Полковник из комы

Часть первая. Пролог

Останки анкилозавра были погружены в толщу писчего мела. Это обстоятельство наглядно свидетельствовало о том, что животное обитало в меловой период. Длина его составляла восемь метров. Дождевая вода смыла ил с окаменевших костей, ветер отполировал их, и теперь скелет сверкал на солнце рельефным позвоночником и массивным черепом. По застывшей динамике костей можно было предположить, что смерть настигла животное во время движения. Вероятно, сразу после гибели тело поглотила топь, поэтому скелет так хорошо сохранился. Причиной гибели, по всей видимости, стал сильнейший удар в основание черепа, где и образовалась внушительная трещина.

Научный сотрудник геологоразведочной комиссии Казимир Пироговский был потрясен открытием. Несколько минут он стоял на холме и не двигался, не веря собственным глазам, боясь спугнуть прекрасный мираж в низине. После чего воскликнул:

– Невероятно! Это настоящее сокровище!

Сопровождавшие его чекисты – старший оперуполномоченный Петр Иванов и оперуполномоченный Иван Петров – безразлично смотрели на появившийся из-под земли огромный скелет. Профессор пришпорил коня и понесся с холма с необычайной прытью, оставив за собой клубы пыли. Остальные участники геологической нефтеразведки, включая японцев, не торопясь спустились к руслу. Низина речки Охи идеально подошла для привала после тяжелого перехода по глухой сахалинской тайге. Профессор спрыгнул с лошади и принялся рассматривать останки. К нему присоединился руководитель геологоразведки с японской стороны Харуто Тамуро.

Петров раздобыл валежник и разжег костер. Иванов освободил лошадей от груза. Японские носильщики свой костер развели неподалеку: набрали воды в ручье и принялись варить рис. Все поели и устроились на отдых. Старший оперуполномоченный Петр Иванов записал в своем дневнике следующее:

«6 июля 1931 г. 12.30. Южная граница Северного Сахалина. 200 км южнее п. Оха, правый берег. Нашли скелет древнего животного. Профессор Казимир Пироговский назвал его «ankylosaurus». К останкам проявил повышенный интерес и крайне возбудился. С японцами о находке не говорил. Антисоветских высказываний не допускал».

Иванов закончил писать и закрыл блокнот. Тяготы оформления дневниковых записей лежали на нем, как на более образованном и опытном сотруднике. Писал он скрупулезно, без ошибок, подмечал детали и по профессиональным вопросам охотно советовался с Казимиром. Записи у него получались убористыми и по-революционному идейными.

В 1926 году в СССР была создана специальная комиссия, которая оценивала экономическую и стратегическую ценность острова. В частности, какие выгоды можно получить от уступок Северного Сахалина японцам в обмен на ресурсы. Для этих целей и была набрана экспедиция во главе с научным сотрудником и членом Геологического комитета Казимиром Пироговским.

Японцы качали нефть для своих кораблей, а советской России нужна была валюта. Для совместной экспедиции от Советов требовался специалист в области нефтяной разведки со знанием японского. Это сохранило Пироговскому жизнь. Он был освобожден из-под ареста и отправлен на Сахалин в сопровождении двух чекистов. Для его семьи это стало маленькой трагедией. Жена наотрез отказалась покидать с сыном столицу ради далекого и дикого острова. Получалось, пока он искал нефть, родные были в безопасности.

Свое общение с охранниками Казимир Пироговский превратил в подобие ликбеза. Он охотно делился опытом с Петром Ивановым. Тот слушал, задавал вопросы, в отличие от контуженного на полях гражданской войны Ивана Петрова. Если что-то было непонятно, Петр переспрашивал и вносил пометки в свой дневник. В Пироговском он видел, прежде всего, источник знаний, к которому его допустила Чрезвычайная комиссия молодой республики. И уже потом – классово чуждого советскому строю элемента. Общение с Казимиром и поток знаний так завлекли Петра, что где-то через месяц после начала экспедиции, в районе Татарского пролива, он грешным делом подумал: «А не стать ли мне путешественником?» Его коллега по профессии Иван Петров все больше молчал, выполняя указания.

