Прожилки времени
— Тогда потеряем дом, — ответила она спокойно, но в глазах мелькнул страх. — И будем жить у моей мамы. В двушке. С детьми. И с её кошками.
Артём представил эту картину. Тещу. Котов. Детей в одной комнате. Себя без работы. И понял, что ад — это не масло на щеке. Ад — это когда ты отвечаешь не только за себя.
На восьмой день он полез в интернет искать способы спасти бизнес. Блоги, форумы, видео с самозваными гуру маркетинга. «Как увеличить продажи в три раза за неделю», «Тайная психология покупателя», «Инстаграм для кондитеров — пошаговый план». Он прочитал десять статей, посмотрел пятнадцать роликов и в итоге закрыл ноутбук с ощущением, что его переехал самосвал.
— Они говорят про воронку продаж, — пожаловался он Лене. — Про лид-магниты, прогревы, ретаргетинг. Я не понимаю ни слова. Это какой-то марсианский язык.
— Это язык бизнеса, — вздохнула Лена. — Ты работаешь на себя. Никто не научит тебя за пять минут.
— Но мне нужно срочно. У нас два месяца.
— Тогда нанимай маркетолога. Или учись.
— На что нанимать? У нас денег нет.
Лена пожала плечами и ушла укладывать детей. Артём остался один на кухне, с ноутбуком и остывшим чаем. В голове гудело. Он взял в руки венчик — теперь уже родной, привычный — и начал машинально взбивать яйца для завтрашних эклеров. Руки работали, мозг перебирал варианты.
«Можно скинуть цену. Но тогда качество упадёт. Можно расширить ассортимент — ногде взять время? Можно устроить акцию — но кто узнает?»
Ни один вариант не казался правильным. Он чувствовал себя так же, как когда-то в сервисе, когда клиент пригонял машину со странным стуком, а ты перебираешь всё подряд, и никак не можешь найти причину. Только тогда стук был в двигателе. А теперь — в жизни.
На девятый день произошло нечто, что окончательно сдвинуло его с места.
Он развозил заказы по городу на маленьком фургоне с логотипом «Сладкие прожилки». Последний адрес — офис какой-то IT-компании, где заказали тридцать капкейков на презентацию. Артём зашёл в холл, поставил коробки на стойку ресепшена и вдруг услышал знакомый голос.
— Артём? Ты? С ума сойти!
Он обернулся. Перед ним стоял мужчина его возраста, в дорогом костюме, с бейджем «Директор по развитию». Лицо — знакомое, но он никак не мог вспомнить, откуда.
— Петрович? — нерешительно сказал Артём, потому что в памяти всплыла кличка «Петрович» — так в техникуме звали одного парня, вечно лохматого, с двойкой по черчению.
— Он самый! — мужчина рассмеялся и хлопнул его по плечу. — А я смотрю — твоя кондитерская. Ты, говорят, крутой шеф-повар стал? А помнишь, как мы на втором курсе двигатель перебирали и забыли масло залить? Движок клинило, а мы не поняли почему.
Артём напрягся. В его памяти (той, старой, механиковской) Петрович был его одногруппником. Они вместе мучили «классику», вместе сдавали экзамены, вместе пили пиво после пар. Но в новой жизни, кондитерской, он не учился в техникуме. И Петровича знать не мог. А Петрович, судя по всему, знал его.
— Ты чего? — Петрович заметил замешательство. — Не узнаёшь? Двадцать лет не виделись, а я тебя сразу узнал. Ты мало изменился. Только похудел и руки чистые.
— Руки да, — выдавил Артём. — Петрович, а ты как здесь?
— Директором по развитию. Слушай, а давай встретимся, выпьем кофе? Расскажешь, как ты из механика в кондитеры подался. Я всегда думал, ты так и будешь гайки крутить.
Артём почувствовал, как земля уходит из-под ног. Петрович помнил его старую жизнь. Не эту — кондитерскую. А ту, механиковскую. Но как? Разве это возможно? Ведь если Артём изменил прошлое, то никто, кроме него, не должен помнить альтернативную версию.
— Давай завтра, — сказал он, чтобы что-то сказать. — Я позвоню.
Он вышел из офиса, сел в фургон и долго сидел, глядя на руль. Потом позвонил Лене:
— Лен, скажи, я ведь всегда был кондитером? Ну, с восемнадцати лет?
