Лавка уценённых имён. Дракон под городом. Книга 1

Глава 1. Пока временная

В бухгалтерии муниципального управления пахло дешёвым мылом, мокрой шерстью и бумагой, которую трогали слишком многими руками.

Есения стояла у стола с пластиковым бортиком и держала синюю папку так ровно, будто от этого зависел курс рубля. Перед ней лежал журнал выдачи, рядом - печать с треснувшей ручкой, стакан с ручками и календарь за прошлый месяц. За окном стекала серая вода по грязному стеклу. В коридоре кто-то кашлянул, кто-то попросил «только спросить», кто-то толкнул дверь плечом и втащил в очередь запах мокрого табака.

Бухгалтерша - маленькая, аккуратная, с уставшими глазами - листала её документы и говорила тем голосом, которым просят передать соль.

- По авансу пока нет возможности. Вы по временной ставке, испытательный срок. Начисление после закрытия периода.

Есения кивнула.

- Я понимаю.

Женщина посмотрела на неё поверх очков, почти с сочувствием, но так, чтобы сочувствие ничего не стоило.

- Ну вы же сами понимаете.

Есения понимала. И именно это било под дых.

Раньше она бы не кивала. Раньше попросила бы положение, пункт, дату приказа, подпись начальника отдела и объяснила, почему «временная» не отменяет коммуналку, еду и человеческий обмен веществ. Раньше она умела спорить так, что у людей в кабинете становилось жарко без батареи.

Раньше она была права.

Это ничего не изменило.

Она забрала папку, сказала «спасибо» и вышла в коридор, где на стене висело объявление: «Уважаемые посетители! Просим сохранять спокойствие и уважать труд сотрудников». Объявление держалось на одном скотче и смотрело на очередь как плохая шутка.

На улице шёл мелкий, липкий дождь, какой бывает только в Лебграде - не ливень, а настойчивое напоминание, что лето в этих краях вопрос спорный. Асфальт блестел, трамвай у площади взвизгнул на повороте, мужчина в куртке цвета мокрой земли ругался на зонт, который выворачивало ветром.

Есения дошла до киоска у остановки и купила самый дешёвый чай в пакетиках. Продавщица выдала пачку как мелкую сдачу к чужой жизни.

- Пакет нужен?

- Не надо.

Пакет стоил три рубля. Три рубля сейчас имели характер.

Она шла к лавке через старый рынок. Под навесами шумели продавцы, на мокрых коробках стояли огурцы, рядом с ними - провод, старые вилки, кнопочные телефоны, детские сапоги без пары и кастрюля с крышкой, которая точно была от другой кастрюли. Город умел жить из того, что осталось.

Вывеска «Муниципальная уценка» была облупленной на буквах «ципал», поэтому издалека казалось, что это просто «Муни... уценка». Местные и без вывески знали, где она.

Есения отперла дверь связкой ключей, где один всегда заедал, второй делал вид, что главный, а открывал почему-то третий. Внутри было тепло от старой батареи и пыльно от времени. На верёвке висели карточки, шуршали от сквозняка. На полках - чайники, рамки, радиодетали, стопка тарелок с золотым кантом, который давно стерли ложками. В коробке «непонятное» лежали латунный крючок, сломанный компас и фарфоровая рука от манекена.

На кассе пылился аппарат, который иногда работал от настроения. Под кассой стояла широкая баночка с солью. Белой, как в рекламе, она не была никогда. Рядом - моток чёрной нитки, толстый, как маленький кулак.

Кружка Устины Савельевны стояла на том же месте, где всегда: у подоконника, возле батареи. Бежевая, с отколотым краем, от которого можно было порезаться, если пить не думая. Есения в неё не наливала. Просто мыла иногда.

В журнале приёма последняя запись была вчерашней: «Таз эмалированный. Скол по борту. 60 руб». Почерк Есении - ровный, сухой, как справка.

Она включила чайник со сколом, открыла пачку дешёвого чая и уже потянулась за кружкой, когда дверь звякнула.

Вошла женщина лет пятидесяти с сумкой на колёсиках. Щёки красные от ветра, пальцы вязаных перчаток без кончиков, на лбу след от шапки.

- Здравствуйте. Принимаете?

- Принимаем.

Женщина подтянула сумку к прилавку, расстегнула молнию и вытащила старый радиоприёмник «Рекорд». Корпус с трещиной, тканевая сетка пыльная, ручка настройки потёртая до металла.

