подобно серной кислоте, она превращает кровь в воду, кости в труху, а кожу в пергамент. И никто не знает, когда это случится. Может, через месяц, может, через десять лет, может, никогда. Но сидеть и ждать, скрестив руки на груди и опустив голову, - самое страшное, что может быть.

- Я хочу, чтобы моя семья не осталась нищей, - сказал Верещагин. - Жена, дочка. Если я умру - а я умру, Ваня, это уже вопрос времени, - им ничего не дадут. Формуляр пришлют и все. Медаль «За отвагу» вручат, если повезет. Пособие сраное еще... рублей десять в месяц. И все! А жить им дальше как? Как, Ваня? На что? Ты подумай. Моя Ленка в школе учится - в девятый класс перешла. Ей институт нужен, платье там, обувка. А без денег - что? Пойдет на завод, за станок встанет? А через двадцать лет будет такая же старуха, как моя мать?

- А если нас это... поймают? - спросил Ковалев. Голос у него сел и стал хриплым - почти как у Верещагина. - Ты об этом подумал?

- Кто поймает? - Верещагин усмехнулся. Стоит отметить, что усмешка эта была совсем безрадостная. - Здесь уже никого не поймают. Сейчас начнется эвакуация... суматоха... паника... беготня... Никому не будет дела до какой-то там сберкассы. Я такое видел в Афгане – когда духи расхерачивают какую-нибудь нашу базу. Так вот, завтра здесь будет так же и этот чудесный город превратится в призрака.

- Вот это и фантазии у тебя...

- Мертвым он станет, зуб даю. Никто сюда не сунется - ни милиция, ни военные. Все будут думать о себе, о своих семьях, о радиации.

- А мы?

- А мы будем уже далеко.

- А деньги? Как с ними через блок-посты пройти-проехать? Расставят же наверняка вокруг города.

- Не ссы, мы их спрячем. У меня есть место. Надежное. В лесу - в старом бункере, который тут сохранился еще с войны. Там и спрячем бабки. А когда вернемся спустя какое-то время – спокойно заберем. Не все сразу, по чуть-чуть. Чтобы не светиться.

- Гляжу, ты уже все продумал, - сказал Ковалев. Это был не вопрос, а констатация факта.

- Да. - прапорщик кивнул. - Осталось только рискнуть.

- А если за нами следят? Если у кого-то есть приказ расстреливать мародером на месте без суда и следствия? Если...

- Ваня, - перебил Верещагин, положив руку ему на плечо тяжелую руку. – Считай, здесь уже нет никого. Понимаешь? Никого. Мы одни. Нас бросили. Нас использовали и бросили, как ненужный инструмент. Я это знаю. Я на войне был.

***

Иван смотрел на зарево. Мысли путались, перебивали друг друга, как пьяные в очереди за водкой. В голове было пусто и так страшно, что хотелось выблевать смурные мысли и прийти к выводу, что это сон. Он вспомнил мать - маленькую, седую, в старом, застиранном до дыр, но аккуратном халате, который она носила лет пятнадцать.

Мать ждала его в Торжке. Писала письма каждую неделю аккуратным старушечьим почерком, в которых не обронила ни единого слова о болезнях. Он перечитывал ее письма по ночам - при свете фонарика, под одеялом, чтобы соседи по комнате не видели, как он плачет. К слову - мать не знала, что в Припяти каждое утро Ивана начинается с солдатской молитвы:

- Господи, дай мне дожить до вечера.

И каждый вечер:

- Господи, дай мне дожить до утра.

Мать не знала, что ее сын ходит по краю. Впрочем... И не должна была знать об этом...

Он вспомнил Таню Заболотную - девушку, с которой познакомился год назад, когда приезжал в отпуск. Она работала в библиотеке, носила очки в тонкой оправе и смеялась так, что у него сердце замирало.

«Как колокольчик смеялась, - думал он тогда. Как маленький серебряный колокольчик»

Они гуляли по набережной, ели мороженое, целовались на скамейках под старыми липами. Она пахла яблоками и книгами с оттенком особой библиотечной пыли, которая бывает только в старых книгохранилищах. Он обещал вернуться - она ждала и писала письма в Припять, конечно, реже, чем мать, но каждое ее послание для Ивана было как глоток свежего воздуха.

«Приезжай скорее, я соскучилась», - заканчивалось каждое ее письмо из Торжка.

