Прожилки времени
В модуле «Звезда» пахло едой — разогретыми тюбиками, кофе, ржаным хлебом. За столом, пристёгнутые к креслам, сидели двое. Командир Ветрова — поджарая, с собранными в пучок тёмными волосами, с лицом, на котором улыбка появлялась раз в полгода. Рядом — Сергей Ковалёв, второй бортинженер, лысый, веснушчатый, с вечной усмешкой, похожей на маску.
— Проходи, пристёгивайся, — сказала Ветрова, не поднимая глаз от планшета.
Артём плюхнулся в кресло — нет, не плюхнулся, а плавно опустился, притянутый липучками. Застегнул ремни — руки сделали это автоматически, хотя он впервые их застёгивал. Тело знало.
Ковалёв подвинул к нему поднос с тюбиком и пакетом кофе:
— Держи, мечтатель.
— Спасибо, — ответил Артём, вскрывая тюбик.
Он ел и смотрел в иллюминатор. Земля повернулась — теперь под ними была ночная сторона. Огни городов светились сквозь облака, как рассыпанные по бархату бриллианты. Москва, Париж, Лондон — он узнавал их по скоплениям огней, хотя никогда не видел из космоса. Где-то там, внизу, остались все его жизни. Механик, кондитер, военный — они спали сейчас, не подозревая, что их общая душа парит над ними в трёхстах километрах.
— Нравится? — спросил Ковалёв.
— Очень, — сказал Артём, и это было самым честным словом, произнесённым им за много жизней.
— Первые две недели — эйфория, — усмехнулся Ковалёв. — Потом привыкаешь. А через три месяца начинает бесить. Глаз замыливается. Как на любую красоту, если смотреть на неё каждый день.
— Не надейся, — сухо заметила Ветрова. — Сидоров не из таких. Он же мечтатель.
Артём не понял, комплимент это или подкол. Но внутри шевельнулось что-то тёплое — может быть, гордость.
После завтрака — плановая проверка систем. Артём отвязался от кресла и поплыл в технологический отсек. Там его ждали насосы, фильтры, клапаны — механическое сердце станции. Он работал быстро, с хирургической точностью, пальцы сами находили нужные инструменты. Открутил крышку блока, проверил давление, заменил изношенную прокладку. Руки дрожали? Нет. Только слегка подрагивали от напряжения — непривычного, но приятного.
Закончив с регенерацией воды, он задержался у иллюминатора. Солнце всходило за краем Земли — тонкая полоска оранжевого света облизывала планету, разгораясь в ослепительную корону. Тени на станции стали резкими, чёрными. Каждая мелкая царапина на корпусе отбрасывала чёткий, как бритва, контур.
Он вдруг вспомнил детство. Гонки на велосипеде, град, разбитую коленку. Запах дождя на асфальте. Как он тогда упал и мать залила рану зелёнкой. А он смотрел на самолёт в небе и думал: «Вот бы туда». Сейчас он был как раз туда и зелёнка не нужна.
— Сидоров, — голос Ветровой прервал воспоминания. — У тебя два часа свободного времени. Можешь заниматься чем хочешь.
— Спасибо, командир.
Он оттолкнулся от стены и полетел. Без цели, без маршрута. Просто плыл по станции, хватаясь за поручни, кувыркаясь в пустоте, смеясь — и слёзы снова собирались шариками на его ресницах. Он поймал один языком — солёный, слеза как и на земле, но всё таки другая.
— Ты чего, Сидоров? — спросил Ковалёв, пролетая мимо с блокнотом в руках.
— Ничего, — ответил Артём, улыбаясь. — Я просто счастлив.
— Эйфория, — пожал плечами Ковалёв. — Пройдёт.
— Пусть не проходит, — сказал Артём и поплыл дальше.
Ночью, перед тем как залезть в спальный мешок, он долго смотрел на звёзды через иллюминатор. Земля ушла в тень, и космос раскрылся во всей своей ледяной красоте. Бесконечность, в которой не было ни верха, ни низа, ни начала, ни конца. И он — маленькая точка среди этой бесконечности.
Он вспомнил все свои «а если бы». Если бы я послушал мать Если бы я стал поваром Если бы я остался с отцом Если бы я не бросил музыку Если бы я не ушёл из хирургии Если бы я не сбежал из тайги Если бы я не ушёл со сцены
Каждый выбор приводил его сюда. По кривым, невероятным путям, через грязь и горе, через потери и разочарования — но привёл. И теперь он парил над Землёй, глядя на звёзды, которые видел только в детских снах.