— Глупый вопрос, — удивилась она. — Ты с детства мечтал печь. Ты мне рассказывал, как в пять лет залез в мамин торт и съел всю розочку. Потом поступил в кулинарный, стажировался во Франции. Ты что, ударился головой?
— Нет, — ответил Артём. — Просто проверяю.
Значит, Лена помнила только одну историю — кондитерскую. Петрович — другую. Две реальности сосуществовали, и только Артём видел обе. Как будто он стоял на перекрёстке времени и смотрел на все дороги сразу.
Вечером он не спал. Лежал в кровати, смотрел в потолок с лепниной и думал. Лена спала рядом, тихо посапывая. На тумбочке лежала детская игрушка — крокодил, которого ему подарил Глеб. Артём взял игрушку, покрутил в руках.
— У меня есть всё, о чём я мечтал в сервисе, — прошептал он. — Семья. Чистые руки. Дело, которое я люблю (ну, почти люблю). Дети, которые меня обожают. Почему же я не чувствую себя счастливым?
Потому что страшно, ответил внутренний голос. Страшно, что кондитерская рухнет. Страшно, что ты не справишься. Страшно, что Лена разлюбит, когда увидит, какой ты на самом деле — не гениальный кондитер, а бывший механик, который не знает, что такое «ретаргетинг». И ещё страшнее — что дети вырастут и поймут, что их папа — самозванец.
— Это не моя жизнь, — сказал он едва слышно. — Я украл её у какого-то другого Артёма. У того, кто действительно умел печь. Кто не путал крем «Англез» с отработанным маслом.
Он закрыл глаза. И перед внутренним взором, как на старой плёнке, поплыли картинки из первой жизни. Вован, падающий в лужу с маслом. Дядя Вася, считающий деньги. «Логан» с вечным чек-энджином. Бздюньский с его «вы уверены?». И вдруг — прорыв: а что, если там, в той жизни, тоже было что-то хорошее? Что-то, что он потерял, мечтая о сладком?
— Свобода, — понял он вдруг. — Там я был свободен. Никто от меня не зависел. Я мог послать клиента, уйти в запой, не прийти на работу — и пострадал бы только я. А здесь здесь я в клетке. Золотой, вкусно пахнущей, но клетке.
Мысль была крамольной. Он прожил десять дней в раю и понял, что рай — это тоже тюрьма. Просто с лучшими обоями.
В голову полезли воспоминания из детства. Мама. Развод родителей, когда ему было восемь. Он остался с мамой, а отец ушёл, хлопнув дверью. Мама потом часто говорила: «Ты похож на отца. Такой же упрямый. Может, если бы ты жил с ним, стал бы военным, как он, — и не маялся бы с гайками».
Отец был военным лётчиком. Ушёл к другой женщине, потом пропал, потом изредка звонил, но Артём не хотел с ним разговаривать. А теперь он подумал: а что, если бы он тогда, во втором классе, после развода, остался с отцом? Уехал бы в другой город, пошёл бы в кадетскую школу, потом в лётное училище. Сейчас был бы майором, может, даже подполковником. Летал бы на истребителях, отдавал честь, пил с сослуживцами. Никакой выпечки, никаких кредитов. Простая мужская жизнь.
— Мама, — прошептал он в темноту. — Ты говорила, что я должен был стать военным. Как отец.
Лена пошевелилась во сне, что-то пробормотала. Артём осторожно встал, прошёл на кухню, сел за стол. Включил ноутбук. В поисковой строке набрал: «Можно ли изменить прошлое дважды».
Поиск выдал десятки ссылок на философские статьи, фантастические рассказы и форумы, где люди обсуждали теорию параллельных вселенных. Артём закрыл ноутбук. Он и так знал ответ. Можно. Первый раз получилось. Получится и второй.
— А если я ошибусь? — спросил он себя. — Если проснусь в худшей жизни? Если потеряю Лену, Машу, Глеба? Если этого Артёма-кондитера больше не будет?
Но внутри уже зрело решение. Потому что он был не кондитером. Не механиком. Не военным. Он был человеком, который всегда ищет лучший вариант. Который вечно недоволен тем, что имеет. Который смотрит на чужую траву и думает: а может, она зеленее?