Казимиру общение с Ивановым доставляло интеллектуальное удовольствие. Он соскучился по лекциям, студентам, аудитории. В этом смысле устойчивый интерес молодого чекиста стал для него откровением. Дневник Иванова набухал мыслями профессора и превращался в своеобразную явку с повинной для будущего процесса.

Японцев в экспедиции было трое. Геолог Харуто Тамуро и два его носильщика, отобранных на военно-морской базе в префектуре Карафуто на Южном Сахалине. В экспедиции они находились на правах концессионеров. Тамуро занимался поиском нефти с тех пор, как был создан нефтяной консорциум «Ниппон Секию». Он общался только c Казимиром, как с носителем языка. Это создавало не только определенные неудобства, но и несло вполне понятные преимущества Пироговскому. Носильщики молчали всю дорогу и только подозрительно косились на русских.

С момента обнаружения находки Казимир потерял душевный покой и забыл про отдых. Он ползал внутри огромного скелета, бережно сдувал с костей остатки засохшей глины и громко восторгался идеально сохранившимися костями. Энтузиазм Пироговского озадачил Тамуро. Японец понял, что перед ним не просто груда костей неизвестного животного, а что-то чрезвычайно важное. Может быть, даже важнее нефти для японской флотилии.

– Петр! – крикнул Пироговский. – Давайте останемся здесь на день? Мне надо сделать точные зарисовки этого уникального экземпляра. Вы даже не представляете себе научную ценность этого открытия. Это настоящее торжество эволюции. Посмотрите, как удивительно сложен скелет этого великолепного животного. Идите, насладитесь посланием из прошлого. Будет что внукам рассказать. Мне нужен всего лишь день, чтобы зарисовать детали.

Иванов подошел и влез внутрь грудной клетки. Он погладил отполированный временем овал огромного ребра.

– Вообще-то, профессор, мы здесь ищем нефть, – напомнил он, – и, между прочим, находимся на японской территории. Помните, что вам говорил командарм Худаков в Охе: «Не доверяйте японцам!» Кстати, в пяти километрах отсюда стоят их регулярные войска. Не забывайте это.

– Я знаю, знаю, – согласился Пироговский, – но такой уникальный случай выпадает один раз в жизни. Понимаете? Люди годами ходят по планете в поисках подобного, а тут такое открытие. Хочется зарисовать детали или, пожалуй, сделать пару снимков. Но у меня очень мало фотопластин осталось.

– Тем более. Два часа, профессор, на отдых, и идем дальше. Засветло нам нужно добраться до Ситцевого поселка. Если вам нравятся эти кости, можете отломать одну и взять с собой для исследований.

– Вы с ума сошли, Петр! Мы же не варвары, чтобы калечить память природы. Ломать, расстреливать – это мы умеем. Мне нужен всего лишь день.

Иванов неодобрительно покосился. Иногда резкие высказывания профессора его задевали, но он был отходчив. Он и Петров бескорыстно верили только в светлое будущее рабочих и крестьян. Находка их не впечатлила по уважительной причине – Ленин о динозаврах ничего не говорил. Мало того, до сегодняшнего дня Иванов даже не знал такого слова «анкилозавр», о котором со знанием дела упомянул в дневнике. В этом смысле тема динозавров казалась ему классово чуждой.

Он поднялся на природный отвал земляной террасы, нашел удобное место для отдыха в тени гречихи, вытянул ноги и прикрыл глаза фуражкой.

– А мне нужен час. Всего лишь час отдыха, – прошептал он, – без ваших динозавров.

Озабоченность и увлеченность Казимира Пироговского навели Тамуро на мысль, что предмет дискуссии, по всей видимости, представлял немалую ценность. Он отложил плошку с рисом, поднялся и направился к профессору. Японец начал спокойно выведывать информацию об останках, заглядывая профессору в глаза и рассматривая рисунки, которые тот спешно набрасывал быстрыми движениями карандаша.

Казимир не обращал на него внимания и не отвечал на вопросы. Столь пренебрежительное отношение к нему, как к партнеру и собеседнику, японца разозлило. Он стал возмущаться, энергично жестикулируя. В конце концов все обернулось взаимными ругательствами. Казимир, возмущенный бесцеремонностью японца, ответил ему в том же тоне, теми же японскими словами, и они основательно сцепились языками. Спор приобрел дурные очертания и разбудил только-только задремавшего Петра Иванова.

