Шов

Глава 1

Я стою у окна своей квартиры и смотрю, как белые хлопья опускаются на асфальт, мгновенно превращаясь в грязную кашу. Октябрь. Листья ещё не облетели. Клёны во дворе стоят золотые, растерянные, и снег ложится на их кроны, как преждевременная седина. Город не готов к зиме. Коммунальщики не готовы. Я не готова. Но снегу плевать. Он падает, застилая собой несовершенства мира, как корректирующий слой в фотошопе.

Меня зовут Сильвия Нордстрем. Мне тридцать четыре года, старший научный сотрудник института полярных исследований, гляциолог, специалист по древнему льду. Последние двенадцать лет я изучаю то, что старше человеческой цивилизации, то есть ледяные керны, извлечённые с глубин Антарктиды, Гренландии, с ледников Патагонии. Я читаю лёд, как другие читают книги. Каждый слой это страница. Каждый пузырёк воздуха, запечатанный во льду сто тысяч лет назад - это слово. Я понимаю язык холода лучше, чем язык людей. Возможно, поэтому у меня нет друзей.Впрочем, это не совсем правда. У меня есть коллеги. Есть знакомая из книжного магазина, с которой мы иногда пьём кофе и говорим о погоде. Есть соседка, которая поливает цветы на лестничной клетке и всегда здоровается первой. Но друзей, таких, чтобы позвонить в три часа ночи и сказать: «Мне кажется, мир сошёл с ума» - у меня нет. Раньше был один человек, но это было давно, и это кончилось плохо.

Я отхожу от окна. Квартира моя невелика: две комнаты, кухня, совмещённый санузел. Я живу здесь уже девять лет и до сих пор не могу избавиться от ощущения, что это временное жильё. Как будто я собрала чемодан, но он стоит в прихожей, и однажды утром я возьму его и уеду. Куда? Я не знаю. Но это чувство не покидает меня, словно заноза под ногтём. Я обставила квартиру просто: светлые стены, минимум мебели, много книг. Книги заменяют мне собеседников. Они не задают вопросов, на которые у меня нет ответов.

На кухне я включаю чайник. Ровно в семь тридцать вечера, как всегда. Ужин по расписанию, жизнь по расписанию. Я не замечала за собой этой привычки, пока однажды не поймала себя на том, что смотрю на часы с тревогой: без пятнадцати семь, а я ещё не поужинала, и мир начинает трещать по швам. Это была шутка, тогда шутка... Теперь я понимаю, что трещины действительно были, я просто не хотела их замечать. Чайник закипел, я завариваю зелёный чай: одну ложку заварки, воду остудить до восьмидесяти градусов, настаивать три минуты. Ритуал. Я люблю ритуалы, они создают иллюзию контроля над хаосом, но хаос всегда сильнее.

Сегодняшний день начался обычно: институт, лаборатория, микроскоп. Я работала с керном, поднятым со станции «Восток» в прошлом году. Глубина - три тысячи двести метров, возраст - примерно четыреста тысяч лет. Четыреста тысяч лет назад по нашей земле ещё бродили неандертальцы, а этот лёд уже лежал в антарктической толще, храня в себе пузырьки воздуха, который вдыхали мамонты. Я посмотрела в окуляр микроскопа, и вдруг...Нет. Не «вдруг». Слово «вдруг» предполагает, что до этого всё было нормально, но нормально не было уже давно, просто я не разрешала себе об этом думать, а сегодня разрешила. В микроскопе, среди кристаллической решётки льда, я увидела что-то, чего там быть не могло. Там было не минеральное включение, не пыльца доисторического растения. Это была... линия. Идеально прямая, чёрная линия, пересекающая поле зрения по диагонали, как будто кто-то процарапал её иглой. Я проверила объектив, там чисто. Проверила покровное стекло, оно без дефектов. Линия была внутри льда. Яркая, чёткая, абсолютно инородная. Когда я сдвинула препарат, линия осталась на месте. Когда я покрутила фокусировку, то она исчезла. А потом появилась снова, но уже в другом месте.