Есения машинально взяла его двумя руками и удивилась весу. Для такого старья он был слишком тяжёлый, будто внутри лежал не трансформатор, а кирпич.

- Работает?

Женщина пожала плечами, потом наклонилась ближе и сказала тихо, будто стыдно.

- Он ночью название говорит.

Есения подняла глаза.

- В смысле, станцию ловит?

- Я сначала думала - помехи. Потом поняла - не помехи. - Женщина дернула ручку сумки. - Две недели. Ровно в три с чем-то. Один и тот же звук. Слово как... как из старых карт. Я его вслух уже боюсь.

Есения положила приёмник на прилавок, открыла карточку и взяла ручку.

Карточка уценки № 17

Предмет: радиоприёмник «Рекорд», 1967 г.

Состояние: корпус с трещиной, ручка настройки заедает.

Причина уценки:

Она написала: «говорит ночью».

Посмотрела.

Чернила легли слишком честно.

Есения сжала губы, провела линию, зачеркнула и сверху вывела привычное, безопасное: «неисправность звукового тракта, характер повторяющийся».

Женщина следила за ручкой, как за ножом.

- Так лучше?

- Для отчётности - да.

- А для меня?

Есения задержалась с ответом на секунду.

- Для вас он больше здесь не будет.

Женщина кивнула, будто ей предложили не решение, а передышку. Подписала акт передачи, забрала деньги и ушла, катя сумку, которая теперь была пустой и почему-то шумела громче.

Есения убрала приёмник на стол у стены, рядом с коробкой «электро». Закрыла карточку, подколола на верёвку. Взяла кружку, залила чай, сделала глоток и скривилась - вкус бумаги, кипятка и терпения.

К вечеру дождь стал гуще. В лавке никого не было. Радиоприёмник стоял выключенный, шнур свисал вниз, вилка не дотягивалась до розетки.

Есения проверила кассу, пересчитала мелочь, закрыла журнал, потянулась выключить свет в зале.

И тут из «Рекорда» коротко шипнуло, как будто кто-то выдохнул в старый микрофон.

Потом тихо, чужим металлическим шёпотом: «...Сиверга...»

Она замерла с пальцем на выключателе.

Тишина.

Есения медленно обернулась, подошла, проверила вилку - она по-прежнему болталась в воздухе.

- Отлично, - сказала она вслух пустому залу. - Теперь у нас и техника без электричества на подработке.

Под кассой едва слышно хрустнула соль. Есения присела, выдвинула банку и увидела по краю тонкий серый ободок, которого утром не было.

За окном звякнул трамвай.

Внутри лавки стало чуть теплее, чем должно быть в конце рабочего дня.

Глава 2. Рекорд

Утром «Рекорд» стоял на том же месте и делал вид, что он просто старое железо.

Есения открыла лавку на десять минут раньше, чтобы никто не видел, как она разговаривает с техникой.

- Доброе утро. Сегодня ты ведёшь себя прилично.

Она сама поморщилась от собственной фразы, включила в розетку удлинитель и подключила приёмник. Красная лампочка мигнула, зашипело, поехали местные новости про ремонт теплотрассы, курс картошки и перекрытие дороги на выходные. Всё было настолько обычным, что вчерашнее слово можно было списать на усталость.

Ручка настройки, правда, заедала в одном месте. Чуть вправо - и снова «щёлк», будто внутри что-то упиралось.

К десяти пришли первые покупатели. Мужчина в куртке автомеханика долго торговался за чайник со сколом.

- Он же бэушный.

- Он рабочий, - сказала Есения.

- И нос у него сбит.

- У вас тоже.

Мужчина фыркнул, потом рассмеялся и всё-таки купил чайник за сто двадцать. На выходе чайник издал короткий глухой звук о дверной косяк, как будто выражал отношение к сделке.

Потом зашла пенсионерка за рамкой для фото, мальчик за кассетами и соседка из булочной за стеклянной банкой «для закваски». Лавка жила обычным днём: мелочь звенела, дверь звякала, кто-то просил «поглядеть», кто-то рассказывал лишнее.

В обед Есения полезла в нижний ящик стола за бланками и наткнулась на стопку старых карточек Устины Савельевны. Плотная бумага, почерк резкий, с нажимом, словно каждую букву вытаскивали щипцами.

Карточка уценки № 24

Предмет: половник алюминиевый, ручка погнута.

Состояние: рабочее, характер скверный.

Причина уценки: кухонная утварь, эмоционально нестабильная.

Примечание: не оставлять рядом с супом, который ещё не простили.

Цена: 40 руб.

Настоящая цена: один разговор на кухне без хлопанья дверью.

Есения тихо выдохнула.

- Ну да, конечно. Эмоционально нестабильный половник.

Следующая карточка была хуже.

Карточка уценки № 11

Предмет: зеркало настенное.

Состояние: трещина по нижнему краю.

Причина уценки: отражает с задержкой.

Примечание: зеркалу зеркала не продавать. Опять начнёт размножаться.

Цена: 80 руб.

Настоящая цена: не лезь.

Есения подняла брови, перевернула карточку и увидела сзади мелким: «Не геройствовать, дура».

- Спасибо за доверие, - пробормотала она в пустоту.

Внизу каждой карточки действительно была графа «Настоящая цена». На новых бланках она тоже печаталась - бледно, почти невидимо, как ошибка макета. Есения раньше думала, что это чья-то старая самодеятельность, которую забыли убрать при перепечатке формы.

К вечеру в лавке осталась сырость, запах старой бумаги и приёмник, который весь день молчал как примерный гражданин.

Ровно когда она запирала дверь на внутреннюю защёлку, лампочка у «Рекорда» сама вспыхнула красным. Шнур был в розетке, но выключатель стоял в нуле.

Из динамика не пошли новости, музыка или реклама.

Пошёл ровный треск, как снег по экрану старого телевизора.

И на этом треске, сквозь щёлканье и шипение, повторилось слово:

- Сиверга.

Пауза.

Снова:

- Сиверга.

Снова.

Есения подошла, убрала громкость, потом прибавила, поймала ручкой настройку на том же месте, где заедало.

- Си...вер...га...

Она достала телефон, вбила «Сиверга Лебград» - ничего, кроме магазина сантехники «Северга», где букву съели ошибкой. В старой карте на сайте города тоже ничего. В памяти - пусто.

Есения записала слово на стикере и приклеила к карточке приёмника.

Потом выключила всё, что можно, и пошла в подсобку за курткой.

Батарея у стены была облупленная, буро-зелёная, с белыми каплями старой краски. Есения сняла с крючка сумку, когда батарея вдруг стукнула.

Один раз. Чётко.

Потом ещё.

Потом три быстрых удара, пауза, ещё два. Тот же ритм, что у «Сиверги» в помехах.

Она присела, приложила ладонь к железу. Горячо. Слишком горячо для конца мая, когда отопление уже давно отключили.

- Сантехник, - сказала она уверенно, как диагноз.

Батарея стукнула снова, медленнее, будто не согласилась.

Есения закрыла подсобку, вернулась в зал, взяла карточку и впервые не сразу убрала ручку.

Карточка уценки № 17

Предмет: радиоприёмник «Рекорд», 1967 г.

Состояние: корпус с трещиной, ручка настройки заедает.

Причина уценки: неисправность звукового тракта, характер повторяющийся.

Примечание: повторяет слово «Сиверга».

Цена: 350 руб.

Настоящая цена:

Она держала ручку над последней строкой долго, пока чернила не собрались каплей.

Потом написала: «уточняется».

И сразу почувствовала себя человеком, который подписал бумагу, не дочитав.

Когда Есения гасила свет, батарея в подсобке стукнула ещё раз - уже тише, как знак о получении.

Глава 3. Не принимай вещь без имени

Ночью Есения просыпалась трижды. Снились не драконы, не провалы под землёй, а обычные вещи: журнал с пропущенной строкой, которой не должно быть, и ручка, которая не пишет там, где надо.

К лавке она пришла затемно, когда рынок только поднимал роллеты, а дворники гоняли по плитке серую воду длинными щётками. В кармане куртки гремели ключи, в пакете болталась новая пачка дешёвого чая.

Внутри было прохладно. Батарея в зале молчала, в подсобке - тоже. Как будто вчерашние стуки приснились и ей, и железу.

Есения поставила чайник, включила настольную лампу и раскрыла журнал приёма на вчерашней странице. Запись про «Рекорд» стояла ровно, под номером 1142.

Ниже - пустая строка.

Слишком пустая. Бумага на ней была чуть ворсистее, как после лезвия. Не порвана, не испачкана - аккуратно выскоблена.

Есения провела пальцем по шершавому месту, подняла журнал к свету. Под слоем бумаги угадывались тени букв, неразборчивые, но живые.

- Прекрасно, - сказала она. - Либо я схожу с ума, либо кто-то делал редактуру в бухгалтерском стиле.

Она полезла за лупой в стол и, сама не зная зачем, заглянула под столешницу. Там, на внутренней стороне, было выведено шариковой ручкой крупно, вдавлено почти до древесины:

НЕ ПРИНИМАЙ ВЕЩЬ БЕЗ ИМЕНИ

Есения откинулась на спинку скрипящего стула.

- Устина Савельевна, вы даже мебель в этом помещении научили давить авторитетом.

В десять открылась дверь. Вошёл мужчина в плаще, слишком аккуратный для рынка и слишком нервный для чиновника.

- Мне сказали, у вас бывает... штука. Та, которая помнит дорогу.

Есения не подняла глаз от журнала.

- У нас бывает чайник, который свистит, даже если в нём нет воды. И табурет, который скрипит заранее. Дороги в разделе «текстиль» временно закончились.

Мужчина смял в руке чек.

- Я серьёзно. Мне нужна вещь, чтобы найти... дом.

- Дом где?

- Там, где его уже нет.

Есения посмотрела на него внимательно. Лицо обычное. Взгляд нет.

- Попробуйте архив.

- Пробовал. Там сказали «не числится».

Он ушёл быстро, как пришёл, оставив за собой запах мокрого одеколона и ощущение незакрытой фразы.

Через полчаса в лавку влетела девушка в зелёной куртке, с огромным пакетом сухарей и старым телефоном, из которого шипел белый шум. Она жевала, щёлкала пальцами и говорила быстрее, чем думала.

- У вас есть батарейки? Не пальчиковые, а эти... круглые, как таблетки для грустных часов.

Есения молча показала витрину.

Девушка, не переставая жевать, огляделась по сторонам так, будто пришла не покупать, а проверять акустику.

- У вас тут тихо слишком, - сказала она и тут же прибавила громкость на телефоне.

- Это называется рабочая обстановка.

- Это называется опасно. - Девушка прищурилась. - У вас за рынком тупик до сих пор на карте?

- До сих пор.

- Врёт карта. Там Соляной переулок. Просто обиделся.

Есения подняла бровь.

- Переулки у нас теперь эмоционально нестабильные, как половники?

Девушка расплылась в улыбке.

- О, вы в теме.

Она бросила на прилавок мелочь, взяла батарейки, уже на пороге обернулась и добавила: «Если сегодня радио позовёт Сивергу - не отвечайте сразу».

Есения замерла.

- Мы знакомы?

- Пока нет. - Девушка постучала пакетом сухарей по косяку, будто ставила отметку. - Я Смеяна.

И исчезла в мокром дворе, оставив в лавке шуршание пакета, белый шум из памяти и странное раздражение.

К обеду приёмник молчал, но у Есении чесались руки от того, что журнал лежал открытым на выскобленной строке. Она достала из шкафа маленькую бутылочку мутной воды без этикетки - стояла у нитки и соли, как ещё одна дурная привычка Устины. Капнула на пустую строку. Бумага потемнела пятном и медленно вернулась к сухому цвету. На секунду под светом проступило: «...верга». Потом исчезло.

- С меня достаточно фокусов на один день, - сказала она и закрутила крышку.

Вечером, когда поток покупателей сошёл на нет, Есения взяла карточку «Рекорда» и, сама не заметив как, поставила рядом свечу. Обычную, хозяйственную, тонкую. Зажгла.

Пламя тронуло воздух. Пахнуло парафином и старой бумагой.

Есения посмотрела на приёмник и, как будто проверяя чужую глупость, спросила:

- С чем пришла?

В лавке было тихо. Очень тихо.

Потом в подсобке один раз стукнула батарея.

Не серия, не ритм - один глухой удар, как печать на документе.

Есения медленно встала, пошла к подсобке, открыла дверь. Внутри пахло железом и чем-то сладким, почти медовым, будто кто-то только что пролил горячий чай на ржавчину.

На столе лежал журнал, который она оставила в зале.

Она не помнила, как его сюда принесла.

Есения открыла страницу с №1142. В выскобленной строке, где утром была пустота, тонко, как царапина, проступило одно слово:

Сиверга.

Чернила были не её.

Свеча в зале коротко дёрнулась, будто от сквозняка, хотя окна были закрыты.

Глава 4. Проверяющий

Утро началось с попытки договориться с реальностью.

Есения сняла куртку, поставила чайник, открыла журнал и сказала вслух:

- Сырость, старые чернила, усталость.

Слово «Сиверга» стояло на месте, аккуратное, как в школьной прописи, и от её объяснений никуда не делось.

Она нашла себе три рациональных версии и одну рабочую: никому не показывать журнал до тех пор, пока не поймёт, кто в этом помещении пишет без ручки.

В одиннадцать в лавку вошёл мужчина в тёмном плаще и с папкой без логотипов. Высокий, сухой, лицо спокойное до неприятного. Волосы коротко стрижены, взгляд внимательный, без вежливой размазни.

- Добрый день. Муниципальная проверка по объектам уценки. - Он показал удостоверение быстро, но достаточно, чтобы Есения увидела фамилию: Шеров Р. Г.

- Конечно. Чай будете или сразу составим акт апокалипсиса?

- Без чая.

Голос у него был ровный, как строка в протоколе.

Есения повела рукой в сторону зала.

- Смотрите. Только с витрины ничего не роняйте, у нас тут половник с характером.

Он не улыбнулся. Прошёл вдоль стеллажей, останавливаясь не у дорогих вещей и не у техники в рабочем состоянии, а у тех, что Есения мысленно уже пометила как «не трогать лишний раз». У зеркала задержался на секунду, у коробки «непонятное» - на две, у приёмника «Рекорд» - дольше.

- Этот поступил вчера? - спросил он.

- Позавчера.

- Оно уже называло?

Есения медленно повернулась к нему.

- Оно - это приёмник или муниципальная политика?

- Вещь.

- Вещи обычно не называют. Вещи обычно шипят, греются и ломают проводку.

Шеров раскрыл папку, не отрывая взгляда от «Рекорда».

- Иногда достаточно одного повтора, чтобы начался процесс.

- Какой процесс?

- Нежелательный.

Есения фыркнула.

- Очень удобный термин. Подходит к трём четвертям жизни.

Он всё-таки посмотрел на неё прямо.

- Я рекомендую не слушать повторяющиеся сигналы. И не фиксировать их в открытых карточках.

- Это рекомендация, угроза или инструкция к принтеру?

- Процедура.

Её передёрнуло от интонации - слишком знакомая, слишком правильная. Так говорили люди, у которых любая беда помещалась в пункт 4.3 приложения.

Есения взяла карточку «Рекорда» и положила на стол.

- У нас всё фиксируется. Это, знаете ли, магазин. Здесь бумага важнее нервов.

Шеров пробежал глазами по строкам, остановился на графе «Настоящая цена: уточняется», потом нацарапанном сзади «Не геройствовать, дура». На долю секунды его лицо изменилось - не испуг, не злость, что-то похожее на удар под рёбра. Он тут же закрыл выражение.

- Кто писал эту пометку?

- Не я. Предыдущая заведующая.

- Где она?

- Если бы знала, сдала бы в отдел кадров вместе с ключами.

Шеров кивнул, будто получил подтверждение давно известному пункту.

- Лавку лучше закрыть сегодня раньше.

- Зачем?

- Чтобы не увеличивать количество свидетелей.

Есения скрестила руки.

- У нас до семи по графику.

- Закройте раньше семи.

- Это уже звучит как распоряжение.

- Пока - как просьба.

Он сказал это тихо, и от этой тихости было хуже, чем от крика.

Есения отвернулась к кассе, сделала вид, что пересчитывает мелочь. В груди поднялось знакомое, старое желание спорить до конца, вцепиться в формулировки, вывернуть их и положить обратно на стол. Она сжала монеты, пока металл не впился в ладонь.

- Знаете, что самое смешное? - сказала она, не глядя на него. - Вещи хотя бы честные. Не прикидываются, что «сами понимают».

Шеров ответил после паузы:

- Честные вещи убивают не хуже лжи. Если их слушать без подготовки.