— Спасибо, — прошептал он тихо, сам не зная кому. — Спасибо за эту жизнь.
Он закрыл глаза, и невесомость убаюкала его, как мать укачивает младенца. Мышцы расслабились, дыхание стало ровным, сердце забилось медленнее. Он уплывал в сон, где не было сценариев, приказов, долгов, операционных, палаток, генераторов и продюсеров.
Только тишина. Только парение. Только космос.
А в три часа утра по московскому времени его разбудил аварийный сигнал — резкий, мигающий красным на пульте. Система регенерации воды захлёбывалась. Давление падало. На экране высветилось: «Ошибка 417. Отказ основного насоса».
Артём открыл глаза и улыбнулся. Даже здесь, в космосе, ему нужны были его руки. Его проклятые золотые руки.
— Ну, здравствуй, работа, — сказал он, отстёгивая ремни.
Эйфория кончилась. Началась жизнь.
Глава 22. Голос с Земли
На центральном пульте горело красным: «Ошибка 417. Отказ основного насоса системы регенерации воды. Давление падает». Цифры на экране ползли вниз с пугающей неумолимостью: 78%, 75%, 72%.
Рядом уже был Ковалёв — лысый, в одних трусах, с планшетом в руках. Глаза у него были квадратные от недосыпа, но голос звучал спокойно, по-профессиональному.
— Сидоров, твой профиль. Давление упало на двадцать процентов за пятнадцать минут. Если через час не починим — переходим на аварийный запас. А там воды на трое суток, не больше.
— Понял, — Артём уже оттолкнулся от пульта и поплыл в технологический отсек.
За спиной он услышал, как просыпается командир Ветрова. Её голос — ледяной, даже сквозь дверь:
— Докладывайте через каждые десять минут. Я на связи с Центром.
Технологический отсек модуля «Заря» был самым нелюбимым местом на станции. Узкий, заставленный трубами, блоками и кабелями, он напоминал железное нутро кита. В невесомости здесь было особенно тесно — каждое движение требовало расчёта, чтобы не задеть какой-нибудь вентиль или датчик. Артём втиснулся в пространство между насосной станцией и стеной, включил налобный фонарь.
Пахло здесь плохо. Горелой изоляцией. Озоном. И ещё чем-то сладковато-приторным — может быть, охлаждающей жидкостью. Запах смерти техники. Артём знал его по автосервису: так пахнет двигатель, который вот-вот умрёт.
Он открыл панель доступа, посветил внутрь. Основной насос стоял на месте, но его электродвигатель издавал не ровное жужжание, а прерывистый, хриплый кашель. Будто у механизма было воспаление лёгких.
— Здравствуй, болезный, — прошептал Артём, протягивая руку к корпусу.
Пальцы ощутили тепло — излишнее, неправильное. Двигатель перегревался. А когда он попытался провернуть ротор вручную, тот поддался с мерзким скрежетом, от которого у Артёма заныли зубы.
— Подшипник, — констатировал он вслух. — Рассыпался. Смазка спеклась. Классика.
Он уже потянулся за инструментами — отвёрткой, головкой на десять, — когда в наушнике раздался голос.
Новый. Женский.
— МКС, это Центр управления. Приём.
Обычная фраза. Таких он слышал десятки за время полёта. Но интонация — интонация была другой. Не отстранённо-дежурной, не официально-протокольной. В ней сквозила лёгкая, едва заметная усмешка. Как будто человек на том конце провода не докладывал начальству, а перебрасывался шутками с приятелем за кружкой пива.
— Центр, на связи бортинженер Сидоров, — ответил Артём, не отрываясь от насоса. — У нас проблема с регенерацией воды.
— Вижу, Артём. — Голос назвал его по имени. Без отчества. Это на космической связи — почти неприличие. Только близкие друзья или очень уверенные в себе люди позволяли себе такую фамильярность. — Датчики показывают отказ насоса. Падение давления — один процент каждые три минуты. Диагностика затянется надолго?
— Пока не знаю. — Он открутил первую гайку. — Я только начал смотреть.
— Тогда давайте быстрее, — в голосе появилась та самая усмешка, уже явственнее. — А то я тут кофе заварила, а вас слушать интереснее, чем отчёт о погоде.
Артём замер на секунду. Рука с инструментом повисла в воздухе. Он не ожидал от диспетчера такой тональности.
— А вы кто? — спросил он осторожно. — Я привык к дежурным диспетчерам с железными голосами. Как автоответчики.