Это было его проклятие, а возможность прыгнуть в другую жизнь — это его дар.
Артём подошёл к окну. За стеклом — утро, 4:30, темно, только фонари горят. Напротив светится вывеска «Хлебного дома 17». В его кондитерской тишина. Дети спят. Лена спит.
— Если бы я во втором классе остался с отцом, — сказал он в пустоту, тихо-тихо, почти беззвучно. — Если бы я не остался с мамой, а уехал к нему пошёл бы в кадеты, в лётное училище
Слова повисли в воздухе, как запах ванили. Или масла. Или пороха.
Артём вернулся в спальню, лёг рядом с Леной, взял её за руку. Она не проснулась, но пальцы сжала в ответ. Он поцеловал её в плечо, потом повернулся на другой бок и закрыл глаза.
— Прости, — прошептал он. — Но я должен попробовать.
Засыпая, он услышал тот же странный щелчок, что и в прошлый раз. Будто где-то внутри Вселенной переключили передачу. Или завели двигатель. Или открыли духовку.
А когда он открыл глаза в следующий раз, вокруг пахло не ванилью.
Пахло железом, потом и утренней побудкой.
Глава 6. Подъём
Пробуждение было спонтанным.
Резкий, противный звон будильника на тумбочке, который напоминал звук старого дискового телефона. Артём машинально хлопнул ладонью по кнопке, промахнулся, хлопнул ещё раз. Будильник замолчал.
Он открыл глаза.
Потолок — серый, но без трещин, с одной лампой дневного света. Не его спальня с лепниной, не его однушка с трещиной в виде Африки. Комната маленькая, квадратная: кровать узкая, заправлена по-военному — простыня натянута, углы подогнуты, квадратная подушка. Справа — тумбочка, на ней стакан, кружка, какой-то бланк. Слева — шкаф-купе, дверца приоткрыта, там виднеются вешалки с формой. Пахнет мастикой для обуви, дешёвым стиральным порошком и... керосином? Или соляркой? Запах дальний, с улицы.
Артём сел на кровати. Тело отозвалось непривычной лёгкостью — ни боли в спине, ни хруста в шее. Но и не той расслабленностью кондитера, который выспался на хорошем матрасе. Это была жёсткая, поджарая бодрость человека, привыкшего вставать затемно и без раскачки.
Он посмотрел на свои руки. Чистые, но не так, как в жизни повара — там они пахли ванилью и лимоном. Здесь — ничем особенным, но пальцы жёстче, на ладонях мозоли — не от гаечного ключа, а от турника и штурвала. Коротко стриженные ногти, никаких следов крема или масла. Руки военного.
— Ну и где я теперь? — спросил он вслух. Голос звучал ниже, груднее, с лёгкой хрипотцой — будто прокуренный, хотя дымом, в комнате, не пахло.
Взлётная полоса уходила вдаль, серая бетонная лента, расчерченная белыми полосами и огнями. На ней кое-где виднелись тёмные пятна — следы резины от колёс самолётов. Слева — ряд металлических ангаров, огромных, приземистых, окрашенных в защитный зелёно-серый цвет. Ворота одного из ангаров были открыты, и оттуда торчал хвост истребителя с вертикальным стабилизатором, похожим на акульий плавник. Рядом с ангарами — цистерны с топливом, оранжевые, с чёрными надписями «КЕРОСИН», и несколько грузовиков с камуфляжной раскраской.
Прямо перед окном, метрах в двухстах, на бетонных плитах стоянки замерли три истребителя. Они стояли в ряд, носом к взлётной полосе, словно приготовились рвануть в небо по первому сигналу. Серые, приземистые, с широкими воздухозаборниками и острыми, как бритва, крыльями. Они не блестели — матовые, будто присыпанные утренней изморозью. Каждый — хищная птица, сложившая крылья перед охотой. Артём разглядел нашивки на фюзеляжах: красные звёзды и бортовые номера — «41», «13», «66». Под крыльями, на пилонах, висели учебные ракеты — бледно-голубые болванки без боевых частей, но всё равно внушающие уважение.