***

- Ваня, - голос Верещагина вырвал его из воспоминаний. - Ты со мной?

Иван посмотрел на прапорщика - тот стоял, выжидающе глядя на капитана, в глазах блестела сталь.

- Если мы это сделаем, - сказал Иван, - мы станем не героями, а ворами. Понимаешь? Ворами и мародерами. Такими же, как те, кто грабит брошенные дома после катастроф, катаклизмов и войн.

- А мы и так не герои, - ответил Верещагин. - Герои - это те, кто ближе к реактор лезет. Те, кто заслонку закрыл, кто кровью своей пламя сбивает прямо сейчас. Те, кто уже, наверное, умер или умирает там. А мы тут такие красивые на крыше стоим, смотрим на это дерьмо и рассуждаем.

- Ну, не деньги же тырить под шумок?

- А почему не деньги? Это же прекрасный шанс для нас обоих, Ваня! - Верещагин говорил тихо, но каждое слово врезалось в череп, как гвоздь в гробовую крышку. - Шанс выжить в этом паскудном миру. Не нам выжить, а нашим семьям. Шанс не дать своим родным умереть с голоду. Шанс, понимаешь? Единственный! У нас больше ничего нет - ни орденов, ни званий, ни благодарностей. За появилась прекрасная возможность. Или ты готов, чтобы твоя мать до конца жизни считала копейки, а твоя девушка вышла замуж за другого, потому что ты скоро превратишься в калеку, если... вообще останешься в живых? Ты как знаешь, а не готов к такому раскладу.

Иван закрыл глаза. В веках защипало - то ли от ветра, то ли от дыма.

- Когда начнем? - спросил он, открывая глаза.

- Сейчас, - Верещагин взглянул на старые командирские со светящимся циферблатом часы, - уже светает.

- А охрана?

Глава 3

- Я узнавал. Сторож, дед Пантелей, наверное, уже домой сбежал - своим поросятам и курам.

- А сигнализация?

- Нет ее от слова «совсем». Это тебе не Москва, Ваня. Припять - город хоть и молодой, но сигнализацией обеспечен только местный ювелирный - который в универмаге, да в военкомате. А сберкасса - так, мелочь.

- Откуда ты все это знаешь?

Верещагин усмехнулся:

- У меня очень много друзей. Они есть даже там, где и не надо бы их иметь.

Капитан почесал в затылке.

- Ладно, я с тобой.

- Отлично! Я знал, что ты не дурак.

- Ну, а если нас все-таки кто-нибудь увидит?

- Кто?

- Из соседних домов.

- Не увидят. - Верещагин был спокоен, как удав. - А если увидят - не вспомнят. Потому что через месяц здесь уже не будет ни одной живой души. Никто не захочет вспоминать то, что вот-вот начнется. И, тем более, никто не захочет сюда возвращаться. Даже мы с тобой.

Они спустились с крыши по стальной лестнице - неторопливо, ступенька за ступенькой, бесшумно прошли мимо спящих комнат, в которых храпели еще ничего незнающие сослуживцы.

***

Верещагин прихватил сумку с ремнем через плечо. В ней лежали две тяжелые, железные монтировки, завернутые в тряпку, чтобы не греметь. А еще два фонаря - основной и запасной, рабочие перчатки на пять пальцев, да еще какая-то мелочь.

***

Двигатель «Жигулей» заурчал, чихнул и заработал - надрывно так и очень неуверенно, почти как больной туберкулезом после долгого постельного режима. Верещагин выжал сцепление, воткнул первую, и машина, дернувшись, выкатилась со двора. Совсем скоро их квартал остался позади.

На проспекте в зеркале заднего вида было видно, как зарево над четвертым энергоблоком становится всё больше и больше, как оно расползается по небу.

Минут через пять (после остановки) на заднем сиденье, тесно прижавшись друг к другу, сидели трое. Первого звали Лёхой Коршуновым, служившим вместе с ними старшиной. Ему было на тот момент под тридцать - коренастый, плотный, с бычьей шеей и руками, способными переломить кочергу. Второго с заднего сиденья Иван знал, как Генку Сереброва - сержанта из второго взвода, тощего, жилистого, с цепкими глазами и отчего-то вечно дрожащими пальцами. Третьим был Саша Бессонов - младший сержант, самый молодой, самый тихий, с лицом мальчика из провинциального городка и огромными, не по возрасту, темными кругами под глазами. Он всю дорогу молчал и просто смотрел в окно.

- Ну что, орлы? - спросил Верещагин, покосившись в зеркало заднего вида. - Домчимся - разберемся?

- Домчимся, - ответил Коршунов. Голос у него был низкий, рокочущий, как у кочегара. – Куда ж мы денемся с подводной лодки?

- И поделим? - спросил Серебров. Пальцы его продолжали нервно плясать на коленях.

- А то ж! - кивнул Верещагин. – Всё по-честному, все, конечно и бесповоротно, по-братски.

***

Они ехали по пустой трассе «Киев – Москва», превратившейся сейчас в асфальтовую ленту, уходящая в серую предрассветную дымку. С одной стороны находились покрытые молодой апрельской зеленью поля, с другой раскинулся темный, настороженный, как затаившийся зверь лес. Небо на Востоке тихонько светлело.

Иван сидел на переднем пассажирском месте, смотрел на дорогу и думал о матери, Тане и о том, что он никогда раньше ничего чужого не брал. Ничего! Даже в детстве, когда пацаны во дворе таскали яблоки из чужих садов, он стоял в стороне. Не потому, что боялся, а просто считал, что чужое не трогают. А теперь? Теперь... Ха-ха, как говорится, два раза - теперь он вез в багажнике сто тридцать тысяч рублей, принадлежавших кому угодно, но только не ему. Внутри у него было тошнотно и пусто - словно он проглотил нечто гнилое, а выплюнуть не может.

- Ваня, - сказал Верещагин, не поворачивая головы. - Не ссы. Мы всё правильно сделали.

- Правильно? - Иван усмехнулся. - Это ты называешь правильным?

- А что не так? Мы спасли эти деньги. Понимаешь? Спасли! Если бы они остались там - в этой долбанной сберкассе, то через месяц-другой их бы, в лучшем случае, разворовали, а по правилам сожгли и закопали пепел в землю. А так они пойдут на дело – семьям нашим, тем же детям. На жизнь.

- Красиво говоришь, - сказал Коршунов с заднего сиденья. - Прямо как агитатор.

- А я и есть агитатор, - огрызнулся Верещагин. - Я вас всех сюда привел, я за вас отвечаю. Так что не нойте.

- Я не ною, - Коршунов откинулся на сиденье, сложил руки на груди. - Я просто думаю.

- О чем?

- О том, что обратной дороги нет. И что нам все теперь с этим жить.

- А вот это верно - дальше жить надо, - сказал Серебров. Пальцы его наконец успокоились и замерли. – Рано или поздно это всё утрясется.

- А если нет? А если нас убьет радиация? - тихо спросил Бессонов, не отрывая взгляда от окна.

Все замолчали. Даже Верещагин. Тишина в машине стала тяжелая - как свинцовое одеяло, в котором так нуждался в эти минуты развороченный реактор. Даже стало слышно, как шуршат шины по асфальту, как в моторном отсеке монотонно постукивает клапан и даже как Серебров сглатывает вязкую слюну.

- Не убьет, - сказал наконец Верещагин. – По крайней мере, не сразу, а, может, вообще не убьет. А если и убьет - наши хоть что-то получат. Не за так мы тут горбатились все эти годы.

- Мы не заработали эти деньги, - поправил Иван.

Верещагин повернул к нему голову и в свете фар встречной машины его лицо стало резким, угловатым, как у какого-нибудь мрачного персонажа со старых гравюр.

- Строго говоря, нас бы к реактору не подпустили. Туда отправили особый контингент, ты сам это знаешь. А свою работу мы делали честно не один год - вот за нее должны платить по-честному. Как, собственно, пацанам с крыши четвертого. Сказали бы, и мы все туда полезли. Но вот получилось иначе. И никто из нас в этом не виноват.

- А если государство не платит? - спросил Серебров.

- Значит, мы платим сами себе. - Верещагин похлопал рукой по рулю.

«Жигуль» мчался на Восток. Лес вскоре закончился, начались поля - бескрайние, уходящие до самого горизонта, где небо сливалось с землей в молочной дымке. По обочинам молчаливо глазели оконцами маленькие домики, кряхтели покосившиеся заборы и болезненно охали остовы сельскохозяйственной техники, брошенные здесь еще при царе Горохе. Жизнь в этих краях текла неторопливо – видимо потому, что местные еще не знали, что где-то на Западе мир перевернулся и встал с ног на голову.

- Как мы их поделим? - спросил Коршунов, нарушив затянувшееся молчание.

- Нормально поделим, - ответил Верещагин. - У меня есть схрон в лесу под Торжком. Там старый бункер еще с войны. Никто не найдет. Вернемся домой, пройдет хотя бы пол года - начнем брать понемногу, чтобы не светиться.

- А если кто-то проболтается? Спьяну или еще как... - Серебров покосился на Бессонова.

- Я точно не проболтаюсь, - сказал Бессонов, даже не повернув головы. - У меня язык, если что, всегда за зубами.

- И у меня, - добавил Коршунов. - Я могила.

- Все вы могилы, - усмехнулся Верещагин. - До первой пьянки. Поэтому денег сразу никто не получит. Я буду их хранить и выдавать по всеобщему согласованию.

- А если ты того? - спросил Иван.

- Чего того? – не понял прапорщик.

- Умрешь...

- Да иди ты нахер, придурок! Не дождетесь!

Глава 4

Вопрос повис в воздухе, как граната с выдернутой чекой.

- Да хорош обижаться, - опомнился Иван, - но если и, правда, с тобой что-то произойдет?

- Если я умру... - медленно сказал Верещагин, - тогда деньги достанутся всем вам поровну. Но только после того, как моя дочка получит свою долю.

- А твоя дочка одна будет знать, где находится схрон? - спросил Коршунов.

- Ты дурак или где?

- Нет, ну, я серьезно!

Верещагин почесал в затылке.

- Там, на крыше, пока вы спали и даже не догадывались об аварии на АЭС, я все продумал - у меня всё расписано. А к схрону мы едем вместе. С чего ты взял, что только она будет знать?

- Диктатор, - буркнул Серебров.

- Не диктатор, а самый старший из всех присутствующих. Я вас туда приведу, я оттуда и выведу. - Верещагин утопил педаль газ в пол и машина рванула вперед. – Вы только представьте, что нам за сделанное ничего не будет!

Они снова замолчали. Каждый думал о своем. Мысли Ивана были заняты матерью и ее радостью от того, что он приедет. Купит ей новое пальто с натуральным воротником в «Березке» (ну, а что тут такого?), югославские сапоги фирмы «Костана» и, конечно, мраморной говядины, о которой она рассказывала, попробовав разок во время правления Хруща. А вот о том, что каждый раз, когда он будет тратить эти деньги и вспоминать эту ночь, думать совсем не хотелось. Может, потому что за оставшимся позади заревом над четвертым энергоблоком таились смерти очищавших крышу ребят, которых он лично знал?

- Верещагин, - сказал он.

- А?

- Ты не боишься, что мы теперь прокляты?

- В смысле?

- Ну, не знаю, как у Высоцкого в песне о карме.

- Мм-м, вообще тебя сейчас не понял...

- Кто верит в Магомеда, кто в Аллаха, кто в Иисуса! Ну!

- Так бы сразу и говорил. А то карма какая-то...

- И?

- Ваня, - устало сказал Верещагин. - Я атеист. В Припяти творился сущий ад. Мы в нем выжили. А выжившим всё прощается. Понимаешь? Абсолютно все. Хорошо, что наших семей там каким-то чудом не оказалось.

- Не всё, - тихо сказал Бессонов.

Все обернулись к нему. Он сидел и глядел в окно - на его щеке блестела слеза.

- Бессонов, ты чего? - спросил Коршунов.

- Ничего, - ответил он, не оборачиваясь. - Просто вспомнил. У меня там, в Припяти, знакомая девушка была - работала в универмаге. Мы с ней... ну, вы понимаете. А теперь я не знаю, жива ли она, эвакуировалась ли, да и вообще, что с ней теперь будет?

Верещагин махнул рукой. Иван закрыл глаза. В машине запахло бензином.

- Сколько нам еще ехать? - спросил Коршунов.

- Часа три до Чернигова, - ответил прапорщик. - А потом еще до Торжка. Дорога дальняя.

- А далеко твой бункер?

- Недалеко. Километров десять от города. В лесу. Я его еще прошлой осенью нашел, когда на охоту ездил.