Пироговской возмутился:

– Упрямец! Глупый чванливый япошка, не знающий компромисса.

Петр сделал над собой усилие, поднялся и подошел.

– Что он хочет?

– Говорит, что не надо так сильно радоваться и трогать находку, принадлежащую японцам, – перевел Пироговский. – Хочет идти в лагерь и привести солдат, чтобы оградить нас от экспоната. Хочет сообщить представителю военно-морского ведомства о находке, чтобы прислали ученого и охрану. Говорит, что концессия распространяется на все, что лежит на земле и в земле, включая кости и покойников.

– Это верно! – почесал затылок Петр. – Подписано лично Феликсом Эдмундовичем и Накасато. Профессор, чего вы добились своим научным пылом? Не хватало нам теперь еще от япошек отбиваться! От них, между прочим, до нас час ходьбы. А рядом с «Ниппон ойл» двадцать вышек разбито и войск нагнано столько, что американцы побоялись сунуться. Вы же опытный геолог, ученый, а ведете себя как несознательный элемент. Стыдно!

– Петр! Вы не понимаете значения того, что лежит перед нами. Вы знаете, что такое нефть. Знаете, какое значение она имеет для страны. Но абсолютно не представляете, что такое палеонтология. Она не имеет государственных границ для мировой науки. Она объясняет эволюцию жизни на планете. Откуда мы все появились – вы, я, он, ваш Ленин, в конце концов. Поверьте, это открытие мирового уровня, и оно важнее любого нефтяного пятна.

– Все равно, профессор. Не стоило грубить японцу, настраивая его против нас.

Казимир согласился, что виноват и повел себя опрометчиво – наговорил японцу обидных глупостей. Он сделал над собой усилие и извинился перед Тамуро за горячность, но японец не стал его слушать. Он надел сугэгаса, взял в руки палку, приказал носильщикам оставить поклажу и следовать за ним на холм. Через несколько минут на вершине с белым флагом остались только носильщики, а сам он скрылся в тайге. Факт концессии – главный аргумент, которым оперировал японец. С этим не поспоришь. К тому же любой спор накладывался на общую политическую обстановку. Зрела японо-китайская война. И в этом конфликте Советы были на стороне китайцев.

Раз уж так случилось, решил Казимир, надо извлечь максимальную пользу из того, что пока было в его руках. Он был деятельным человеком. Презирал обиды и неудачи и беззаветно любил палеонтологию. Она была его страстью. Исследования свои он не афишировал, так как новая наука в стране пока не прижилась. На нее просто не было средств.

Поэтому, как только Тамуро скрылся, оставив носильщиков на вершине холма, Казимир установил фотокамеру и сделал четыре снимка с разных ракурсов, поместив в кадр весь скелет животного от головы до кончика хвоста. Пятую пластину он приберег для себя. Он надел английский пробковый шлем, подарок из Африки, подтянул шерстяные гетры и артистично примостил ногу на белесый хребет, имитируя опору. Петр Иванов сделал ему одолжение и послушно нажал на спуск.

– Yoshi! Час у нас есть, не будем терять времени.

Казимир приступил к последующей детальной зарисовке останков. Ему и раньше не раз попадались разнообразные экземпляры редких животных. Он неплохо рисовал, точно отражая детали. Он знал, что редкость такого рода находок имела свое строго научное объяснение.

Динозавры господствовали на Земле до конца мелового периода мезозойской эры. Кости в таком состоянии могли сохраниться до наших дней только при определенных условиях, когда происходило быстрое захоронение в отложениях древних рек, озер или прибрежных зон мезозойских мелководных морей. В данном примере так и получилось. Животное погрузилось в топь, вероятно, убегая от опасности, получив напоследок смертельный удар в голову.

Казимир посмотрел на покатый склон и представил впечатляющий бег и дрожь земли. Как он разогнался с горы, не в силах остановиться, и со всего маху погрузился в липкую жижу. Он стоял внутри межреберного пространства грудной клетки, восхищаясь размерами. Где-то здесь находилось пятидесятикилограммовое сердце и легкие, похожие на два парашюта.