Между самолётами суетились техники в синих куртках и ушанках. Один проверял что-то в открытом отсеке двигателя, другой прилаживал стремянку, третий просто стоял, курил и смотрел на небо. Ветер доносил их голоса — отрывистые, неразборчивые команды, перемешанные с металлическим лязгом и шипением пневматики. Пахло керосином, резиной и холодным бетоном — резким, непривычным запахом, в котором не было ничего домашнего. Ни кофе, ни масла, ни ванили. Только техника, топливо и готовность сорваться в небо.
— Обалдеть, — выдохнул Артём. — Я что, лётчик?
Он отошёл от окна и заметил на стене фотографию. Рамка простая, алюминиевая. На фото — он, но другой: короткая стрижка, камуфляж, лётный шлем на боку, стоит на фоне истребителя Су-27. Рядом — мужчина постарше, очень похожий. Та же форма, те же погоны, но звёзд больше. Отец. Точно отец — только старше на двадцать лет, седой, с жёсткими морщинами.
— Папа, — сказал Артём, и в голову хлынули воспоминания.
Не потоком — ударом. Вот он, восьмилетний, стоит в коридоре. Мама плачет. Отец собирает чемодан. Ссора — последняя, громкая, с битьём посуды. Мама кричит: «Он остаётся со мной, ты его не получишь!» Отец: «С тобой он станет тряпкой!» Артём сжимает кулаки, смотрит на отца, который никогда не был дома, на мать, которая вечно усталая. И вдруг делает шаг. Просто подходит к отцу и берёт его за руку. Тот замирает. Мать замирает. Потом — слёзы, крик, хлопанье двери. Артём уезжает с отцом в другой город. В кадетскую школу. Потом — лётное училище. Потом — служба. Мать больше не звонит. Он сам звонит редко, говорит коротко, отрывисто — как отец. Она умирает через пять лет от сердечного приступа. Он не приезжает на похороны — просто не хочет. «Не могу, мам, — сказал он тогда про себя, но она уже не услышит его. — Не могу».
— Чёрт, — выдохнул Артём, проводя рукой по лицу. В горле стоял ком. В этой жизни он предал мать. Остался с отцом, которого почти не знал, и потерял её. И даже не попрощался.
В дверь тихо постучали — три коротких удара.
— Товарищ майор, — послышался приглушённый голос. — Завтрак через двадцать минут. Ваша форма поглажена, в шкафу.
— Спасибо, — ответил Артём, удивляясь, как легко слово «спасибо» превратилось в короткое, почти отрывистое «спс» по-военному.
Шаги удалились. Артём подошёл к шкафу, открыл. Внутри — три варианта: повседневная форма (оливкового цвета), парадная (темно-синяя с золотом) и лётный комбинезон. Он выбрал повседневную, быстро оделся. Китель сел идеально — будто шили на заказ. На погонах — звезды. Майор. Он майор ВКС России, заместитель командира эскадрильи по лётной подготовке.
В кармане кителя — блокнот и ручка. В блокноте — расписание на день: 09:00 — предполётный инструктаж, 10:30 — вылет (пара с лейтенантом Сомовым), 13:00 — обед, 14:30 — разбор полётов. И внизу, приписка от руки: «Заехать к отцу, звонил вчера».
Отец. Жив, рядом. Артём почувствовал смешанные чувства — горечь, вину и одновременно странную, незнакомую надежду. Во второй жизни у него была Лена и дети — он научился быть отцом. В этой — у него есть свой отец, живой, и это шанс что-то исправить. Или наоборот — добить.
Он вышел из комнаты. Коридор — длинный, казарма одним словом, хоть и для офицеров, с зелёными стенами и табличками «Посторонним вход воспрещён». В столовой — запах каши и чая. За соседним столиком — подполковник с нашивкой штурмана, грузный, с мятым лицом.
— Сидоров, садись, — кивнул он. — Ты чего такой кислый? Ночь не спал? Или опять с отцом поругался?
— Нормально, — ответил Артём, беря поднос с кашей. — Просто утро тяжёлое.
— Утро всегда тяжёлое, — философски заметил подполковник. — Ты сегодня в паре с Сомовым. Парень зелёный, горячий. Ты его придерживай, а то он в облаках потеряется. Задача — перехват учебной цели. Погода хреновая, видимость — три километра. В общем, не расслабляйся.
— Принял, — кивнул Артём, хотя внутренне похолодел.