Час я просидела над этим керном. Линия появлялась и исчезала, словно дразнила меня. Чем дольше я смотрела, тем отчётливее мне казалось, что она не просто линия, а часть какой-то структуры. Буква или символ или фрагмент более сложного узора, который я не могла увидеть целиком.

В шесть вечера я сдалась. Выключила микроскоп, убрала керн в холодильную камеру и ушла домой. По дороге домой купила хлеб и молоко. Продавщица в магазине улыбнулась мне обычной дежурной улыбкой, но в этот раз я заметила, что улыбка задержалась на её лице на долю секунды дольше, чем нужно, будто она забыла её выключить, или будто кто-то забыл нажать «стоп». Я списала это на усталость и зря. Теперь я сижу на кухне, пью чай и думаю о том, что странностей в моей жизни накопилось больше, чем я могу игнорировать. И линия во льду последняя капля. Не последняя, потому что она самая страшная, а последняя, потому что она разрушила мою способность притворяться.

За окном падает снег очень некстати, не ко времени, не по сезону. Снег в октябре это разве нормально? Климат меняется, говорят учёные. Я сама учёный, я знаю, но этот снег пахнет ложью, декорацией, которую второпях поставили не те рабочие. Как будто кто-то перепутал осенний и зимний сценарий и запустил оба одновременно. Я допиваю чай и иду в спальню. На столе лежит ноутбук, я открываю его и долго смотрю на пустой экран. Потом, сама не зная зачем, открываю поисковик и вбиваю запрос: «прямая чёрная линия в структуре льда». В ответ ничего. Ни одной статьи, ни одного упоминания. Вбиваю по-английски. То же самое. Вбиваю запрос про «странное поведение прохожих» и тут же стираю его. Это уже паранойя. Я резко захлопываю ноутбук и ложусь спать. Снится мне белая пустыня: бескрайняя, безмолвная, лишённая ориентиров. Лёд до горизонта, и над ним как свинцовое небо. Я иду по этому льду босиком и не чувствую холода, а вдалеке кто-то стоит. Человеческая фигура. Я пытаюсь подойти ближе, но расстояние не сокращается. Иду час, два, три, а фигура всё так же далека. Тогда я кричу. Фигура поворачивается. У неё моё лицо и она говорит моим голосом: «Ты ещё спишь. Проснись!». Я просыпаюсь в четыре утра от собственного крика. Пульс подскочил. За окном всё ещё падает снег. И я понимаю, что-то началось. Что-то, чего я пока не могу объяснить. Завтра я пойду в институт и ещё раз посмотрю на тот керн. Возможно, это всё просто обман зрения? Возможно, я действительно перерабатываю. Или... Возможно, лёд пытается мне что-то сказать.

Утро начинается с тишины. Но это не та уютная тишина, когда просыпаешься в выходной и понимаешь, что никуда не надо спешить. Это тишина плотная, как ватное одеяло, которое набросили на весь мир. Я стою у подъезда и смотрю на заснеженный двор. Снег перестал идти где-то под утро, но за ночь навалило сантиметров десять, что много для октября. Город ещё не проснулся, дворники ещё не вышли, и снег лежит нетронутый, белый, как простыня в морге. Я иду к метро привычным маршрутом: два квартала пешком, мимо булочной, мимо круглосуточной аптеки, мимо сквера с детской площадкой. Каждый шаг я знаю наизусть, каждую трещину в асфальте, каждую лужу, которая не замерзает даже зимой из-за теплотрассы под землёй, но сегодня маршрут кажется чужим, как будто кто-то скопировал декорации и вставил их в новую сцену, забыв добавить освещение. Люди на улице движутся медленно. Их лица пустые и застывшие. Мужчина с портфелем, женщина с коляской, подросток в наушниках. У всех одинаковое выражение лица, то есть никакое. Не усталое, не грустное, не радостное, просто включённое, как монитор в режиме ожидания. Я ловлю себя на том, что разглядываю их пристальнее, чем обычно, и от этого становится не по себе. Мне тридцать четыре. Я учёный. Я не верю в теорию заговора, в рептилоидов, в тайное мировое правительство, но я верю в то, что вижу, а вижу я людей, которые ведут себя не как люди.

