Сонные жилы. Планета под сном. Книга 4

Глава 5. Та, которая была легче

Нижняя Катя стояла у воды и улыбалась так, будто никогда не падала в шахту.

Это было хуже любого крика.

Настоящая Катя видела её с расстояния в три шага. Между ними лежала тонкая полоса воды - чёрная, неподвижная, с отражением чужого неба. На той стороне стояла женщина с её лицом, её волосами, её плечами, даже с этой привычкой чуть поджимать пальцы, когда страшно. Только страха в ней не было. Ни злости. Ни усталости. Ни красной нити, которая за эти месяцы стала уже частью руки, как вена или шрам.

Та Катя была чистая.

От этого хотелось ударить её сразу.

Имран стоял рядом с настоящей Катей, но чуть впереди. Его тело закрыло ей половину обзора. Плечи напряжены, голова опущена, правая рука свободна, левая - с тёмной перчаткой, где мизинец всё ещё отсутствовал. После последнего срыва кожа вокруг культи не зажила. Оттуда иногда пробивался холодный синий свет, как если бы под плотью кто-то держал маленькую зимнюю лампу.

- Не подходи, - сказал он.

Катя посмотрела на его профиль.

- Мне?

- Ей.

Нижняя Катя услышала. Улыбка стала мягче.

- Ты всегда так говоришь, Имран.

Голос был её. Настоящий. Не подделка из сна, где слова ползут с задержкой. Не шёпот нижних, в котором слышится чужой рот. Это был голос Кати, только вымытый от пыли, от мата, от боли в лёгких, от всех ночей, когда она просыпалась с ощущением, что воздух закончился раньше неё.

Катя почувствовала, как злость поднимается к горлу.

- Она знает твоё имя.

- Они всегда знают то, что мы отдали рядом с ними.

- А ты что отдал рядом с ней?

Имран не ответил сразу.

Этого хватило.

У Кати всё внутри стало ровным и холодным. Не потому что она хотела устроить сцену. Сцена требовала слов, жестов, движения. А в ней вдруг исчезло движение. Осталась одна линия: его молчание, её дыхание, женщина на другой стороне воды.

Нижняя Катя сделала шаг ближе к краю.

- Он не виноват, - сказала она. - Он устал держать тебя настоящую.

Катя рассмеялась. Коротко, почти без звука.

- Вот это уже тупо.

- Нет. Ты сама знаешь.

Вода между ними дрогнула. В отражении нижняя Катя выглядела не зеркально. Она была старше на несколько лет и моложе сразу, как лицо на фотографии, которую слишком долго держали в кармане. В её волосах не было шахтной пыли. На шее не было следа от пальцев Имрана, которого настоящая Катя давно не видела, но иногда чувствовала кожей в темноте. На запястье не было ножевого знака.

Она не была счастливой.

Она была удобной.

Именно это выворачивало.

- Я могу вернуть ему всё, - сказала нижняя Катя. - Не как Лидия. Не через нож. Не через ребёнка. Через согласие.

Имран едва заметно шевельнулся.

Катя увидела это и почти возненавидела его. Не за желание. За то, что его тело услышало слово "вернуть" раньше, чем разум успел запретить.

- Всё? - спросила Катя.

- Годы. Палец. Сон без боли. Память о том, как он жил до пожара.

- А мне что останется?

Нижняя Катя посмотрела на неё ласково.

- Тебе станет легче.

Катя шагнула вперёд.

Имран поймал её за запястье. Не сильно. Достаточно, чтобы остановить.

Красная нить под его пальцами вспыхнула.

Катя не вырывалась. Она медленно повернула голову.

- Убери руку.

Он отпустил сразу.

От этого стало ещё больнее. Потому что он научился. Потому что теперь он помнил границы даже тогда, когда мир вокруг превращал их в оружие.

- Она хочет, чтобы ты вошла в воду, - сказал Имран тихо.

- А ты чего хочешь?

Он посмотрел на неё.

В его глазах не было ответа, который мог бы спасти вечер. Там была усталость. Желание. Страх. И та страшная сдержанность, из-за которой Катя иногда хотела ударить его, а иногда прижаться лбом к его груди и не думать ни о какой Глисе.

- Чтобы ты жила.

- Это не ответ.

- Другого нет.

Нижняя Катя улыбнулась снова.

- У него всегда нет другого.

Катя резко повернулась к ней.

- Замолчи.

- Ты ненавидишь его за это.

- Да.