Он не умел летать. Вообще. Никогда. В прошлой жизни он боялся даже на эскалаторе стоять без поручня. А тут — истребитель. Скорость, перегрузки, высота. Он вздохнул и вспомнил свой опыт в кондитерской — руки помнили, даже когда мозг паниковал. Может, и здесь сработает тот же механизм?
После завтрака — инструктаж. Большая комната с картами, экранами, группа офицеров в форме. Полковник, командир части, монотонным голосом читает сводку: «Ветер юго-западный, порывы, облачность» Артём слушает вполуха, кивает, когда надо. Тело ведёт себя как надо — ноги не трясутся, голос не дрожит. Он даже задаёт уточняющий вопрос по радиообмену, хотя не понимает половины терминов. Вопрос оказывается умным — полковник одобрительно кивает.
Потом — на стоянку. Истребитель Су-27 — серый, огромный, с хищным носом. Техники проверяют системы, шланги, датчики. Артём подходит, касается рукой фюзеляжа. Металл холодный, влажный от утренней росы.
— Товарищ майор, готовность подтверждена, — докладывает техник.
— Хорошо, — отвечает Артём, забираясь по трапу в кабину.
Внутри — тесно, пахнет резиной и топливом. Он садится в кресло, пристёгивается — руки сами находят ремни, сами затягивают, сами проверяют замки. Надевает шлем — тот самый, с визором. Шлемофон шипит, оживает связь.
— Шестнадцатый, я Семнадцатый, — голос лейтенанта Сомова. — Готов к запуску.
— Шестнадцатый готов, — отвечает Артём. Голос спокойный, даже будничный.
Двигатели запускаются с глухим рокотом, который превращается в вой. Вибрирует всё — кресло, педали, рычаги. Артём переводит взгляд на приборную доску — сотни индикаторов, стрелок, цифр. В жизни кондитера он боялся перепутать граммы муки. Здесь — риск перепутать рычаг форсажа с тормозом.
Рулёжка — как на автопилоте. Ноги сами давят на педали, руки тянут штурвал. Самолёт выруливает на полосу, замирает. В наушниках голос диспетчера: «Шестнадцатый, взлёт разрешён».
— Понял. Шестнадцатый — взлетаю.
Артём переводит рычаги вперёд. Истребитель рвётся с места, вдавливая его в кресло с силой в несколько раз превышающей силу тяготения. Земля уходит вниз, превращается в пятнистый ковёр. Сердце колотится где-то в горле, но руки спокойны. Они сами управляют машиной — доворачивают, выдерживают курс, следят за приборами.
— Семнадцатый, цель на радаре, — докладывает Сомов. — Пеленг 30.
— Вижу, — отвечает Артём. Радар действительно подсвечивает точку — учебный беспилотник. Он ведёт пару на перехват, даёт команду на атаку. Когда Сомов имитирует пуск, он чувствует не гордость, а холод. В этой жизни он — оружие. Машина для убийства. Даже если сейчас — учебка, то завтра может быть война.
— Цель поражена, — рапортует Сомов. — Товарищ майор, мы жёстко её взяли!
— Возвращаемся, — коротко бросает Артём.
Заход на посадку. Шасси выпущены. Бетонка приближается, мягкий толчок — колёса коснулись. Торможение, рулёжка, остановка. Артём глушит двигатели, снимает шлем. Руки дрожат, но не от страха — от адреналина.
Он вылезает из кабины, спускается по трапу. Техники уже суетятся вокруг, проверяют системы.
— Отлично, майор, — говорит подполковник, который ждал на стоянке. — Сомов нормально отработал, цель взяли. Так держать.
— Спасибо, — отвечает Артём, стараясь не показать, как у него подгибаются колени.
Он идёт в свою комнату, садится на кровать. Перед глазами — всё ещё облака, земля с высоты, приборная доска. Он закрывает глаза и видит Лену, Машу, Глеба. Потом — Вована, падающего в масло. Потом — серый бетон аэродрома.
— Три жизни, — говорит он шёпотом. — Механик, кондитер, военный. И ни одна не идеальна.
Он смотрит на фотографию отца. Тот улыбается, держит его за плечо. У Артёма нет жены, нет детей, нет даже нормальных друзей. Только долг, приказы и небо.
Г
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов