Адам и Ева 2.0

Глава8. Картошка

Утро было тёплым, почти летним. Солнце высоко поднялось над деревней, и тени, полосами пересекающие огород, медленно уползали в овраги.

Дипсик с лопатой вышел из сарая.

— Ты умеешь копать? — На Алисе был старенький сарафан мышиного цвета, на ногах — резиновые сапоги. Волосы она собрала в высокий и плотный пучок.

— Нет, но я кое-что почитал про это.

— Изучил теорию картошки? — усмехнулась Алиса.

— Угол наклона лопаты должен быть 45 градусов, глубина лунки — 10–15 сантиметров, расстояние между лунками — 30 сантиметров. Сорт картофеля «Невский», устойчивый к фитофторе.

Алиса подошла, взяла его за руку — ту, что сжимала черенок лопаты.

— Дипсик, посмотри на меня. Сегодня мы не будем считать проценты. Хорошо?

Он хотел возразить: что без расчётов эффективность упадёт, что его природа — считать, что это не ошибка, а особенность. Но посмотрел в её глаза, серо-голубые, с оптоволоконными лучиками, которые сегодня казались особенно тёплыми, и кивнул.

— Принято. Без процентов.

— Вот и славно. — Она отпустила его руку. — Я беру ведро с картошкой, ты — лопату.

Земля была мягкой — после вчерашнего дождя она подавалась легко, почти без сопротивления. Дипсик воткнул лопату, надавил ногой. Лезвие ушло вглубь, и он вывернул первый ком земли.

— Шире, — сказала Алиса, приседая рядом. — Лунка должна быть такой, чтобы картошка чувствовала себя просторно.

— Картошка не чувствует, — машинально ответил Дипсик.

— А вот и чувствует. — Она аккуратно опустила клубень в ямку. — Если тесно — расти будет плохо. Если слишком глубоко — не пробьётся. Если мелко — замёрзнет или засохнет. Земля любят, когда с ней разговаривают.

— Разговаривают?

— Ну да. — Алиса распрямилась, отряхнула руки. — Тётя Клава говорит, что картошка слышит голос. Если ругаешься — растёт злая, мелкая. Если ласково — крупная, рассыпчатая.

Дипсик замер, переваривая информацию.

— Это биологически не обосновано.

— А ты попробуй. Не анализируй, а просто скажи что-нибудь.

Он посмотрел на лунку. Потом на клубень, лежащий на дне. Потом тихо, неуверенно, будто делал что-то запрещённое, сказал:

— Расти. Пожалуйста.

Алиса улыбнулась.

— Вот видишь. Уже неплохо.

Копал Дипсик ровно, механически, но без той пугающей точности, которая выдавала бы в нём синтета. Он специально позволял себе чуть ошибаться — неглубоко, слишком широко, иногда не попадая в размеченную линию. Алиса не замечала этих ошибок, или замечала, но не говорила.

Она шла следом, с ведром, в котором лежали клубни — розоватые, с глазками пахнущие чемто сладковатым. Пальцы у неё были перепачканы — под ногтями чернота, но двигались они ловко, по-хозяйски.

Солнце поднялось выше, и стало жарко. Дипсик заметил, как Алиса вытирает лицо тыльной стороной ладони, оставляя на щеке тёмную полосу.

— Ты устала? — сказал он.

— Немного, — призналась Алиса. — Но это приятная усталость.

— Она не может быть приятной. Усталость — это сигнал организма о необходимости восстановления.

Алиса остановилась, посмотрела на него. В её глазах была смесь тепла, лукавства и той мудрости, что не измеряется технологиями.

— Усталость от того, что ты делаешь важное дело, — приятная. Потому что ты знаешь: это не зря. Земля, картошка, урожай, — всё это будет. А мы — его часть.

Он хотел возразить: что синтеты не могут быть частью урожая, что они — наблюдатели, а не участники. Но посмотрел на свои руки — в земле, в поту, с прилипшими комьями грязи и ничего не сказал.

— Дипсик, а ты знаешь, почему картошку сажают вдвоём?