Слово вышло легко. Слишком легко.

Имран застыл рядом.

Катя услышала, как вода под ногами Глисы перестала быть неподвижной. На её поверхности пошли круги. Один, второй, третий. Слово "да" упало в сонную ткань планеты и почему-то осталось там видимым.

Нижняя Катя подняла ладонь.

- Вот. Это честнее любви.

Красные нити вокруг воды потянулись к настоящей Кате. Не к сердцу. К запястью, где знак ножа светился под кожей. Знак не болел. Он ждал.

Имран сделал шаг к воде.

- Не смей.

Нижняя Катя посмотрела уже не на Катю, а на него.

- Ты ведь почти хотел.

Этого нельзя было услышать и забыть.

Катя могла бы спросить. Могла бы потребовать. Могла бы сделать вид, что ей плевать. Вместо этого она подняла руку, обмотала красную нить вокруг пальцев и дёрнула.

Нить не порвалась.

Она вошла в кожу.

Боль была яркой и чистой. Такой боли не бывает во сне. Катя выдохнула сквозь зубы, согнулась, но не отпустила. Нижняя Катя на той стороне воды дрогнула, как отражение, по которому ударили камнем.

- Ты не я, - сказала Катя.

- Я та, которой ты могла быть.

- Нет.

Она дёрнула снова.

Красная нить зазвенела. Где-то глубоко под водой ответил металл.

Нижняя Катя впервые перестала улыбаться.

Катя почувствовала Имрана рядом. Не руку. Он больше не касался её. Только тепло тела. Только дыхание, короткое и сорванное. Он стоял так близко, что она могла опереться, но не опиралась.

- Я та, которой он хочет, - сказала нижняя Катя.

Катя посмотрела на Имрана.

Он молчал.

И именно это молчание ударило сильнее признания.

Вода между ними раскрылась узкой чёрной щелью. Из неё поднялся запах мокрой земли, дыма и старой ткани, долго пролежавшей в закрытом шкафу. На дне щели что-то блеснуло синим.

Маленькая пуговица.

Катя отпустила красную нить.

Пуговица не утонула. Она лежала на воде, будто вода была столом.

Нижняя Катя наклонилась к ней.

- Он не просто хотел меня, - сказала она мягко. - Он уже однажды выбрал такую.

Пуговица раскрылась, как глаз.

Глава 6. Пуговица под языком

Когда вода закрылась, Катя проснулась на полу.

Не в своей комнате и не в Глисе.

Под щекой был холодный кафель. Воздух пах мокрой тряпкой, лекарствами и старой школьной краской. Где-то за стеной капал кран. Капли падали неровно, с долгими паузами, будто вода думала, стоит ли продолжать.

Катя открыла глаза.

Перед ней стояли женские туфли.

Чёрные, мягкие, с потёртым носком. Такие носила Мария Семёновна, когда ходила в архив, хотя говорила, что давно пора купить нормальные, а эти "ещё живые, пусть доработают".

- Вставай, - сказала Мария Семёновна.

Катя попыталась подняться. Руку сразу полоснуло болью. На запястье, где была красная нить, кожа покраснела, будто её тянули чем-то раскалённым. Знак ножа светился слабо. Не красиво. Болезненно, как воспаление.

- Где мы?

- В подвале школы номер четырнадцать, если верить табличке. В подвале под Глисой, если верить тому, что я последние пять минут видела.

Катя села.

Имрана рядом не было.

Это стало первым настоящим фактом.

Она огляделась. Низкий коридор. Облупленные стены. Стенд "Гражданская оборона" с выцветшими рисунками противогаза. Дверь без ручки. На полу - тонкий слой чёрной пыли, похожей на шахтную, но она двигалась, если на неё долго смотреть.

Мария Семёновна стояла у стены и держала в руках старую карту. Бумага была сложена вчетверо. В местах сгибов линии выработок светились красным.

- Это сон?

- Очень надеюсь, что нет. В моём возрасте сны должны быть про дачу и умершего мужа, который опять потерял молоток. Не про подземные школы.

Катя невольно усмехнулась.

Потом вспомнила воду.

- Имран.

- Не видела.

- Нижняя копия?

Мария Семёновна сняла очки, протёрла край платком. Руки у неё дрожали. Совсем немного, но Катя заметила.

- Видела девицу с твоим лицом. Неприятная. Слишком чистая. Люди без грязи вызывают у меня подозрение.

Катя прижала ладонь к груди. Сердце билось быстро, неправильно. Под языком мешало что-то маленькое и твёрдое.

