Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2

Она не ждала ответа. Встала, опираясь на посох, подошла к выходу из расселины, выглянула наружу. Снег перестал идти, но небо оставалось серым, низким, тяжёлым. Вдалеке, на западе, чернели скалы — те самые, из которых они выбрались. Между скалами и их убежищем — пустота. Ни следа, ни тени, ни движения.

— Чисто, — сказала она. — Пока.

Она вернулась, села рядом, достала из кармана флягу — последнюю, с остатками воды, — сделала глоток, протянула ему.

— Пей, — сказала она. — Сегодня нам идти дальше. Нужны силы.

Он взял флягу, сделал глоток. Вода была холодной, с привкусом железа — того самого, который появляется, когда долго держишь её в железной фляге. Но она была живой. Не как прах. Не как пустота.

— Где Серая Стрела? — спросил он, возвращая флягу.

— Не знаю, — ответила она. — Я не чувствую его. Может, ушёл. Может, затаился. Он умеет ждать.

— Он не уйдёт, — сказал Эйнар. — Он будет ждать. На открытом месте. Когда мы выйдем из скал.

— Знаю, — ответила она. — Но другого пути нет.

Она протянула руку, чтобы помочь ему встать. Он взял её за руку — холодную, дрожащую, — и поднялся. Отцовы сапоги держали тепло. Лук был на плече. Стрелы — в колчане. Нож — на поясе.

— Идём, — сказал он.

Они вышли из расселины.

VII

Склон был крутым, усыпанным мелкими камнями, которые осыпались под ногами, грозя увлечь за собой. Эйнар шёл первым, выбирая путь, Ирис — за ним, опираясь на посох. Они не разговаривали — берегли силы. Только дыхание — хриплое, частое, с присвистом, — нарушало тишину.

Эйнар думал о том, что он скажет, когда голос вернётся окончательно. Не Ирис — другим. Тем, кто встретится на пути. Тем, кто будет бояться. Тем, кто назовёт его Мороком. Он хотел сказать: «Я не враг. Я просто человек. У меня есть дар, которого я не просил. Я не хочу вам зла. Я хочу только одного — чтобы вы не умирали там, где я мог бы вас спасти».

Но слова застревали в горле, не успев родиться. Он не знал, сможет ли сказать это вслух, даже когда голос вернётся. Слова были слишком тяжёлыми. Слишком правдивыми. Слишком опасными.

— Остановись, — сказала Ирис, когда они вышли на небольшой, ровный участок, где можно было перевести дух.

Эйнар остановился, опираясь на лук. Лук был старым, отцовским, из цельного куска тиса, вымоченного в оленьей крови и просушенного в дыму. Он помнил, как отец учил его стрелять. «Не дыши, когда стреляешь, — говорил отец. — Дыхание сбивает прицел. Выдохни — и в этот миг отпускай тетиву». Эйнар выдыхал. И стрелы летели туда, куда нужно. Всегда. Кроме того раза, когда он стрелял в человека. Тогда он промахнулся. Или не промахнулся — попал, но не туда, куда целился.

— Ты дрожишь, — сказала Ирис, беря его за руку. — Не от холода. От напряжения. Расслабься. Мы не на войне. Мы просто идём.

— Мы на войне, — ответил он. Голос его был хриплым, но слова прозвучали чётко. — С самого начала. С того дня, когда я увидел смерть Торкеля в серебряном кулоне. С того дня, когда меня назвали Мороком. С того дня, когда я взял в руки нож и убил человека.

Ирис посмотрела на него долго, изучающе. Потом сказала:

— Война кончится. Не сегодня — завтра. Или через год. Но она кончится. А мы останемся. Если не умрём.

— А если умрём?

— Тогда мы умрём вместе. Это не так страшно, как умирать одному.

Она произнесла это спокойно, как о погоде. Без пафоса, без обещаний. Просто факт. Эйнар смотрел на неё и думал: «Она права. Умирать одному страшно. Я знаю. Я почти умер один — там, в хижине, когда дар показал мне мою смерть. Я лежал на лежанке и смотрел в потолок, и мне казалось, что я уже умер, а тело ещё не поняло этого. И рядом никого не было. Только стены. Только печь. Только ведро с водой, накрытое тряпкой».

— Идём, — сказал он.

Они пошли дальше.

Часть третья: Первое слово

VIII

Они спустились с холма и вышли на равнину. Равнина была серой, пустой, без единого деревца, без единого куста, без единого камня, за которым можно было бы спрятаться. Только трава — жёсткая, колючая, по колено, — которая шелестела под ногами, как старая, высохшая бумага. Только ветер. Ветер дул с востока, принося запах сухой земли и чего-то ещё — влаги, жизни, надежды.

Эйнар остановился, прислушался. Дар внутри пульсировал — ровно, спокойно, в такт сердцу. Не видение — предчувствие. Что-то впереди. Кто-то. Живой. Или не живой. Он не знал.

— Там, — сказал он, показывая на восток.

Ирис посмотрела туда, куда он указывал. Горизонт был ровным, как струна, — ни холмов, ни деревьев, ни даже облаков. Только серая, выжженная земля и такое же серое, пустое небо.

— Ничего, — сказала она.

— Там что-то есть, — ответил он. — Я чувствую.

— Дар?

— Не знаю. Может, просто надеждой.

Она посмотрела на него долго, изучающе. Потом кивнула.

— Тогда идём туда.

Они пошли на восток.

IX

Они шли до тех пор, пока солнце (бледное, почти белое пятно за пеленой облаков) не поднялось на высоту трёх копий. Ирис остановилась первой — не потому, что устала, а потому, что заметила что-то вдали. Эйнар проследил за её взглядом и увидел.

Человек. Один. Стоял на невысоком холме, в полумиле от них. Серый плащ, капюшон, надвинутый на лицо. Не двигался. Просто стоял и смотрел. Его фигура была неподвижной, как изваяние, и в этой неподвижности было что-то неестественное — не спокойствие статуи, а терпение хищника, который знает, что добыча сама придёт к нему.

— Серая Стрела, — сказала Ирис. — Он ждёт.

— Чего? — спросил Эйнар.

— Нас. Или подмоги. Или того, что мы устанем и сделаем ошибку.

— Мы не сделаем.

— Я знаю. Но он не знает.

Человек на холме не шелохнулся. Только плащ колыхался на ветру — серый, как пепел, как прах, как небо над головой. Эйнар смотрел на него, и в затылке пульсировало — дар просыпался. Не видение — предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

— Идём, — сказала Ирис. — Не смотри на него. Он хочет, чтобы мы смотрели. Чтобы боялись.

— Я не боюсь, — ответил Эйнар. — Я злюсь.

Он сделал шаг вперёд, потом второй, третий. Ирис шла за ним, и её хромота стала почти незаметной — адреналин заглушал боль, заставлял тело работать на пределе. Человек на холме стоял неподвижно. Он не стрелял. Не кричал. Не звал подмогу. Просто смотрел.

Эйнар остановился, когда до холма оставалось шагов двести. Он поднял лук, натянул тетиву. Стрела легла на ложбинку, тетива загудела — низко, глухо, как больной орган. Дар внутри пульсировал, показывая траекторию — стрела уйдёт влево, если он выстрелит сейчас. Нужно подождать. Ещё секунду. Ещё две. Пока ветер не стихнет.

Он ждал. Человек на холме не двигался.

— Не стреляй, — сказала Ирис. — Он слишком далеко. Ты промахнёшься.

— Я не промахнусь, — ответил он. — Я никогда не промахиваюсь.

Но он опустил лук. Не потому, что боялся промахнуться. Потому что понял: этот человек не враг. Он — инструмент. Орудие. Такое же, как нож или арбалет. У него нет злобы, нет ненависти, нет даже цели. Есть только приказ. И он выполняет его.

— Идём, — сказала Ирис. — Не смотри на него.

Они пошли дальше, обходя холм стороной. Человек в сером плаще не преследовал их. Он просто стоял и смотрел, пока они не скрылись за гребнем следующей возвышенности.

X

Они нашли убежище в небольшом овраге, поросшем жёсткой, колючей травой. Овраг был неглубоким, но достаточно широким, чтобы в нём можно было сидеть, не высовываясь. Эйнар опустился на землю, прислонился спиной к склону. Земля была холодной, влажной, пахла прелью и чем-то ещё — может, гнилью, может, просто старостью. Ирис села рядом, положив посох на колени.

— Он не пойдёт за нами, — сказала она. — Пока. Он будет ждать, когда мы выйдем на открытое место. Там он и нападёт.

— Когда мы выйдем? — спросил Эйнар.

— Завтра, — ответила она. — Или послезавтра. Когда кончатся скалы и начнётся пустошь. Там негде будет спрятаться. Там он и ударит.

— Мы убьём его, — сказал Эйнар. Голос его был твёрдым, без хрипа.

Ирис посмотрела на него. В её глазах — усталость, надежда, страх. Всё вместе.

— Да, — сказала она. — Мы убьём его. Или он убьёт нас. Но мы попробуем.

Она помолчала, потом добавила тише:

— Твой голос возвращается. Это хорошо. Очень хорошо.

— Я знаю, — ответил он.

XI

Они сидели в овраге до темноты, не разводя костра — боялись, что дым привлечёт Серую Стрелу. Эйнар повторял слова — шёпотом, беззвучно, одними губами. «Я. Ты. Мы. Они. Идти. Стоять. Спать. Есть. Жить. Умирать. Надеяться. Бояться». С каждым разом слова давались легче, связки слушались лучше, хрип становился тише.

Он вспоминал свою жизнь. Хижину в лесу, где он прожил десять лет. Печь, которая трескалась каждую зиму, и он замазывал трещины глиной, смешанной с золой. Ведро с водой, накрытое тряпкой, чтобы не отражало. Обсидиановый нож, который он выточил из камня, найденного в русле пересохшего ручья. Сапоги отца, которые были велики, но держали тепло.

Он вспоминал людей. Мать, которая плакала, но не защитила. Отца, который молчал, но любил. Хельгу, которая дала ему немоту, но дала и шанс. Бранна, который изгнал его, но не убил. Мальчишку с рогаткой, который протянул кусок хлеба.

Он вспоминал смерти. Торкеля, который утонул в проруби. Псов, которые рвали тела у ворот. Человека с ножом, которого он убил на поляне. Арбалетчика, которого он убил в каменной ловушке.

И он понял: он не жалеет. Он не жалеет ни о чём. Ни об убийствах, ни о видениях, ни о страхе, который преследовал его всю жизнь. Потому что всё это — часть его. Как дар. Как проклятие. Как голос, который возвращается.

— Ирис, — сказал он.

— Что? — спросила она, не открывая глаз.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не бросила. Там, в пещере.

Она открыла глаза, посмотрела на него. В её взгляде не было благодарности — только усталость. Но в этой усталости было что-то тёплое, почти живое.

— Ты бы не бросил меня, — сказала она. — Я не бросила тебя. Мы квиты.

Она усмехнулась — на этот раз почти без горечи. В уголках её губ что-то дрогнуло — не улыбка, но намёк на неё. Эйнар смотрел на неё и думал: «Мы похожи. Оба изгои. Оба проклятые. Оба не умеем просить помощи и не показываем слабость. Может, поэтому мы встретились. Может, поэтому мы идём вместе. Может, это — не случайность, а судьба».

Он не верил в судьбу. Но сейчас ему хотелось в неё верить.

Часть четвёртая: Крик в пустоте

XII

Ночью ему приснился Наблюдатель.

Лицо без лица. Гладкое, бледное, как яйцо, как лунный диск, как поверхность мёртвого озера. Оно висело в темноте, не привязанное ни к чему — ни к телу, ни к стене, ни к небу. Просто висело и смотрело. И в этом взгляде — не было ни злобы, ни жестокости, ни даже любопытства. Только внимание. Абсолютное, всепоглощающее внимание, от которого нельзя спрятаться, нельзя отвернуться, нельзя закрыть глаза.

Вокруг — пустота. Не та, которая бывает в лесу ночью, когда деревья скрывают горизонт, а звёзды кажутся далёкими и холодными. Другая. Абсолютная. Пустота, в которой нет ни звуков, ни запахов, ни даже времени. Только он и Наблюдатель.

— Что ты хочешь? — спросил Эйнар. Во сне он говорил легко, без хрипа, без боли. Голос был его — настоящий, тот, который был до настойки немоты, до видений, до всего, что случилось в этой проклятой пещере. Чистый, низкий, уверенный.

Наблюдатель не ответил. Только смотрел.

— Зачем ты показываешь мне смерти? — продолжал Эйнар. — Зачем заставляешь меня видеть то, чего я не хочу видеть? Зачем ты здесь?

Тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Эйнар ждал. Секунды тянулись медленно, как смола, как кровь из раны, которую забыли перевязать.

А потом — голос. Не Наблюдателя — свой. Внутренний. Тот, который жил в нём всегда, но говорил только шёпотом, когда никто не слышал. Тот, который он заглушал работой, охотой, одиночеством, но который никогда не замолкал до конца.

«Ты сам себя спрашиваешь, — сказал голос. — Ты сам ищешь ответы. Ты сам смотришь в отражения. Я — не Наблюдатель. Я — ты. Твой дар. Твоя память. Твоя совесть. Ты боишься меня, потому что я показываю тебе то, что ты не хочешь видеть. Но я не враг. Я — часть тебя. Такая же, как руки, ноги, сердце. Ты не можешь от меня избавиться. Ты можешь только принять меня».

— Принять? — переспросил Эйнар. — Как можно принять то, что приносит только боль?

«Боль проходит. Память остаётся. Но память — это не только боль. Это и то, что ты спас Ирис. И то, что ты предупредил деревню о псах. И то, что ты не сдался, когда тебя изгнали. Ты помнишь это? Или только смерти?»

Эйнар молчал. Он пытался вспомнить — не смерти, не видения, не отражения. Что-то другое. Что-то, что делало его человеком, а не просто сосудом для дара.

«Ты помнишь, как мать улыбалась тебе? — спросил голос. — Как отец учил тебя стрелять? Как ты впервые убил оленя и чувствовал гордость, а не вину? Ты помнишь это?»

— Да, — сказал Эйнар. — Помню.

«Тогда почему ты боишься? Ты видел не только смерть. Ты видел жизнь. Ты просто забыл об этом. Или не хотел помнить».

Наблюдатель — лицо без лица — медленно растаял в темноте. Не исчез — растворился, как растворяется сахар в воде, оставляя после себя только сладость. Или горечь. Эйнар не понял.

Остался только голос. Внутренний. Свой.

«Твой голос вернётся, — сказал голос. — Не такой, как раньше. Но он будет твоим. И ты будешь говорить не только для того, чтобы предупреждать. Ты будешь говорить для того, чтобы жить».

Эйнар проснулся.

XIII

Было темно. Луна ещё не взошла, или уже зашла — он не знал. Небо было чёрным, беззвёздным, и только где-то далеко, на западе, тлел слабый, багровый отсвет — может, пожар, может, отражение чего-то, чего не было в реальности, может, просто игра усталого воображения.

Ирис спала рядом, свернувшись калачиком, положив голову на свой изодранный плащ. Её дыхание было ровным, глубоким — она отдыхала. Набиралась сил перед следующим переходом. Во сне она выглядела моложе — исчезли морщины, разгладились складки на лбу, губы расслабились, перестали быть сжатыми в тонкую, белую нитку. Она была почти красивой. Не той странной, болезненной красотой, которая бывает у людей, которые слишком много видели и слишком мало спали, а настоящей. Простой. Человеческой.

Эйнар сидел, глядя в темноту, и чувствовал, как дар внутри него пульсирует — ровно, спокойно, в такт сердцу. Не видение — предчувствие. Что-то должно было случиться. Сегодня. Или завтра. Он не знал что. Но знал: он готов.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то — просто так, чтобы проверить голос, — и из горла вырвался звук. Низкий, чистый, почти без хрипа.

— Я здесь, — сказал он. Тихо, но чётко. — Я не исчез.

Слова повисли в воздухе, как дым, как пар, как память. Они не вернулись к нему эхом — стены оврага были мягкими, земляными, они гасили звук, превращали его в шёпот, в дыхание, в ничего. Ирис не проснулась. Только вздохнула во сне, повернулась на другой бок и затихла.

Эйнар сидел до рассвета, не смыкая глаз. Смотрел на восток, откуда должно было прийти солнце, и ждал. Ждал, когда небо начнёт светлеть. Ждал, когда проснётся Ирис. Ждал, когда они пойдут дальше — на восток, в Ничейные земли, туда, где не было людей, не было домов, не было даже дорог. Только снег, только ветер, только смерть.

И, может быть, ответы.

XIV

Рассвет пришёл серым и унылым, как и все рассветы в этом году. Небо на востоке светлело медленно, нехотя, будто ему было лень вставать. Облака висели низко, почти над самой землёй, и снег казался не белым, а серым — цвета старой, вылинявшей ткани, которую много раз стирали в ледяной воде и сушили на ветру, пока она не превратилась в бесформенную тряпку.

Ирис проснулась первой, открыла глаза, посмотрела на него.

— Ты не спал? — спросила она.

— Нет, — ответил он. Голос был хриплым, но членораздельным. — Не спал.

Она села, разминая затёкшие плечи. Посмотрела на него долго, изучающе.

— Ты говоришь, — сказала она. — Почти без хрипа.

— Почти, — согласился он. — Ещё больно. Но говорить можно.

— Что ты чувствуешь?

— Усталость. И... облегчение. Как будто я нёс мешок с камнями десять лет, а теперь снял его и могу выпрямиться.

Она кивнула, достала из кармана флягу — последнюю, с остатками воды, — сделала глоток, протянула ему.

— Пей, — сказала она. — Сегодня нам идти дальше. Нужны силы.

Он взял флягу, сделал глоток. Вода была холодной, с привкусом железа — того самого, который появляется, когда долго держишь её в железной фляге. Но она была живой. Не как прах. Не как пустота.

— Серая Стрела, — сказал он, возвращая флягу. — Он близко?

— Не знаю, — ответила она. — Я не чувствую его. Может, ушёл. Может, затаился.

— Он не уйдёт, — сказал Эйнар. — Он будет ждать. На открытом месте. Когда мы выйдем из скал.

— Знаю, — ответила она. — Но другого пути нет.

Она поднялась, опираясь на посох. Нога болела — она поморщилась, но не застонала. Протянула ему руку.

— Идём.

Он взял её за руку, поднялся. Отцовы сапоги держали тепло. Лук был на плече. Стрелы — в колчане. Нож — на поясе.

— Идём, — сказал он.

XV

Они вышли из оврага, когда солнце (бледное, почти белое пятно за пеленой облаков) поднялось на высоту двух копий. Скалы остались позади — впереди была равнина. Серой, пустой, без единого деревца, без единого куста, без единого камня, за которым можно было бы спрятаться. Только трава — жёсткая, колючая, по колено, — которая шелестела под ногами, как старая, высохшая бумага. И ветер. Ветер дул с востока, принося запах сухой земли и чего-то ещё — влаги, жизни, надежды.

Эйнар остановился на краю равнины, посмотрел на восток. Горизонт был ровным, как струна, — ни холмов, ни деревьев, ни даже облаков. Только серая, выжженная земля и такое же серое, пустое небо.

— Ничего, — сказала Ирис.

— Там что-то есть, — ответил он. — Я чувствую.

— Дар?

— Не знаю. Может, просто надеждой.

Она посмотрела на него долго, изучающе. Потом кивнула.

— Тогда идём туда.

Они сделали первый шаг по равнине. Трава хрустела под сапогами — сухо, ломко, как старая, высохшая кость. Эйнар смотрел под ноги, чтобы не споткнуться, и чувствовал, как дар внутри него затихает — не успокаивается, а замирает, прислушивается, как зверь, который чует добычу, но не решается вылезти из норы.

И в этот момент ветер донёс звук.

Далёкий, едва слышный, но неоспоримый. Крик. Не человеческий — звериный. Или не звериный. Что-то среднее, чего он никогда не слышал раньше. Крик боли, страха, отчаяния. Крик существа, которое умирает.

Ирис замерла, прислушалась.

— Это не Серая Стрела, — сказала она. — Это что-то другое.

— Что?

— Не знаю. Но оно там. На востоке. Живое. Или умирающее.

Эйнар сжал лук сильнее. Дар внутри пульсировал — не видение, предчувствие. Что-то начиналось. Что-то, что было больше, чем погоня. Больше, чем Распад. Больше, чем они сами.

— Идём, — сказал он.

Они пошли на восток, на крик.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 18

ГЛАВА 19. КАРТА ПУСТОТЫ

---

Часть первая: Тишина после крика

I

Он проснулся от того, что крик не повторился.

Эйнар лежал на спине, глядя в серое, пустое небо, и слушал. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом — тем самым, обсидиановым, чёрным, который лежал у него на поясе, в ножнах из берёсты. Но эта тишина была не той, к которой он привык за десять лет одиночества. Не той, пустой и давящей, которая заставляет говорить со стенами, чтобы не сойти с ума. Другая. Живая. Тишина, в которой кто-то присутствовал, но не говорил.

Вчерашний крик — тот самый, далёкий, звериный, нечеловеческий, — не повторялся. Он оборвался внезапно, как обрывается струна на старых гуслях, когда пальцы музыканта застывают в последнем аккорде. И после этого обрыва осталось только эхо — тонкое, высокое, почти неслышное, которое вибрировало в воздухе, в камнях, в его собственных костях. Эйнар чувствовал эту вибрацию зубами, затылком, самой глубиной, где жил его дар.

Дар молчал. Не пульсировал, не требовал отражений, не показывал картинок. Он просто был — как второе сердце, которое замерло в ожидании, не решаясь сделать следующий удар.

Ирис сидела в трёх шагах от него, на корточках, низко склонившись над землёй. Её изодранный, тёмно-синий плащ с серебряной нитью свисал с плеч, как сброшенная змеиная кожа, и ветер шевелил его края, поднимая мелкую, серую пыль. Она не смотрела на него. Она смотрела на землю. И в этом взгляде было что-то, чего Эйнар не видел раньше: не страх, не любопытство, а глубокая, почти болезненная сосредоточенность человека, который ищет след там, где следов быть не может.

Он сел, опираясь на здоровую руку. Левая рука, перевязанная, опухшая, всё ещё болела, но боль стала тупой, привычной — такой, с которой можно жить, если не обращать внимания. Он пошевелил пальцами — отозвалось ноющей пульсацией, но пальцы гнулись. Хорошо. Значит, рука не отсохнет. Значит, он сможет стрелять, если понадобится.

— Ты не спал? — спросил он. Голос его был хриплым, низким, почти чужим — таким, каким он стал после настойки немоты, после видений, после всего, что случилось в зеркальной пещере. Но он был. Он мог говорить. Это было главным.

Ирис не ответила. Только подняла голову и посмотрела на него — мельком, на секунду, и снова опустила глаза к земле. Её лицо было бледным, почти прозрачным в этом сером, утреннем свете. Под глазами залегли глубокие тени — следы бессонных ночей, бесконечных переходов, бесконечной боли. Губы потрескались, в уголках запеклась кровь. На левой щеке всё ещё виднелась тонкая, серебристая полоска — след от ножа, который почти затянулся, но оставил после себя странный, светящийся шрам.

— Здесь что-то прошло, — сказала она наконец. Голос её был ровным, почти безразличным, но в нём слышались новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на недоумение. — Ночью. Пока ты спал.

Эйнар поднялся, отряхнул колени. Снега здесь не было — только серая, жёсткая трава, которая хрустела под сапогами, как старая, высохшая бумага, да мелкие камни, покрытые слоем маслянистой пыли. Он подошёл к Ирис, остановился рядом, посмотрел вниз.

След был странным. Не как у зверя — не когти, не лапы. И не как у человека — не сапоги, не босые ступни. Что-то среднее. Длинная, широкая борозда, будто кто-то тащил по земле тяжёлое, волокущееся тело, оставляя за собой ровную, приглаженную полосу. И по краям этой борозды — мелкие, частые вмятины, похожие на отпечатки пальцев, только пальцы были слишком длинными, слишком тонкими, слишком нечеловеческими.

— Что это? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Ирис. Она выпрямилась, опираясь на посох. Её левая нога, та, что попала в капкан, болела — она поморщилась, но не застонала. — Ночью я проснулась от того, что земля дрожала. Не сильно — едва заметно, как будто кто-то очень тяжёлый шёл где-то далеко. А потом увидела это.

Она кивнула на след, и в её глазах мелькнуло то холодное, насторожённое выражение, которое Эйнар уже начинал узнавать. Выражение хищника, который чувствует запах крови, но не знает, чья она — чужая или его собственная.

— Оно прошло в двадцати шагах от нас, — продолжала она. — Не заметило. Или не захотело замечать. Или ему было всё равно.

— Оно? — переспросил Эйнар. — Ты знаешь, что это?

— Нет. Но это не зверь. И не человек. И не тварь из Распада, которых я видела раньше. Что-то другое. Старое. Очень старое. И очень... пустое.

Она замолчала, глядя на след. Эйнар смотрел туда же, и внутри, под рёбрами, дар шевельнулся — не проснулся, но потянулся, как сытый зверь, который не хочет охотиться, но не может отказаться от запаха крови. В затылке заныло, в висках запульсировало. И запах — тот самый, сладковато-металлический, который появлялся перед видением, — защекотал ноздри.

Но видение не пришло. Только пустота. Только тишина. Только этот странный след, уходящий на восток, туда, где горизонт был ровным, как струна, — ни холмов, ни деревьев, ни даже облаков. Только серая, выжженная земля и такое же серое, пустое небо.