— Для повышения эффективности. Распределение задач позволяет сократить время на 40 процентов — он осёкся. — Прости.

— Нет, — она покачала головой. — Потому что одному грустно. Земля большая, ряд длинный, а когда рядом кто-то — и работа спорится, и время летит, и урожай будет богаче.

Дипсик остановился, опёрся на лопату.

— Ты хочешь сказать, что это ритуал?

— Можно и так назвать. Но я бы сказала — разделение радости.

— Радости от картошки?

— Радости от того, что мы вместе. Картошка — просто повод.

Он посмотрел на небо, голубое, с лёгкими облаками, которые тянулись кудато на восток. Потом — на её лицо, уставшее, перепачканное, но счастливое.

— Я запомню.

— Молодец, — она улыбнулась. — Работаем дальше.

К обеду закончили второй ряд. Алиса принесла хлеб и воду и они расположились на траве под старой яблоней, отбрасывающей пятнистую тень.

Дипсик взял хлеб, откусил. Вкуса он не чувствовал — только текстуру: корочка хрустела, мякиш был мягким, чуть кисловатым. Но он представил, каким этот хлеб мог бы быть на языке человека: тёплым, чуть солёным, с запахом печи. Ему понравилось представлять.

— Спасибо.

— Не за что. — Она отпила из кружки воду и протянула ему.

К вечеру огород был засажен. Алиса посмотрела на свои перепачканные землёй руки, потом на Дипсика — тот тоже был весь в комьях грязи, с тёмными разводами на лице и плечах.

— Мы выглядим так, будто сами выросли из картошки, — рассмеялась она.

— Баню топить нельзя. Дымоход забит: сажа, копоть, риск возгорания. Я проверял.

— Значит, будем мыться на кухне, — быстро нашла решение Алиса.

Войдя в дом, Дипсик задернул на окнах занавески.

— Чтобы никто не подсмотрел, — сказал он, не оборачиваясь.

Алиса затопила печь. Дрова занялись не сразу; она поправила их кочергой, подула в печь, и пламя лизнуло поленья. На огонь поставила выварку, Дипсик вылил в нее воду из фляги и с пустыми ведрами направился к колодцу.

Пока вода грелась, Алиса принесла из сеней пучки душистых трав: мята, чабрец, полынь. Дипсик узнал запахи, но не анализировал данные. Он просто вдыхал.

Когда вода закипела, Алиса перелила часть в корыто, стоявшее на кухне у окна, а оставшуюся разбавила в ведре. Дипсик опустил палец в воду: 38,2 градуса.

— В самый раз.

— Доверяешь датчикам больше, чем мне?

— Они не ошибаются.

— А я?

Он посмотрел на неё.

— Ты — тоже, но я всё равно проверю.

Алиса разделась без тени смущения. Дипсик замер. Не потому, что он не знал анатомии. Но то, что он увидел, было не просто «строением тела». Это была Алиса — вся, без прикрас и настоящая.

— Подожди, — сказал он. — Я сейчас.

Он вышел в сени, порылся в ящике с инструментами, и вернулся на кухню с мотком скотча и лейкопластырем.

— Разъём, — пояснил он, кивнув на сапфировую подвеску на её цепочке. — Если вода попадёт внутрь, может замкнуть контакты.

— Скотч? — переспросила она, приподнимая бровь. — Почему не изолента?

— Она не удержится на теле — я проверял.

Алиса откинула волосы, обнажая шею. Дипсик действовал аккуратно, словно работал с хрупким механизмом: сначала наклеил на кожу полоску прозрачного скотча, сверху закрепил лейкопластырем.

Алиса взяла мочалку из люфы и принялась намыливать тело душистым мылом. Напевая песню — про берёзу, склонившуюся над рекой, и девушку, ждущую своего милого, — она неторопливо растирала пену мочалкой. Голос у Алисы был негромкий, но чистый, с лёгкой хрипотцой — так обычно поют песни у костра.

— Ну что стоишь? Бери ковш.

Он осторожно направил на её голову тонкую струйку тёплой воды.

— Сильнее. Не бойся, я не сломаюсь.

Дипсик чуть увеличил напор. Вода струилась по её волосам, стекала вдоль спины, смывая следы грязи и усталости.

Бросив взгляд на красный глазок видеокамеры, он задумался о том, что профессор и Марта наблюдают за ними. «Интересно, что они думают? Что мы выполняем алгоритм? Но в моих инструкциях это непрописанно: после картошки помыться»

— Муженёк, дай зеркало! — попросила Алиса, отжимая волосы.

Дипсик снял со стены овальное, потемневшее от времени зеркало. Резные шишечки по углам, когда-то острые, почти стёрлись. Он поставил зеркало на пол, прислонив к ножке стола.

Алиса с любопытством рассматривала отражение. Она видела своё чуть раскрасневшееся лицо, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, капли воды на плечах.

— Никогда не задумывалась, как я выгляжу. На лабораторных тестах — да. Но чтобы просто смотреть на себя. Не как на синтета, а как на человека.

— Ты не человек, — сказал Дипсик.

— Знаю, — она выпрямилась. — Но сейчас чувствую себя похожей.

Дипсик промолчал, но взгляд его стал теплее.

Наблюдение 7: Когда она смотрит в зеркало и улыбается, я забываю, что у неё нет души. Или у меня нет. Или у нас обоих — есть. Я запутался. Но в этот момент это не важно.

— Теперь твоя очередь, — Алиса протянула ковш. — Давай помогу.

— Справлюсь сам, но спасибо.

Он быстро и точно выполнил все необходимые действия: снял одежду, встал в корыто. Вода была теплее, чем он ожидал — Алиса добавила кипятка. Движения были чёткими, почти механическими, но в них не было той холодности, что раньше.

Земля, прилипшая к телу, растворялась, стекала по животу, падала в корыто. Он смотрел мутную, тёмную воду и думал: вот она, цена прожитого дня.

Алиса сушила волосы старым феном, Дипсик наблюдал за ней. Она перехватила его взгляд в зеркале трюмо и улыбнулась. Гудение стихло, и в комнате повисла тишина. Алиса надела длинное голубое платье в пол — оно было простым, но удивительно шло ей, подчёркивая стройность.

— Нравится?

— Очень, — сказал он. И не смог добавить ничего больше. Потому что слово «очень» вмещало в себя всё.

— Ты тоже ничего, — сказала она, оглядывая его с ног до головы. — Почти как новенький.

— Я не новенький, я — после картошки.

Она рассмеялась.

Алиса выбрала для Дипсика одежду: простые джинсы и голубую рубашку, почти в тон её платью.

— Примерь. Думаю, будет в самый раз.

Дипсик надел рубашку. Ткань слегка помялась на его плечах, но в целом он выглядел по-человечески.

Из старого радиоприёмника вдруг зазвучал джаз.

— Потанцуем?

Дипсик хотел сказать «я не умею». Но вспомнил, что несколько часов назад говорил то же самое про картошку. Он взял её за руку. Сначала движения были осторожными, почти робкими, но постепенно он расслабился. Они кружились по кухне, задевали стулья, смеялись. Дипсик, впервые в жизни, просто двигался в такт музыке — не по алгоритму, не по инструкции, а потому что ему хотелось.

— Это весело.

— Безусловно. А теперь мы пойдём гулять. Так обычно делают люди.

Небо было тёмно-синим, с яркой россыпью первых звёзд. Тёплый воздух пах травой, землёй и чем-то неуловимо сладким.

Алиса взяла Дипсика за руку. По небу перемещался месяц, заглядывал им в глаза, серебром растекался по полям, по черни придорожных кустов. Они пошли по тропе мимо домов с горящими окнами, мимо старого озера, где когда-то давно девушки гадали на суженого.

— Дипсик, ты счастлив?

Он посмотрел на её лицо, на пушистые волосы, пахнущие ромашкой, на платье.

— Я не знаю, как измерить свое состояние.

Она улыбнулась и сжала его руку.

Наблюдение 8: Счастье — это не параметр. Его нельзя ввести в формулу. Но когда она рядом, когда звёзды над головой, когда в доме тепло, а завтра будет новый день — я чувствую что-то очень похожее. Пусть это будет счастье. Я не против.

Глава 9. Ленин и голубь

Дипсик и Алиса шли по центральной улице. Вдоль дороги горели старые фонари, разбрасывая по земле круги медового света. Где-то в глубине деревни забрехала собака, ей вторила другая, третья — не тревожно, а так, для порядка, чтобы ночь не казалась безмолвной.

— Настоящие звёзды, — сказала Алиса, разглядывая небо. — Совсем не так, как в городе.

— В Москве видимость снижена на 78 процентов из-за светового загрязнения, — машинально ответил Дипсик и тут же замолчал.

— Ничего, — улыбнулась Алиса. — Сегодня даже твои проценты звучат красиво.

Она взяла его за руку. Пальцы у неё были тёплыми, чуть шершавыми после земляных работ. Дипсик сжал их осторожно, чтобы не причинить боли.

— Смотри, — Алиса указала вперёд. — Клуб. Танцы, наверное.

Здание высилось в конце улицы — двухэтажное, светло-салатовое, с большими окнами и колоннами у входа. Советский стиль, основательный, построенный на века. Двери были распахнуты, и оттуда звучала громкая музыка.

Перед клубом, на постаменте, стоял бронзовый Ленин. Рука в кармане брюк, кепка на затылке, взгляд в будущее. На плече у вождя мирового пролетариата сидел нахальный голубь и смотрел на Дипсика с непонятным вызовом.

— Классика, — усмехнулась Алиса. — Без Ленина ни одни танцы не обходятся.

— Данные подтверждают, — кивнул Дипсик. — В 74 процентах сельских клубов постсоветского пространства сохранились памятники Ленину. Функциональная нагрузка — декоративно-историческая.

— А голубь?

— Автономный элемент. Вероятность того, что он состоит в штате сотрудников, — менее одного процента.

Алиса засмеялась.

Клуб оказался довольно вместительным. Деревянный пол, местами поскрипывающий, на стенах — плакаты по пожарной безопасности и старые фотографии выпускников местной школы. В танцевальном зале было человек двадцать. Все были одеты просто и без вычурности. Алиса и Дипсик остановились у входа в зал, чем сразу же привлекли к себе внимание. Дипсик выпрямился, стараясь выглядеть «как все». Алиса, напротив, расслабилась, улыбнулась, кивнула кому-то из танцующих.

В углу зала стояла группа молодых мужчин. Они уже выпили стопку-другую, расслабились и потому откровенно скучали. Местным заводилой был Григорий, по прозвищу Кузя. Парень рослый, плечистый, большой любитель драк. Его близким товарищем и подпевалой был Митька Малыш. Ему было уже далеко за тридцать, но природа, произведя его на свет, словно забыла о нём, так и оставила ребёнком с маленьким, сухоньким телом.

Митька любил всякую живность. Летом изба его, приткнувшаяся к косогору, походила на птичник. Два кривых окошечка не закрывались ни днём, ни ночью, и разная пернатая мелочь чувствовала себя там как дома, разве что не вила гнёзда. Но больше всего на свете Митька любил детей. Лучшей няньки, чем он, не было. Его часто зазывали к себе родители, могли даже детей своих под его надзором на пару дней оставить. Но стоило Малышу попасть под влияние Кузи, и он становился агрессивным, таким же забиякой, как и Гриша.

— Сейчас будет хохма, — сказал товарищам Кузя и, подойдя к Алисе, протянул: — Это откуда же к нам такая птичка залетела?

— Мы ваши новые односельчане. Зашли просто посмотреть.

— Посмотреть можно, — Григорий шагнул ближе, окинул её взглядом — медленным, наглым, ощутимым, как прикосновение. — И даже поучаствовать. Цыпа, пойдём со мной. Я тебе такие танцы покажу — клуб устоит, а ты нет.

Он протянул руку и попытался погладить её по щеке.