На углу, у булочной, я остановилась. Что-то было не так и я не сразу поняла, что именно. Было просто чувство, будто пространство вокруг меня сжалось на градус, стало плотнее. Я огляделась...Голуби. Они сидели на проводах. Штук двадцать, а может, больше. Все серые, взъерошенные после ночного снегопада. И все смотрели на меня. Не на хлеб, который крошила старушка у соседнего подъезда, не на кошку, крадущуюся вдоль стены, а на меня. Двадцать пар чёрных глаз-бусинок, неподвижных, как объективы камер.Я пошла быстрее. Голуби проводили меня взглядом, синхронно поворачивая головы, я немного испугалась и резко вернула за угол, прижалась к стене, сердце колотилось где-то в горле. Выждала минуту. Выглянула.

Птиц не было, а провода были пусты. Только снег, серое небо и ветер.Я сказала себе, что это совпадение, что голуби в городе ведут себя странно постоянно. Я просто перенервничала, наверное. В общем, соврала себе. И пошла дальше.

В вагоне метро я сажусь в угол и достаю книгу. Это старая монография по гляциологии, изданная ещё в советское время. Я читаю её не потому, что мне нужна информация, а потому, что она пахнет библиотекой, пылью и временем, запахом, который меня успокаивает. На странице 214 схема образования фирновых слоёв. Я смотрю на схему и вдруг замечаю, что линии на рисунке переплетаются не так, как должны. Например, вот эта горизонтальная линия должна быть прерывистой, а она сплошная. Вот эта стрелка указывает не в ту сторону. Я точно помню эту схему, ведь знаю её наизусть. Она изменилась. Я закрываю книгу и делаю глубокий вдох. «Так, Сильвия, спокойно. Ты просто не выспалась, у тебя же был тяжёлый день вчера. Схема не менялась, это всего лишь твой мозг играет с тобой». Но голос разума звучит неубедительно, будто бы я сама себе вру. Затем, на станции, где мне выходить, происходит странная вещь: двери вагона открываются, я выхожу, и в ту же секунду мужчина, стоявший рядом со мной в сером пальто и с портфелем тоже выходит и женщина с коляской и подросток в наушниках. Все четверо выходят на одной станции, хотя до этого я была уверена, что каждый из них ехал дальше. Они идут за мной по платформе, потом по эскалатору, потом к выходу. Я быстро ускоряю шаг и они ускоряют, я замедляю и они замедляют. Затем я останавливаюсь у газетного киоска и они останавливаются в нескольких шагах и делают вид, что смотрят в телефоны! Сердце колотится в горле. Я не параноик. Я никогда не была параноиком, но сейчас, в восемь пятнадцать утра, в людном метро, четыре человека идут за мной, и это не совпадение. Может, им просто в ту же сторону? Может, я схожу с ума? Я выхожу на улицу. Четыре фигуры выходят следом. Я иду к институту, оборачиваясь. Они идут за мной следом. У входа в институт я снова резко оборачиваюсь, готовая закричать, позвать охрану, сделать что угодно, но уже никого нет, только пустой тротуар и следы на снегу, которые ведут в разные стороны. Стало тихо. В институте меня встречает охранник. Его зовут Виктор Степанович, он работает здесь уже лет пятнадцать и я помню его с первого дня. Он кивает мне с улыбкой: «Доброе утро, Сильвия Аркадьевна». Улыбка задерживается на лице дольше, чем нужно, ровно на ту же долю секунды, что и у продавщицы вчера... - Доброе, - говорю я и прохожу через турникет. Сейчас мне хочется обернуться, но я не оборачиваюсь.