— Катя. — Пауза. — Просто Катя. Я сегодня на ночной смене, потому что Ленка заболела, а начальник сказал: «Катя, ты одна не подведёшь, у тебя характер не как у бабы». Ну и вот, подвожу. Сижу здесь, пью четвёртую чашку кофе и слушаю, как у вас там насос кашляет.
— А мы не кашляем, — Артём вернулся к работе, но уголки губ уже тянулись вверх. — Мы умираем. Потихоньку. Со скрежетом. Драматично, как в мыльной опере.
— Романтик, — хмыкнула Катя. — Вы там, на орбите, все такие? Или только бортинженеры?
— Только я. — Он вытащил подшипниковый узел, поднёс к фонарику. — Остальные нормальные. У нас командир — скала в юбке, второй инженер — оптимист с лысиной. А врач — тихий, вечно спит.
— А вы?
— А я мечтатель, — сказал Артём и сам удивился своей честности.
— Мечтатель, который чинит насос в четыре утра по московскому времени. — Голос Кати потеплел, стал ниже, доверительнее. — Ладно, Артём-мечтатель, давайте рассказывайте, что там у вас. Мне отчитываться перед начальством. Не «кашляет», а конкретно.
Артём принялся разбирать узел дальше, параллельно комментируя. Он чувствовал, как его язык расслабляется, как он перестаёт подбирать слова, как просто говорит — то, что думает, то, что видит. С Катей не нужно было играть. И это было удивительно.
— Подшипник рассыпался, — докладывал он, выковыривая остатки сепаратора. — Смазка спеклась в какую-то гадость, похожую на янтарь. Ротор заклинило, но не насмерть — повезло. Если бы мы не проснулись, через час он бы развалился полностью, и тогда пришлось бы менять весь узел, а это двое суток.
— А сейчас?
— А сейчас — запасной подшипник. — Он открыл ящик ЗИПа, повиснув на поручне вверх ногами. — Двадцать минут — и полетим дальше.
— Двадцать? — Катя присвистнула. — Вы там, на орбите, грибы не ели? По регламенту эта процедура занимает шесть часов.
— Я не по регламенту, — ответил Артём, запрессовывая новый подшипник, при помощи пассатижей — Я по жизни.
Катя засмеялась. Смех у неё оказался заразительным — низким, грудным, с лёгкой хрипотцой, будто она не просто смеялась, а наслаждалась каждым звуком.
— Вы, Сидоров, опасный человек, — сказала она, отсмеявшись. — С вами и ночная смена — не ночная.
— А какая?
— Как свидание. — Она тут же поправилась: — В смысле, приятная.
Артём почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди, не имеющее отношения к работающему насосу. В невесомости это чувство было странным — оно не давило, не тянуло вниз, а парило где-то внутри, как второй организм.
Он работал быстро, но не торопясь. Каждое движение было выверено, каждый инструмент ложился в руку как влитой. Пальцы помнили — они помнили всё: и как менять подшипники на старых «Жигулях» под дождём, и как собирать гидравлику истребителя в ангаре, и как затягивать винты на аппарате ИВЛ в операционной. Двадцать лет опыта, накопленного в десятке жизней, сконцентрировались в этот момент — здесь, на орбите, в четырёхстах километрах от Земли.
— Катя, — сказал он, закручивая последний болт. — А вы давно в Центре?
— Пять лет. — Она говорила тише, будто боялась, что кто-то подслушает. — Начинала с младшего диспетчера, потом перевели на ночные смены. Говорят, у меня голос успокаивающий. А по-моему, просто никого другого не нашлось.
— Успокаивающий, — повторил Артём. — Не то слово. Слушать вас — как смотреть на Землю из иллюминатора.
— Ого, — Катя сделала паузу. — Это комплимент?
— Это констатация факта.
Она снова засмеялась. Артём включил тестовый режим. Насос зажужжал — ровно, без хрипов, без кашля. Давление на пульте поползло вверх: 45%, 52%, 61%...
— Есть контакт, — сказал он. — Насос работает. Давление восстанавливается.
— Через двадцать две минуты, — в голосе Кати было восхищение. — Вы там гении или кто?
— Я просто автомеханик, — ответил Артём, вытирая руки. — В прошлой жизни. И хирург. И ещё много кто. В этой жизни — космонавт. Но, похоже, все мои прошлые профессии — это навыки, которые нужны здесь, на орбите.
Катя, видимо, решила, что он шутит.