Прекрасно, подумала Есения. Ещё один человек, который разговаривает как методичка к катастрофе.

В этот момент «Рекорд» щёлкнул. Сам. Вилка была вынута - Есения лично отключила его утром.

Лампочка под шкалой загорелась тусклым красным.

Из динамика пошёл белый шум, потом короткий скрип, и ясно, без помех:

- Сиверга.

В лавке стало тихо, как в пустом подъезде в три ночи.

Шеров побледнел. Не драматично, просто кровь отхлынула от лица, и пальцы на папке сжались сильнее.

- Вы это слышали? - спросила Есения.

- Да.

- И что это?

Он посмотрел на неё так, будто выбирал между правдой и инструкцией.

- Место, которое не должно говорить первым.

Батарея в подсобке ударила три раза, пауза, ещё два. Потом не ритм - обрывок, глухой и тяжелый, как слово, которое пытаются протолкнуть через железо.

Есения различила только конец: «...ди...»

Шеров закрыл папку.

- Я повторю. Закройте лавку раньше семи.

- А если нет?

- Тогда вечером вам ответят. И не факт, что тем языком, который вы привыкли записывать.

Он развернулся к двери, остановился на пороге и, не оборачиваясь, добавил:

- Не оставайтесь одна.

Дверной колокольчик звякнул. Плащ скользнул в мокрый свет улицы, и Шеров растворился в рынке, как будто его и не было.

Есения постояла среди полок, карточек и запаха сырого картона. За окном трамвай прошёл по повороту, оставив в стекле дрожь.

Она выключила «Рекорд». Лампочка погасла.

Пошла в подсобку закрыть кран - там с утра капало.

Горячая вода хлынула сразу, густая, будто открыли отопление в июле. От пара в маленьком зеркале над раковиной поползло мутное пятно. Запахнуло железом и чем-то медовым, хвойным, неуместно тёплым.

Есения протёрла зеркало ладонью.

На запотевшем стекле, рядом с её размытым отражением, тонко проступили буквы, как если бы кто-то провёл пальцем по пару:

ПРИНЯТО.

Она стояла, пока вода не остыла. Потом выключила кран, вытерла руки о полотенце, вернулась в зал и перевернула табличку на двери.

«Закрыто».

До семи оставалось сорок две минуты.

Глава 5. Сорок две минуты

До семи оставалось сорок две минуты, и это были самые длинные сорок две минуты в жизни человека, который просто хотел закрыть смену, пересчитать мелочь и уйти домой.

За дверью шаги то приближались, то уходили. Два раза дёрнули ручку. Кто-то подёргал сильнее, потом постучал костяшками.

- Эй! Написано же до семи!

Есения молча стояла за прилавком и смотрела на табличку «Закрыто», как будто это не картон, а решение суда.

Ей было неловко. Нелепо. По-взрослому стыдно. Женщина тридцати с лишним лет спряталась в муниципальной уценке от старого радиоприёмника, облупленной батареи и мужчины с папкой, который разговаривает как служебная записка.

Она зажмурилась, досчитала до пяти и пошла в подсобку проверять реальность по пунктам.

Кран - выключен. Сухо.

Зеркало - обычное, запотевать нечему.

Полотенце - на крючке.

Батарея - тёплая, но уже без вчерашней лихорадки.

Вернулась в зал. «Рекорд» стоял на столе у стены с видом прибора, который никогда ни с кем не разговаривал. Вилка лежала рядом.

- Ну конечно, - сказала Есения тихо. - Как всегда. Сначала устроить цирк, потом сделать лицо «я тут просто мимо проходил».

Она открыла журнал приёма на странице со словом «Сиверга». Слово было на месте. Ни новых букв, ни разводов, ни театра. Только рядом, чуть ниже, возле поля с номером акта, появилась короткая чёрная черта. Не клякса. Не случайный штрих. Угол наклона такой же, как у пометок на карточках Устины.

Есения достала из ящика старую стопку, села, включила настольную лампу и начала перебирать.

Карточка уценки № 03.

Предмет: кастрюля эмалированная.

Примечание: крышку не прижимай до конца.

Внизу - та же чёрная черта.

Карточка № 41.

Предмет: детские валенки, пара.

Примечание: не продавать по раздельности.

Внизу - две черты.

Карточка № 77.

Предмет: будильник «Слава», без стекла.

Примечание: не заводить после заката.