Казимир встал на четвереньки и протиснулся ближе к основанию черепа. Внимание его привлекла трещина, в глубине которой он вдруг увидел воткнутый в кость небольшой темный предмет. Судя по траектории движения, предмет легко пронзил отдельные элементы костей черепа. «А вот и убийца!» - шепнул себе Казимир и достал пассатижи. Он осторожно оторвал от кости тонкую блестящую пластину неправильной формы с ярко выраженным металлическим оттенком. На солнце наилегчайшая пластина блеснула живым узором, и адреналин ударил Казимиру в голову.

Он разжал пассатижи и к своему удивлению обнаружил, что пластина оказалась невесомая. Она покачивалась перед его глазами, презирая закон всемирного тяготения. Тут уж мысли его совсем помчались галопом, пульс участился, кровь окрасила лицо. Он почувствовал, как на голове у него шевельнулись волосы. Недолго думая, Казимир завернул вещицу в платок и спрятал в карман.

В этот момент Петр Иванов решительно направился в его сторону.

– Профессор, мы тут заспорили с Иваном. Как вы думаете, он быстро бегал?

Эмоции пятнами отразились на лице Пироговского, и Иванов это заметил.

– Вам плохо? – он помог ему выбраться наружу. – С вами все в порядке?

– Все нормально. Голова немного закружилась, – Казимир добавил в голос немного академичности. – Нет, не быстро. Зубы у него плоские и широкие. Это говорит о том, что пищей ему служила листва. Он был травоядным. Много ел, а если бегал, то легкой трусцой.

– А от хищников разве ему не надо было спасаться?

– Такие звери, как правило, ходили большими стадами – не менее ста особей. Если одного-двух съедят – не страшно. Но он не был беспомощным, как может показаться на первый взгляд. Его хвост весил больше тонны. Таким хвостом можно стену проломить. Он мог за себя постоять.

К Петру присоединился Иван.

– Странная трещина в черепе – сказал Петров, – будто топором заехали.

Казимир подумал: «Какой наблюдательный парень!»

– За миллионы лет вода раздвинула кости, вот и образовалась щель. Знаешь, вода при замерзании расширяется?

– Ну да

– Если ты, например, на морозе оставишь воду в «Максиме», то кожух к утру разорвет.

– Это я знаю, – уверенно сказал Петров и обошел скелет. Он встал с противоположной стороны, – сколько же, по вашему мнению, он мог весить?

– Тонн семь. Дивизию Буденного мог накормить спокойно.

– На что по вкусу было похоже его мясо?

– Думаю, земноводное. Ел когда-нибудь лягушку?

– Не – улыбнулся Иван, – разве их едят?

– Во Франции национальное блюдо.

Иван засмеялся во весь рот.

– Фу, гадость!

Казимир в походах часто ел лягушек и ящериц, но он упомянул Францию. Он подумал, что в отчете Иванова это обстоятельство может ему навредить.

– Я тоже никогда не пробовал, – соврал он и тем самым отделил от себя французов. – Но слышал, их едят.

Носильщики на холме вдруг вскочили и приветливо замахали руками, сигналя белым флагом. Это означало, что японцы показались на горизонте. Иванов осмотрел собранный скарб и скомандовал Петрову:

– Вань, сгоняй, посмотри, сколько их там?

Запыхавшийся Петров вернулся через несколько минут.

– Двадцать человек с Тамуро. Пешие с винтовками. В двух километрах отсюда.

– Казимир Казимирович, собирайте свое барахло! Срочно уходим на свою территорию. Здесь нам больше нечего делать.

Казимир забрался на лошадь и с грустью посмотрел на останки. Его сердце грела другая реальность. Через пару минут всадники и две навьюченные лошади скрылись в густых зарослях густого сахалинского бамбука саса.

Глава 1. Дайте герою спокойно уйти

На исходе второго тысячелетия по пустынным улицам Москвы в диком танце метался магический ветерок свободы. Он играл обрывками газеты «Правда» с лицами вождей. Заглядывал в трубы и весело посвистывал. Раскачивал дорожные знаки и поднимал пыльные столбы на многие метры ввысь. Магический ветерок свободы искал цель.