Поднявшись на третий этаж в лабораторию, я заметила что там пусто. Моя аспирантка Лена, появляется позже взъерошенная, как всегда, с пятном от кофе на мятом халате. Она единственная, кто сейчас работает со мной над антарктическими кернами, и единственная, кто ещё не вызывает у меня смутного чувства тревоги. Может, потому что она как хаос? Всё роняет, всё путает, забывает, куда положила образцы, и при этом схватывает всё на лету. В мире, который кажется мне всё более запрограммированным, Лена исключение. Она слишком несовершенна для алгоритма. - Сильвия Аркадьевна! - выпаливает она с порога, - Я вчера вечером ещё раз посмотрела на тот керн. На тридцать четвёртый. Помните, вы говорили про линию? Я думала, у меня галлюцинации, но нет, она там. И она двигается. Я замерла. - В смысле двигается? - Ну, не прямо двигается, - Лена роется в своей сумке, вытаскивает помятый блокнот, - Я зарисовала вчера в пять вечера линия была здесь. - Она показывает корявый рисунок. - А в девять, когда я уходила, она была уже здесь и сместилась на полмиллиметра за четыре часа. Понимаете, что это значит? Я понимаю. Если линия двигается, это не статичный дефект. Это процесс. Но какой процесс возможен во льду, которому четыреста тысяч лет и который хранится при минус сорока? - Пойдём, - говорю я, - Покажешь.

Мы спускаемся в подвал, в холодильную камеру. Здесь холодно, как в могиле. Пар изо рта, иней на стенах, гул компрессоров. Лена достаёт контейнер с маркировкой «34-Б» и извлекает керн - цилиндр льда длиной около метра, запаянный в прозрачную плёнку. Мы кладём его на стол и включаем лампу. - Смотрите, - шепчет Лена, хотя шёпот здесь не нужен, - Нас никто не слышит. Но она шепчет, и я понимаю почему. Потому что происходящее кажется святотатством. Потому что мы смотрим на лёд, а лёд смотрит на нас. Я наклоняюсь. Чёрная линия видна невооружённым глазом. Она проходит внутри керна, параллельно слоям, но при этом пересекает их, не подчиняясь естественной геометрии кристаллов. Это игла, воткнутая в саму ткань реальности. И пока я смотрю на неё, я вижу, как она... мерцает. Очень слабо, на грани восприятии, будто бы в такт моему сердцебиению. - Ты видела такое раньше? - спрашиваю я у Лены. - Никогда. Я думала, это блик от лампы, но я выключала свет и линия осталась. Она сама по себе.

Я выпрямляюсь. В голове крутится множество мыслей, и ни одна не укладывается в рамки привычной науки. Я - специалистка по льду, знаю его физику, химию, кристаллографию. Во льду не может быть движущихся объектов, если это не живые организмы, а при минус сорока живых организмов не бывает, но это есть и оно двигается. - Лена, - говорю я, - кто-нибудь ещё знает об этом? - Нет. Я хотела сказать Рябинину, но потом передумала.

Правильно. Рябинин заведующий лабораторией, хороший мужик, но он из тех, кто сначала докладывает начальству, а потом думает. Если начальство узнает о странном керне, его изымут из наших рук, отправят в Москву, и мы никогда не узнаем, что это такое, а я должна узнать, потому что это знание это единственное, что сейчас имеет значение. - Мы никому не скажем, - решаю я, - Пока не разберёмся сами. Ты можешь сделать анализ изотопного состава, не внося в журнал? Лена кивает и глаза у неё горят, ведь ей нравится эта тайна. Она молодая, двадцать четыре ода, и она ещё не разучилась воспринимать странности как приключение, а я уже разучилась, видимо. Или почти разучилась.