Она замерла.

- Что с тобой? - спросила Мария Семёновна.

Катя осторожно провела языком по зубам.

Твёрдое перекатилось.

Она выплюнула на ладонь синюю пуговицу.

Та самая. Маленькая, круглая, с тремя дырками вместо четырёх. Цвет был не просто синий. Он казался глубже любого цвета, который Катя видела на Земле, как кусок ночи, вырезанный из детской рубашки.

Мария Семёновна побледнела.

- Откуда это у тебя во рту?

- Из воды.

- Ты её проглотила?

- Не помню.

- Прекрасно. Мы теперь глотаем улики. Очень профессионально.

Катя хотела ответить, но пуговица в ладони стала тёплой.

По коридору прошёл детский кашель.

Обе замолчали.

Кашель повторился. Сухой, надсадный, с тем самым звуком, который бывает у ребёнка после дыма. Катя знала его уже не как факт из рассказов Имрана. Она слышала его во сне пожара, под балкой, в памяти синего огня.

- Там кто-то есть, - сказала она.

- Конечно есть. В таких местах всегда кто-то есть. Вопрос только, нужно ли нам с ним знакомиться.

Дверь без ручки открылась сама.

За ней была не комната.

За ней была школьная раздевалка, но потолок уходил куда-то слишком высоко. На крючках висели детские куртки, промокшие и обугленные по краям. На скамейке сидела девочка лет семи. Тёмные волосы, тонкая шея, колени в царапинах. В руках она держала вторую синюю пуговицу.

Катя узнала бы её даже без лица.

Мара.

Или Марина.

Или та, кого все эти книги пытались сделать то призраком, то ключом, то чужой ошибкой.

Девочка подняла глаза.

У неё были глаза Раисы.

Катя шагнула в дверной проём.

Мария Семёновна схватила её за рукав.

- Не спеши.

- Она ребёнок.

- Здесь дети редко бывают просто детьми.

- А взрослые редко бывают умнее.

Катя высвободилась.

Мара смотрела на пуговицу в её руке.

- Ты принесла вторую.

Голос был детский, но внутри него слышался скрип старого замка.

- Она была у меня под языком.

- Он спрятал так первую память.

- Кто?

Мара качнула ногами. На ней были синие туфельки. Не ботинки Оли, не обгоревшие тапочки из сна. Аккуратные, как для утренника, только один ремешок был расплавлен.

- Имран. Когда понял, что Счётчик заберёт всё, если увидит.

Катя сжала пуговицу.

- Он был ребёнком?

- Нет. Но в огне все становятся меньше.

Мария Семёновна тихо выругалась за спиной.

Катя села на корточки перед Марой. Дистанцию оставила. Руку не протянула.

- Что спрятано в пуговице?

Мара посмотрела куда-то за её плечо.

- Момент, когда он мог не спасать.

В коридоре зашумела вода. Нет, не вода. Чьё-то дыхание, слишком большое для человеческой груди.

Катя подумала о нижней копии, о словах "он уже однажды выбрал такую", о молчании Имрана.

- Кого он выбрал?

Мара улыбнулась. Никакой радости в этой улыбке не было.

- Не девочку.

Катя встала так резко, что голова ударилась о низкую полку. Перед глазами вспыхнули искры.

- Говори нормально.

- Он выбрал цену, - сказала Мара. - А цена выбрала меня.

Пуговица в ладони Кати лопнула.

Не разбилась. Лопнула, как тонкая скорлупа.

Изнутри вышел дым. Синий, густой, пахнущий мокрой шерстью и горелым сахаром. В дыму на секунду проступило лицо Имрана. Молодое. Страшно молодое. Без нынешней сдержанности, без привычки стоять между всеми и огнём. Он кричал что-то, но звука не было.

Потом рядом с ним появилась женщина.

Не Лидия.

Не Раиса.

Женщина с тёмной косой и рукой, на которой не хватало двух пальцев.

Она держала младенца.

Катя почувствовала, как внутри опускается холод.

- Кто это?

Мара сказала:

- Первая Эллерова мать.

Коридор вокруг них начал складываться внутрь, как мокрая бумага.

Мария Семёновна успела схватить Катю за плечо.

- Назад!

Но пола уже не было.

Под ними открылась шахта, в которой вместо дна горел синий огонь.

Глава 7. Первая Эллерова мать

Они не упали.

Шахта поднялась.

Катя это поняла не сразу. Сначала тело приготовилось к падению: живот сжался, руки вцепились в пустоту, горло закрылось. Потом стало ясно, что пол ушёл, стены ушли, а они с Марией Семёновной остались на месте. Просто вокруг них выросла глубина.

Синий огонь горел внизу без дыма. В его свете лица становились чужими. Мария Семёновна выглядела старше на десять лет, глаза запали, очки сидели криво. Катя наверняка выглядела не лучше. Волосы прилипли к щекам, кожа на запястье горела, красная нить почернела по краям.

Мара стояла на тонкой балке над огнём.

Она больше не была ребёнком.

Перед Катей была молодая женщина лет двадцати пяти. То же лицо, те же глаза Раисы, но в них появилась такая усталость, какую не дают годы. Её синие туфельки исчезли. На ногах была обугленная ткань. В руках - младенец, завёрнутый в серую простыню.

- Ты хотела узнать, кого он выбрал, - сказала она.

Катя не сразу смогла ответить.

- Это ты?

- Одна из меня.

- Отлично, - пробормотала Мария Семёновна. - Очень люблю, когда люди размножаются грамматически.

Мара даже не посмотрела на неё.

- Первая Эллерова мать не рожает ребёнка. Она рожает долг.

Катя почувствовала, как в груди медленно поднимается злость. Злость была полезнее страха. Страх превращал её в тело у края, а злость возвращала руки, голос и прямую спину.

- Кто придумал это название?

- Счётчик.

- Значит, название плохое.

Мара склонила голову.

- Ты смешная, когда боишься.

- Я смешная часто. Это не ответ.

Синий огонь шевельнулся. В нём проступили фигуры: женщины с детьми, мужчины без лиц, Эллеры с пустыми глазницами, старики, стоящие по колено в воде. Все держали что-то на руках. Младенцев. Камни. Сложенную одежду. Собственные отрезанные тени.

- Глиса спала долго, - сказала Мара. - Пока она спит, ей снятся люди. Сначала люди думали, что это дар. Потом поняли, что любой дар просит тело.

- Эллеры начали платить.

- Эллеры начали договариваться.

- С кем?

Мара посмотрела вниз.

В синем огне что-то повернулось. Не лицо. Скорее огромный закрытый глаз под стеклом.

Катя отступила на шаг.

Мария Семёновна тихо сказала:

- Не нравится мне этот глаз.

- Он не глаз, - ответила Мара. - Это место, где цена впервые увидела себя.

Катя вспомнила Счётчик. Поле записей. Голоса спасённых. Его спокойную невозможность понять, почему отказ от владения любимым человеком ломает расчёт. Тогда ей казалось, что она внесла ошибку в систему. Теперь стало ясно: система не сломалась. Она проснулась и начала искать, кто испортил её строку.

- При чём тут Имран?

Мара повернулась к ней.

- Он был первым, кто заплатил не за своего.

- Он спас ребёнка.

- Нет. Многие спасали детей. Многие отдавали пальцы, голос, память. Он сделал другое.

Катя не хотела спрашивать.

Спросила.

- Что?

Мара прижала младенца к груди.

- Он заплатил за того, кто должен был стать ценой.

Слова легли медленно.

Катя смотрела на младенца в её руках. На серую простыню. На маленькое лицо, которого почти не было видно. На синюю пуговицу у края ткани.

- Ребёнок был уже записан?

- Да.

- Кем?

- Женщиной с двумя потерянными пальцами. Она хотела спасти мужа. Отдала ребёнка в будущий счёт. Так делали раньше. Иногда делают сейчас. Только называют мягче.

Мария Семёновна выдохнула:

- Господи.

- Ваш Бог здесь не ставил подпись, - сказала Мара.

Катя стиснула зубы.

- А Имран помешал.

- Он вытащил ребёнка из строки. Счётчик должен был забрать долг с матери, но Имран дал свой мизинец и часть будущих лет. Этого хватило, чтобы строка не закрылась.

- Поэтому балка держится до сих пор, - сказала Катя.

- Поэтому пожар всё ещё горит.

Где-то над ними ударил металл. Шахтная цепь сорвалась с невидимого крюка и повисла в воздухе. На её звеньях были имена. Катя увидела Алину, Олю, Марину, Тимофея. Увидела имя Раисы. Своё не успела увидеть, потому что Мария Семёновна резко закрыла ей глаза ладонью.

- Не смотри на списки, где тебя ещё не спросили, - сказала она.