Лучи восходящего солнца то и дело вспыхивали звездами в стеклах многоэтажек, преломлялись и исчезали среди улиц бетона и железа. В небе еле заметно собралась россыпь кучерявых облаков, предвестников будущего потопа. Город просыпался.

В этот теплый весенний день в центральный клинический госпиталь по Проектируемому проезду 3 прибыл министр Государственного комитета по чрезвычайным обстоятельствам, сокращенно ГКЧО, генерал Семен Иванович Соколов с адъютантом подполковником Антоном Сереньким. Они деловито поздоровались с главврачом Коноваловым, накинули халаты и проследовали в отдельную палату. Визит был вызван рядом обстоятельств.

Где-то за горизонтом догорала война. С боевых полей везли раненых, и мест в госпитале катастрофически стало не хватать. Главврач Коновалов отважился отправить руководству рапорт о безнадежном состоянии раненого сына генерала, в котором просил решить вопрос о перемещении пациента в другое место для дожития. Понятное дело, генерал был недоволен постановкой вопроса, но как человек военный он понимал мотив и логику главврача. Также он понимал, что вопрос рано или поздно решать все равно придется.

Сын генерала лежал в отдельной палате, и раны на его теле выглядели ужасно. Половина лица была съедена огнем. От скулы к виску тянулся бордовый шрам, секущий контур черепа. Веко было задрано кверху, отчего глаз вылез на всеобщее обозрение, как у препарированной рыбы. Специальная проволочная дуга с марлевой повязкой прикрывала его лицо от яркого света. Безумный глаз и пристегнутая к нему ухмылка определяли нынешнее состояние безнадежного.

Семен Иванович аккуратно сел у изголовья, положил красный кожаный футляр и полковничьи погоны на тумбочку и прошептал:

– Рома, сынок, тебе Героя и полковника присвоили.

Ни единый мускул не дернулся на лице Романа.

Генерал глубоко вздохнул, ему необходимо было принять самое главное решение в своей жизни.

– Как ты говоришь, это состояние называется? – спросил он Коновалова.

– Акинетический мутизм!

– Мудизм! – скрипнул зубами генерал. Он был много повидавшим человеком, но сейчас растерялся. – Сколько он может еще в нем валандаться?

– Виноват?

– Ну, как долго это может еще длиться? – раздраженно переспросил он.

– Товарищ генерал, все зависит от ухода. Необходимо управлять системами дыхания, кровообращения, выделения. Предупреждать развитие пролежней, контрактур. Правильно кормить, поить. В целом, в таком состоянии держаться можно еще некоторое время. Организм сильный.

– Контрактур-р-р, говоришь?

– Окостенения мышц, – уточнил Коновалов.

Семен Иванович жалостливо посмотрел на сына и тихо произнес:

– Знаешь, у нас с ним договор был: если что подобное случится с кем-нибудь из нас, не важно, не дадим друг другу сгнить заживо. На что мне теперь надеяться?

– Виноват, товарищ генерал, – тихо сказал Коновалов, – не могу знать!

Генерал Соколов посмотрел на деревянного Христа на стене и перевел взгляд на сына. Ему почудилось, будто веко Романа дрогнуло. Семен Иванович наклонился ближе к искалеченному лицу.

– Вряд ли он вас слышит, – подсказал Коновалов, – хотя как близкий человек вы для него и являетесь внешним раздражителем.

– Я для многих являюсь раздражителем! – сквозь зубы процедил Соколов.

Черная полоса навалилась на него в этом месяце. Пару дней назад на четвертой стадии рака застрелился его друг генерал Иван Кирзухин. Нелепая смерть, – не сомневался он, – лучше погибнуть на поле брани. На худой конец – от случая несчастного. Второй его сослуживец, генерал Григорий Петрушин, был уличен в масштабных хищениях при поставках продовольствия в войска. Журналисты раскрутили дело так, что на свет божий вылезла запредельная грязь: с убийствами и вредительством. Даже если это и правда, считал Семен Иванович (он и сам был не безгрешен), но зачем выставлять напоказ, портить мундир страны. Подобное ведь случалось не только в армии. Когда такая правда в обществе везде – это и есть жизнь.

– Может, ему пистолет оставить? – помыслил он вслух. – Вдруг очнется. А? Воспользуется.

– Виноват, товарищ генерал, не очнется, – Коновалов старался быть дипломатичным. – Уровень поражения мозга критичный. Нижний и верхний стволы подкорковой структуры, нейромедиаторное звено выпало полностью

Генерал прервал его:

– Ты меня латынью не пичкай, говори по-русски.

– Не функционал он образно говоря овощ

В палате стало тихо. Так тихо, что даже было слышно, как билась о стекло остервенелая оса, пытаясь вырваться из плена.

Генерал Соколов оттянул воротник, ему стало душно. Адъютант Серенький подал голос:

– Разрешите, товарищ генерал?

– Ну?

– У нас, конечно, нет эвтаназии, но на Западе это применяют в безнадежных случаях. Разрешите доложить информативно?

– Докладывай!

– Там два вида: намеренное прекращение поддерживающего питания и введение препарата сторонним человеком. Специалисты говорят, что первый вариант требует много времени и отчасти сравним с пыткой, а вот второй – гуманней. Называется «уход по-хорошему». При согласии родственников, конечно.

Подполковник Антон Серенький принадлежал к поколению «пепси» и считал, что без дозированного цинизма в современной жизни делать нечего. Этим он был далек от эмоций и сантиментов. Соколов знал это. Он взял его из академии. Можно сказать, взрастил, как особо одаренного, знавшего компьютер и английский. Две эти вещи Семену Ивановичу доставляли сплошные неудобства. Он понимал: чтобы идти в ногу со временем, необходимо было учиться, но ему это было уже не под силу. Войска осваивали передовые технологии, а генерал Семен Соколов все ностальгировал по понятному ему службистскому упоению – боевой шашке деда, висевшей в спальне на ковре. Людям старой закалки цифровые перемены давались с трудом. Но особенно генерала Соколова пугал компьютер и Интернет, где была сплошная порнография. И пугали они его больше, чем потенциальные враги. Поэтому даровитый адъютант был полезным и необходимым.

– Слышал? – Соколов посмотрел на Коновалова. – «Уход по-хорошему».

– Вы на что намекаете? – заволновался главврач.

Генерал Соколов тяжело вдохнул, прихватил халат рукой и поднялся.

– Пойдем к тебе в кабинет, – сказал он, – поговорим. У тебя есть что выпить?

– В семь утра?

– А что делать?

Все трое проследовали в кабинет главврача, шелестя и размахивая полами халатов. Коновалов предложил две бутылки на выбор – «Кутузов» и «Ной».

– Давай «Ной», – выбрал Соколов, – он сейчас актуальней.

Сели, выпили, кроме адъютанта. Семен Иванович присосал лимон, поморщился и закусил конфеткой. Лицо его порозовело.

– Николай Васильевич, – генерал мирно посмотрел на Коновалова, – а ведь «уход по-хорошему» – это выход. А? Но так, чтоб без огласки. Мы же с тобой не виноваты, что у нас нет эвтаназии, а парня надо спасать.

– То-оварищ генерал! – Коновалов в испуге привстал.

– Сиди! – махнул рукой Соколов.

– Что вы такое говорите? Мне этот вариант не нравится.

– Ну, нравится, не нравится

Коновалов съежился, не в силах сформулировать протест, и даже уменьшился в размерах.

– Подумай, Николай Васильевич, мы же с тобой на войне, – вкрадчиво сказал Соколов. – Чтобы сохранить войска, иногда приходится жертвовать героями, иначе погибнут все. Понимаешь, о чем толкую?

– Товарищ генерал, я понимаю, вы расстроены и, возможно, говорите об этом с ориентиром на боевой опыт, как бы виртуально, но

– Видал, – Соколов кивнул адъютанту, – компьютер включил. Я в коммунизм верил до виртуальных камней в почках, и что? Думаешь, я их не чувствую? Думаешь, мне легко с сыном так поступить? Как мне прикажешь к нему относиться теперь – как к овощу? Если не можешь достать его с того света, так доставь туда... «по-хорошему».