День проходит в рутине, я делаю вид, что работаю с другими образцами, заполняю всякие журналы и отвечаю на письма. Всё это время где-то на периферии сознания пульсирует мысль: «Что-то не так». И не только с керном, а еще с миром, людьми вокруг, с улыбкой охранника, которая задерживается на лице дольше, чем нужно, с пассажирами метро, которые шли за мной и вдруг исчезли и со снегом в октябре, который пахнет декорацией. В пять часов я уже собираюсь домой, Лена всё ещё сидит над керном. Она встает и говорит мне, что хочет провести ещё один тест, и я оставляю её в лаборатории, попросив запереться и никому не открывать. Она смеётся: «Вы как моя бабушка». Но я не смеюсь. Мне тревожно. Очень тревожно.

Наконец придя домой, я включаю свет. Квартира встречает меня привычной тишиной, но сегодня тишина кажется затаившейся, словно стены ждут чего-то. Я сажусь за стол, открываю ноутбук и впервые за долгое время записываю то, что со мной происходит. Не в научный журнал, а в мой в личный дневник, который веду уже давно. Там я перечисляю события, странности и баги. Я пишу два часа подряд, пока не начинает болеть рука, а когда все же заканчиваю, то перечитываю и холодею. Записей больше двух десятков и каждая по отдельности ерунда. Тут померещилось. Тут показалось, тут усталость. Но вместе они складываются в картину, от которой волосы встают дыбом. Мир, в котором я живу, болен или я больна может. Что хуже? Я ложусь спать с этим вопросом. И мне снова снится белая пустыня. И снова эта непонятная фигура вдали. Опять слышу мой голос: «Ты ещё спишь. Проснись». В этот раз я не просыпаюсь от крика. я просыпаюсь от резкого стука в дверь. Он был глухой и металлический. Одним словом ритмичный. Я подумала стучит не человек, а машина. Стук в дверь. Время три часа ночи. Я не иду открывать, стою в прихожей, подглядываю в глазок в надежде что-то увидеть, и понимаю: за дверью никого нет. Но стук продолжается. Тук. Тук. Тук. Ровный до мурашек, как метроном. Я заподозрила, что стучат не в дверь, а изнутри стены. Стук прекратился только под утро. Я не спала, а сидела на кухне, завернувшись в плед, смотрела на стену, прислушивалась и ждала. Чего ждала не знаю. Может того, что стена треснет и оттуда выглянет нечто, чему нет названия. Может, того, что я проснусь по-настоящему в своей постели, в нормальном мире, где стены не стучат, но я не проснулась и стена молчала как назло, а в семь утра зазвонил будильник, словно ничего не случилось.