— Тогда вы — универсальный солдат, — сказала она. — Ладно, Артём, докладывайте командиру. А я побежала начальству рапорт писать. Вы уж давайте там, не ломайте больше ничего. И не закладывайте меня за фамильярность .
— Постараюсь.
— И... — Она запнулась. — Не спите слишком долго. Завтра я снова на связи. С утра.
— Я буду ждать, — сказал Артём.
И отключился.
Он выплыл из технологического отсека и столкнулся с Ковалёвым. Лысый инженер висел в проходе, скрестив руки на груди, и смотрел на Артёма так, будто увидел привидение.
— Двадцать две минуты, Сидоров, — сказал он медленно, с нажимом. — Я засёк.
— Ну, — Артём пожал плечами. — Бывало и быстрее.
— Где быстрее? На Земле? С подъёмником и светом? А здесь ты вверх ногами, в темноте, без нормальной опоры... — Ковалёв покачал головой. — Ты в курсе, что этот насос меняют шесть часов по регламенту? И то — с двумя техниками. А ты один. За двадцать две минуты.
— Не один, — сказал Артём. — Мне помогала Катя.
— Какая Катя?
— Диспетчер. На связи.
Ковалёв вытаращил глаза:
— Диспетчер тебе помогала? Словами?
— Словами — это тоже помощь. Моральная поддержка.
— Ты... — Ковалёв потёр лысину. — Ты, Сидоров, либо гений, либо сумасшедший. Я пока не решил.
— Решай, — усмехнулся Артём и отправился в столовую — докладывать командиру.
В столовой горел свет. Ветрова сидела пристёгнутая к креслу, в руке — планшет с показаниями систем. Давление воды уже поднялось до 89%.
— Сидоров, — сказала она, не поднимая головы. — Докладывайте.
— Насос отремонтирован. Заменён подшипник в электродвигателе. Система работает штатно.
— Я вижу. — Она подняла глаза. В них не было удивления — только холодное любопытство. — Как вам удалось так быстро?
— Навыки, командир. Я в прошлой жизни был автомехаником.
Ветрова не улыбнулась.
— В прошлой жизни, Сидоров, вы были бортинженером на испытательном стенде, — сказала она. — Я смотрела ваше личное дело. Два высших образования. Тысяча часов налёта. Три года подготовки. Автомехаником вы не были.
— Откуда вы знаете?
— Я командир экипажа, — ответила она. — Я обязана знать о своих людях всё. В том числе то, что вы врёте.
— Я не вру, — тихо сказал Артём. — Я просто не рассказываю всего.
Ветрова помолчала, потом кивнула:
— Хорошо. В следующий раз, когда что-нибудь сломается, я снова вызову вас. Если вы почините так же быстро — я поверю в ваши прошлые жизни. А пока — отдыхайте. Завтра у вас плановая проверка систем связи.
— Есть, — ответил Артём и отстегнулся от кресла.
На следующий день, в столовой, Ковалёв, сидевший в углу, наклонился к нему:
— Ты слышал про Катю?
— А что с ней?
— Ничего. — Ковалёв загадочно улыбнулся. — Просто она меня вчера спрашивала про тебя. Интересовалась, женат ли ты.
— И что ты ответил?
— Сказал, что ты космосом женат.
— Правильно, — сказал Артём. — Пока что — только космосом.
Он оттолкнулся от поручня и поплыл в свой отсек, но уснуть не мог. В ушах всё звучал голос Кати — низкий, с хрипотцой, смеющийся. И впервые за много жизней он поймал себя на том, что не хочет загадывать «а если бы». Он хочет просто слышать этот голос снова.
Утром, ровно в семь, раздался вызов:
— МКС, это Центр. Связь на проверку.
— На связи Сидоров, — ответил Артём.
— Доброе утро, Артём, — голос Кати был сонным, но тёплым. — Как спалось?
— Хорошо. А у вам?
— Отлично. Вы, кстати, когда так быстро починили насос, что у меня полсмены освободилось. Я даже кино посмотрела.
— Какое?
— «Аполлон-13», — сказала Катя. — Для настроения.
Артём засмеялся, и Ветрова, пролетавшая мимо, обернулась на звук — она не слышала, чтобы Сидоров смеялся за всё время полёта.
— Вы опасный человек, — повторил Артём слова Кати.
— Это вы опасный, — ответила она. — Вы чините насосы за двадцать минут и заставляете диспетчеров влюбляться в голоса космонавтов. Это запрещено регламентом.
— А что за это бывает?
— Взыскание. — Катя понизила голос до шёпота. — Но я рискну.
Она отключилась. Артём остался сидеть перед пультом, глядя на погасший экран. Ковалёв проплыл мимо, покачал головой:
— Всё, Сидоров. Пропал ты. Был космонавт — стал влюблённый дурак.
— Может быть, — ответил Артём. — Но я впервые за долгое время хочу быть дураком.
А в динамике всё ещё звучал её смех — далёкий, земной, живой.
И он понял, что космос больше не заполняет его целиком. Потому что в нём появилась ещё одна Вселенная — с именем Катя.
Глава 23. Метаморфозы невесомости
Сто тридцать пятые сутки полёта. Артём проснулся от того, что не мог разжать пальцы. Их свело судорогой — пальцы правой руки скрючились, как когти старой птицы, и не слушались. Он смотрел на них, висящих перед лицом в невесомости, и не верил своим глазам. Эти руки чинили насосы, держали скальпель, крутили гайки, сжимали гитарный гриф. А теперь они отказывали.
Он с усилием разогнул их левой рукой, массировал, растирал. Постепенно мышцы отпустили, но осталась противная слабость, будто пальцы набили ватой.
Это было не первым звоночком.
Первым стала спина. Месяц назад он заметил, что даже в невесомости, где нет нагрузки на позвоночник, у него начала ныть поясница. Врач Морозов объяснил: мышцы атрофируются, даже если ты каждый день занимаешься на тренажёрах. Организм понимает, что гравитации нет, и перестаёт тратить ресурсы на поддержание того, что не нужно. Позвоночник вытянулся — Артём стал на три сантиметра выше, чем на Земле, но каждый позвонок будто молил о привычной тяжести.
Вторым — сон. Он стал поверхностным, рваным. Артём просыпался по пять-шесть раз за ночь, каждый раз в холодном поту, с ощущением, что падает. Ему снились прошлые жизни — но не яркие, как прежде, а обрывки, мутные, как старая киноплёнка. Механик, лезущий под машину, но масло там было чёрным, как космос. Кондитер, месивший тесто, которое не поднималось. Хирург, оперирующий пациента без лица. Актёр, стоящий на пустой сцене, где нет зрителей.
Третьим стал шум. Вентиляторы на станции гудели постоянно — двадцать четыре часа в сутки, без перерыва, на одной ноте. Сначала Артём не замечал его, как не замечают собственное дыхание. Но к третьему месяцу этот гул начал въедаться в мозг. Он звучал даже в паузах между снами, даже в тишине, когда станция замолкала на минуту для технических работ. Гул стал фоном, на котором проступало всё остальное — и прежде всего одиночество.
Катя перестала выходить на связь две недели назад.
Сначала Артём думал — график сменился. У неё были ночные смены, потом дневные, потом снова ночные. Иногда они не совпадали, он ловил себя на том, что специально перестраивает свой режим, чтобы застать её голос. Но потом пропали и сообщения. Он отправил короткий запрос через служебный канал — «Вопрос по связи» — и через три часа получил сухой ответ от дежурного диспетчера, которого никогда раньше не слышал:
«Старший диспетчер Катерина Соболева переведена на другой объект. По всем вопросам обращайтесь к сменному диспетчеру».
Переведена. На другой объект.
Ни «передавайте привет». Ни «до свидания». Ни «она просила вам передать». Просто — переведена. Как будто её голос был не голосом живой женщины, а строчкой в штатном расписании.
Артём сидел перед пультом и смотрел на погасший экран связи. Пальцы набирали запрос — «куда переведена?» — и тут же стирали. Зачем? Что он скажет, когда узнает? «Привет, я космонавт, который влюбился в ваш голос, можно мне ваш номер телефона, хотя до Земли четыреста километров, а у нас тут связь по расписанию?»
Он не смог ответить самому себе.
Ковалёв заметил его состояние. Лысый инженер плавал по станции с вечно озабоченным видом, но на Артёма посматривал с тревогой.
— Ты чего, Сидоров, скис? — спросил он, когда они чинили блок управления освещением. — Катю вспоминаешь?
— Нет, — соврал Артём.
— Врёшь. Я же вижу. Ты с тех пор, как она пропала, стал как выжатый лимон. Спишь плохо, ешь через силу. Вчера на тренажёре чуть не упал — в невесомости, как это возможно!
— Мышцы атрофируются, — отрезал Артём. — Морозов говорил.
— Мышцы — да. А ты душой атрофируешься. Это хуже.
Артём не ответил.
Вечером он подлетел к иллюминатору. Это был его ритуал — каждый день перед сном смотреть на Землю. Раньше это приносило восторг, детскую радость, чувство полёта. Теперь он смотрел и ничего не чувствовал.
Земля была прекрасной, как всегда. Голубая, белая, золотая. Океаны переливались под солнцем, облака закручивались в спирали, огни городов мерцали на ночной стороне. Но красота стала плоской, как картинка из учебника. Она не трогала, не задевала, не заставляла сердце биться чаще.
«Небо перестало быть радостью», — подумал Артём. — «Оно стало работой. Обязанностью. Клеткой».
Он вспомнил жизнь военного лётчика — как он летал на истребителе, как небо было его стихией, а потом стало приказами и регламентами. Вспомнил жизнь актёра — как сцена была его любовью, а потом стала маской. Вспомнил жизнь геолога — как тайга была его домом, а потом стала грязью и дождём.
Везде одно и то же. Красота умирает от привычки. Счастье засыхает, как трава без воды.
Он оттолкнулся от иллюминатора и поплыл в спальный отсек. По пути задел плечом угол, не рассчитав траекторию — тело стало непослушным, координация нарушилась. В невесомости это не больно, но обидно. Обидно чувствовать себя не человеком, а мешком с костями, который случайно занесло на орбиту.
Ночью он не спал. Лежал в спальнике, пристёгнутый липучками, и слушал вентиляторы. Гул проникал в голову, растекался по венам, заполнял лёгкие. Он пытался думать о хорошем — о Лене, о Маше с Глебом, о запахе ванили, — но воспоминания выцветали, как старая фотография на солнце. Они были слишком далеко. В других жизнях. В других вселенных.
«Я здесь один, — подумал он. — Совсем один. И это не изменится до конца полёта».
На сто сороковые сутки случилось то, чего он не ожидал.
Он снова стоял у иллюминатора — просто потому, что некуда было идти. Земля проплывала внизу — Африка, пустыня Сахара, коричнево-жёлтое пятно среди голубизны. Артём смотрел на неё и вдруг почувствовал, как что-то сжимается в груди. Не боль — предчувствие боли.
Он подумал о доме. Но дом — это что? Квартира в Москве, где он бывал раз в месяц? Вагончик в посёлке геологов, который он покинул много жизней назад? Сервис «У дяди Васи» с его запахом масла и надеждой? Кондитерская «Сладкие прожилки», где пахло ванилью и счастьем, которое он променял на призрачную надежду?
Ничего этого не было. Только станция. Только четыреста километров пустоты под ногами. Только голос Кати, который молчал.
Он подумал о ней — о женщине, которую никогда не видел, знал только по голосу, по смеху, по фразе «хорошо, что вы есть». Она была где-то там, внизу, среди миллионов людей, и, возможно, уже забыла о нём. Забыла, как называла его «мечтателем», как смеялась над его шутками, как шептала «я рискну».
А он помнил. Каждое слово. Каждое дыхание. Каждую паузу.
— Катя, — прошептал он, глядя на Землю. — Ты меня слышишь?
Земля молчала. Только облака плыли, только солнце отражалось от океана, только вентиляторы гудели своё — ровно, бесконечно, бессмысленно.
И тогда Артём заплакал.
Не так, как плачут на Земле — со слезами, текущими по щекам, со всхлипами. В невесомости всё иначе. Слёзы не текли — они собирались в шарики, повисали на ресницах, на бровях, на щеках, дрожали, как маленькие луны, и не падали. Он моргнул — и десяток прозрачных шариков оторвались, поплыли перед лицом, закружились в конвекционных потоках воздуха.
Он плакал беззвучно. Рот открыт, плечи трясутся, а звука нет — только воздух выходит из лёгких с шипением. Слёзы собирались в его бороде, в усах, на кончике носа, сверкали в свете ламп, как россыпи мелких бриллиантов.
Он плакал о том, что у него было и чего не смог удержать. О Лене, которая осталась в другой жизни. О Маше и Глебе, которые никогда не узнают, что их отец смотрит на них с орбиты. О дяде Саше, который сломал ногу и, может быть, уже не ходит. О Кате, чей голос он запомнил навсегда, но никогда не услышит снова.
Он плакал о себе — о человеке, который вечно ищет идеальную жизнь, но теряет единственную, которая у него есть. О мечтателе, который долетел до звёзд, но понял, что звёзды холодные и чужие.
— Хватит, — сказал он себе, вытирая лицо рукавом. — Хватит, Сидоров.