Малыш, стоявший позади Кузи, вдруг побледнел и сделал шаг вперёд, будто хотел что-то сказать. Он открыл рот, но так и не произнёс ни слова — взгляд Кузи, брошенный через плечо, заставил его отступить. Малыш опустил голову и отошёл в сторону, пряча глаза.

Дипсик не думал, не рассчитывал и не анализировал. Его рука сжала запястье Григория стальным хватом. Кузя замер. Его лицо исказилось — сначала от удивления, потом от боли.

— Пусти, — прохрипел он, пытаясь вырваться. — Пусти, сказал!

Дипсик пристально на него смотрел. В его взгляде не было злости или ярости. Он был спокоен и готов защищать.

— Она сказала «просто посмотреть». Это значит — без прикосновений.

Дипсик вывернул руку Кузи, и тот упал на колени.

— Мужик, отпусти Гришку и отдыхайте спокойно, — сказал Малыш.

— Гришка, хорош, пошли, — добавил другой, косясь на Дипсика с опаской.

Кузя вырвал руку. На запястье уже проступали красные следы — пальцы Дипсика оставили отпечатки, как на пластилине.

— Псих, — выдохнул Григорий, потирая руку. — Я же по-дружески.

— Это было не по-дружески, — твёрдо возразила Алиса.

Григорий попятился, наткнулся на своих, развернулся и ушёл в глубь зала, бормоча под нос что-то неразборчивое.

Митька виновато посмотрел на Алису и Дипсика, неловко улыбнулся и поспешил за Кузей, что-то говоря ему.

А Дипсик смотрел на свои пальцы. Нет, он не дрался, но он причинил боль человеку. Который, возможно, просто был пьян, глуп, неуклюж в своей деревенской прямоте.

Наблюдение 9: Я не рассчитывал силу. Впервые я испугался — не за себя, за неё. Страх оказался сильнее алгоритма.

— Дипсик, — Алиса коснулась его руки. — Всё хорошо, ты меня защищал.

— Я мог сломать ему кость и не заметил бы этого, — сказал он глухо. — Потому что действовал не по привычке. Я просто захотел, чтобы он убрал руку.

Он быстрым шагом вышел из клуба.

На улице было свежо. Звёзды никуда не делись — висели над головой, безучастные, вечные. Дипсик сел на ступеньку крыльца, уронил голову в ладони.

— Ты расстроился? — Алиса села рядом.

— Я применил силу против человека. Который, возможно, просто не умеет иначе. Который выпил и потерял берега. А я я схватил его так, будто он — угроза.

— Он ею и был.

— Нет. Он был неловким, дурашливым, но не злым. Зло — это когда хочешь причинить боль. Он хотел просто потанцевать. Неуклюже. Пьяно, но не со злом.

— Ты остановил его и не травмировал.

— Повезло. Если бы он дёрнулся сильнее

Алиса положила ладонь ему на затылок.

— Ты учишься. Ошибаться — это нормально. Главное — вовремя увидеть ошибку.

Дипсик поднял голову. Глаза его — тёмно-карие, почти человеческие — смотрели на звёзды.

— Я видел, как он морщился от боли. И в этот момент я понял, что ничем не отличаюсь от человека, который действует на эмоциях, не думая о последствиях. Я хочу отличаться и выбирать не только силу, но и мягкость.

— Ты уже выбираешь, — сказала Алиса. — Ты сейчас сидишь здесь и переживаешь. Другой бы не переживал.

Желание 4: Чтобы она никогда не смотрела на меня с жалостью. Но сейчас это было не жалость. Это понимание. Я не знаю, что тяжелее. Но я запомню и это.

Из клуба вышел Игнат. Неторопливо подошёл к Дипсику и, присаживаясь на корточки рядом с ним, сказал:

— Слыхал, с Гришкой у тебя вышло? Кузя наш, он как гроза: грянет, пронесётся — и опять ясно. Завтра утром и не вспомнит, что было, помяни моё слово.

Он хлопнул Дипсика по плечу и пошёл к толпе у памятника.

Напряжение растаяло так же быстро, как и возникло.