Я не пошла на работу впервые за пять лет. Позвонила Рябинину и сказала, что заболела, в трубке голос мой звучал хрипло и убедительно. Рябинин пожелал выздоровления и положил телефон прежде, чем я успела попрощаться, короткие гудки и тишина. Сидела на кухне и думала. Это было трудно думать, потому что мысли разбегались, как тараканы при включённом свете, но я все же заставила себя сосредоточиться. Если отбросить версию о сумасшествии (а я отбросила не потому что была уверена в своём рассудке, а потому что эта версия ничего не объясняла), оставалось две возможности. Первая: я стала жертвой розыгрыша. Кто-то установил в моей квартире скрытые динамики и включает их по ночам. Но кто? Кому захотелось надо мной поиздеваться? У меня нет врагов. Нет бывших, которые мечтают отомстить и нет завистников. Я научная сотрудница с зарплатой, которой не позавидуешь, хах. Вторая: то, что происходит это реально. И тогда встаёт следующий вопрос: что именно происходит? Я открыла ноутбук и начала искать, но не научные статьи ведь их я уже перерыла и заходила на каждую по сто раз. Я искала другое. Свидетельства, истории людей, которые пережили похожий опыт. Я меняла формулировки, переходила с языка на язык, забиралась в самые тёмные углы интернета, форумы, где обсуждают теории заговора, сайты, похожие на цифровой мусор, блоги, заброшенные много лет назад. И в какой-то момент я нашла. Это был пост десятилетней давности на форуме, который уже не индексировался поисковиками. Я попала туда случайно, по цепочке ссылок. Пост назывался «СБОИ РЕАЛЬНОСТИ. У КОГО БЫЛО?». Автор загадочный некто под ником Monitor_Zero писал: «Я видел, как один и тот же человек прошёл мимо моего окна трижды за минуту, он прошел одной и той же походкой в руках пакет и в синем пальто!!!!!!!! Это не дежавю. Это повтор. Кто-нибудь замечал такое???» Под этим постом было сорок шесть комментариев. Большинство ,конечно, насмешки. Но пять или шесть были серьёзные. Одна женщина писала: «Мой муж иногда говорит фразы, которые я ещё не произнесла, он отвечает на мои мысли. Я проверяла, это не совпадение. Я думаю: „Надо купить хлеб“, и он через секунду говорит: „Да, купи хлеб“. Я молчу, а он отвечает, откуда он знает?». Другой комментатор: «Работаю в аэропорту и видел, как табло с расписанием на секунду показало не рейсы, а какие-то символы, они ровные строки, похожие на код, потом всё вернулось обратно. Начальник сказал что это какой-то глюк системы, но я то знаю, что я видел что-то...». Я читала, и у меня холодели руки. Это были не сумасшедшие, а обычные люди, которые заметили то же, что и я... эти как их... трещины в фундаменте реальности! Последний комментарий в ветке был от Monitor_Zero. Он был написан через три года после основного поста и гласил: «Я нашёл ответ, но не могу рассказать здесь тк они отслеживают, но если кто-то ещё ищет, пожалуйста, обратите внимание на Антарктиду. Там есть точка, где всё сходится. И название ей - Лед-34. Ищите Лед-34. Это выход». Лед-34? Я уставилась в экран. Керн, с которым мы работали, имел маркировку 34-Б. Он был поднят с глубины, соответствующей той самой точке, древнему льду, который никогда не таял. Совпадение? Я уже не верила в совпадения. Затем я попыталась найти другие посты Monitor_Zero, но всё, что было связано с этим ником, оказалось удалено и аккаунт уже не существовал. Ветки форума, где он писал, вели на пустые страницы. Думаю, кто-то методично стёр его из интернета. Или что-то... Весь оставшийся день я провела, изучая информацию об Антарктиде. Не научную, а немного другую. Я искала легенды, мифы, странные происшествия и нашла много интересного, например, историю о норвежской экспедиции 1961 года, которая обнаружила в районе Полюса недоступности геометрически правильную структуру подо льдом, огромный объект прямоугольной формы, похожий на затонувшее здание. Экспедиция была засекречена. Четверо её участников погибли в течение года при странных обстоятельствах. Пятый сошёл с ума. Я нашла свидетельства пилотов, летавших над Антарктидой в восьмидесятых и видевших «чёрный лёд». Черный лёд, это участки поверхности, которые не отражали свет. Не поглощали, а именно не отражали, как будто свет туда не попадал. Как будто там было не пространство, а дыра в пространстве. Я нашла дневник гляциолога по фамилии Винтер, который работал на станции «Восток» в девяностых. Дневник обрывался на полуслове, а последняя запись была такой: «Они стоят за плечом, сейчас я не вижу их, но я знаю, что они здесь, твари, ждут, когда я перестану писать. Я не перестану, пусть ждут. Лёд говорит со мной. Он кричит мне: выходи. Ты ещё спишь, проснись!». «Ты ещё спишь. Проснись».Фраза из моего сна. Из моего собственного сна, который я никому не рассказывала. Я закрыла ноутбук.

В комнате было темно, я не заметила, как наступил вечер, за окном снова падал снег. Крупные хлопья, подсвеченные фонарями, создавали иллюзию движения, как будто мир за стеклом медленно вращался.