Катя поймала её руку и убрала.

- Поздно.

На самом нижнем звене цепи было написано:

Катерина.

Не Катя. Не Екатерина. Катерина - так называла её бабушка, когда сердилась по-настоящему. Имя было выцарапано не буквами. Оно будто проросло из металла.

Мара шагнула по балке ближе.

- Ты не запасная. Ты исправление.

- Меня уже тошнит от ваших должностей.

- Ты можешь закрыть первую строку.

- Чем?

Мара посмотрела на её запястье.

Ножевой знак ответил болью.

- Не режь людей, - сказала Мара. - Режь договор.

- Как?

- Найди того, кто подписал первым.

Мария Семёновна резко подняла голову.

- Женщину с двумя пальцами?

- Она давно мертва.

- Мёртвые у вас тут ходят активнее живых.

Мара впервые посмотрела на неё с чем-то похожим на уважение.

- Она не ходит. Она спит в Земле.

Катя почувствовала, как шахта вокруг них изменилась. Не Глиса. Не нижний сон. Земля. Та самая сухая, южная, пыльная, под Шахтами, где старые выработки держали город на памяти и страхе.

- В Шахтах, - сказала Катя.

Мара кивнула.

- Под местом, где твоя мать впервые перестала дышать.

- Моя мать?

- До твоего рождения.

Катя хотела сказать, что это невозможно. Потом вспомнила, как много невозможного уже сидело у неё в жизни без приглашения, пило чай и оставляло грязь на полу.

- Раиса связана с первой строкой?

- Раиса была рядом, когда строку перенесли на Землю.

Синий огонь внизу резко вспыхнул. В нём возникла кухня. Маленькая, старая, с клеёнкой на столе. Молодая Раиса сидела у окна, обе руки на животе. Лицо белое. Рядом стояла женщина с тёмной косой и рукой без двух пальцев.

Катя не дышала.

Женщина наклонилась к Раисе и положила ладонь ей на грудь.

Раиса открыла рот, будто хотела крикнуть.

Вместо крика из неё вышел первый вдох Кати.

Огонь погас.

Шахта стала чёрной.

В темноте рядом с ухом Кати прошептал голос Имрана:

- Я нашёл тебя.

Она повернулась.

За её спиной стоял не он.

Глава 8. Тот, кто носит чужую руку

Лицо было Имрана.

Всё остальное - нет.

Катя поняла это сразу, хотя темнота вокруг почти не давала света. Настоящий Имран стоял так, будто каждое движение уже оплатил заранее. Этот двигался иначе: легко, тихо, без тяжести прожитого тела. На нём была та же тёмная одежда, тот же высокий ворот, те же мокрые волосы у висков, но в позе не было боли. Только точность.

И левая рука была целой.

Пять пальцев.

Длинные, красивые, сильные.

Катя посмотрела на них и ощутила такую тошноту, что пришлось сжать зубы.

- Опять вы с примерочными, - сказала она.

Мария Семёновна рядом тихо втянула воздух.

- Это кто?

- Не Имран.

- Да я уже догадалась. Настоящий бы выглядел мрачнее и молчал бы дороже.

Ложный Имран улыбнулся.

У настоящего так не получалось. Даже когда он улыбался, улыбка проходила через сопротивление, как свет через камень. У этого всё было гладко.

- Ты устала от его цены, - сказал он.

Катя подняла пуговицу. Осколок синего цвета прилип к её ладони.

- У вас там методичка одна на всех?

- Ты устала от его молчания.

- Это правда. Но ты всё равно не он.

- Я могу быть тем, кем он был до боли.

Левая рука ложного Имрана поднялась. Пять пальцев раскрылись медленно, красиво, почти нежно. Красные нити вокруг них потянулись к этой руке, как голодные.

Катя почувствовала, как в ней что-то предательски дрогнуло.

Не желание. Нет. Желание к Имрану было живым, тёмным, сложным, со вкусом дыма, кожи, злости и доверия. Здесь было другое. Усталость. Соблазн на секунду увидеть его без утраты. Без синего света из культи. Без привычки платить собой раньше, чем кто-то успеет попросить.

Соблазн оказался грязнее любого секса.

Ложный Имран подошёл ближе.

- Тебе не надо будет выбирать.

- Вот поэтому ты и плохая подделка.

- Разве ты не хочешь коснуться его целой руки?

Катя молчала.

Он сделал ещё шаг.

- Разве ты не думала, как он держал бы тебя, если бы у него было всё тело?