Я включила телевизор. Просто чтобы был фон. Не люблю сидеть в тишине, которая в последние дни стала какой-то слишком глубокой, слишком внимательной. Там показывали вечерние новости. Ведущий был мужчина лет сорока, с приятным, располагающим лицом и аккуратно уложенными волосами, рассказывал о пробках на МКАДе и о том, что зима в этом году придёт раньше обычного. Я не слушала, а просто смотрела на экран, помешивая остывший чай. И вдруг он замолчал. Не так, как замолкают ведущие, когда теряют мысль или ждут отмашки режиссёра. Он замолчал абсолютно. Студия за его спиной замерла, экраны с графикой погасли, бегущая строка остановилась. Тишина. Только его лицо на весь экран. Он смотрел на меня. Прямо в камеру. Прямо сквозь стекло. Его глаза были тёмные, пустые, симметричные и устремлены в мою квартиру, в мою кухню, в меня. Губы его были сомкнуты в ту самую улыбку, вежливую, застывшую, скачанную.Я не дышала. Прошло секунд пять. Или пять минут... Время в такие моменты перестаёт иметь значение. А потом ведущий моргнул, улыбнулся ещё шире и продолжил: - ...а теперь о погоде на завтра.Бегущая строка побежала. Графики загорелись. Студия ожила, как ни в чём не бывало. Я выключила телевизор с пустой головой от страха. Руки сильно дрожали. В висках стучало. Я подошла к окну, отдёрнула штору и посмотрела на улицу, пытаясь отдышаться свежим воздухом.

И тут я услышала звонок в дверь. Не стук, а мелодичный, вежливый звонок: динь дон. Я подошла к двери, осторожно посмотрела в глазок. Там на лестничной площадке стояли трое: двое мужчин в серых костюмах и женщина с планшетом. У всех троих были спокойные, доброжелательные лица и одинаковые улыбки. - Сильвия Аркадьевна Нордстрем? - произнесла женщина, глядя прямо в глазок, - Откройте, пожалуйста, дверь, мы из института. - Какого института? - спросила я, не открывая. Голос прозвучал глухо. - Из вашего, - улыбнулась женщина, - Мы же коллеги. У нас к вам несколько вопросов по поводу керна тридцать четыре-Б. Вы вчера работали с ним допоздна. Вас видели. Откройте.

Я молчала. Мое сердце колотилось где-то в висках и не только. Во-первых, я не работала с керном допоздна. Это была Лена. Во-вторых, я не знала эту женщину. Я работаю в институте девять лет и знаю абсолютно всех, её же лицо я видела впервые. - Я больна, - сказала я, - Приходите завтра в институт, поговорим там. - Мы можем вызвать врача, - предложила женщина. Её улыбка стала шире, - Откройте, мы быстро. - Я повторяю, подойдите ко мне завтра. Повисла пауза, трое переглянулись. Их движения были синхронными, как у танцоров. Потом женщина кивнула, и они одновременно развернулись и пошли вниз по лестнице. Шаги играли песней. Я стояла у двери ещё минут десять, затем подошла к окну и увидела, как они садятся в серый автомобиль без номеров и уезжают. Уехали. Но я знала: они вернутся. И в следующий раз, возможно, у меня не получится просто закрыть дверь и легко отделаться. Я набрала Лену. Телефон звонил долго, гудки тянулись, прежде чем она ответила. Голос был запыхавшийся, взволнованный. - Лена, это я. С тобой всё в порядке? - Сильвия Аркадьевна! - она почти кричала. - Я как раз собиралась вам звонить! Тут такое... Вы не поверите... - Что? - Керн. Тридцать четыре-Б. Я вчера оставила его в лаборатории, в холодильнике, под ключом, а сегодня утором прихожу холодильник пустой. Я думала, может, вы забрали? Или Рябинин? Но Рябинин говорит, что никого не пускал в лабораторию. А журнал доступа показывает, что в три часа ночи кто-то открывал дверь. Причем моей картой, хотя я в три часа ночи спала дома и карта была у меня под подушкой!