Обещанная тьме

Когда она подошла к главному костру, отец уже стоял там, оживленно беседуя со старостой. Он обернулся, и в его глазах на мгновение вспыхнула тень той самой утренней тревоги, но Элия опередила его вопрос. Она нацепила на лицо самую лучезарную улыбку, на которую была способна, и высоко подняла сияющий цветок.

— Смотри, папа! — её голос прозвучал звонко, почти без дрожи. — Я нашла его!

Прямо у старого дуба, как в сказках Марты. Отец подошел к ней, внимательно вглядываясь в её лицо. Его взгляд скользнул по её волосам, по щекам, раскрасневшимся от бега, и задержался на лазурном свечении лепестков.

— Нашла всё-таки, — пробасил он, и Элия почувствовала, как его тяжелая ладонь легла ей на плечо. — Ты вся дрожишь, Звездочка.

—Лес сегодня холодный? — Просто разгорячилась, пока бежала, а потом ветром обдало, — легко соврала она, чувствуя, как ложь горьким привкусом оседает на языке. — Там так тихо, папа. Ни души, только звезды и этот цветок.

Марта подошла сзади, всплеснув руками при виде лазурного сияния. «Ох, красота-то какая!» — восхитилась няня, принимаясь вплетать стебель цветка в косу Элии, прямо рядом с синей лентой.

— Ну теперь держись, — шепнула Марта, поправляя серебристую кайму. — Теперь ты — настоящая Хозяйка Пути. Лукас вон уже глаза проглядел, всё к лесу оборачивался.

Элия чувствовала на себе пристальный взгляд отца. Кайл молчал, но его ноздри чуть заметно подрагивали, словно он пытался уловить в воздухе запах озона или чужака. Но Элия лишь задорно рассмеялась, потянув его за рукав к столам с угощением.

— Пойдем, папа! Я проголодалась так, будто не ела неделю. Городские пышки уже давно выветрились!

— Иди, ешь, — отец наконец улыбнулся, хотя складка между бровей никуда не делась. — Иди к Лукасу, он там у помоста круги нарезает. А я... я присмотрю, чтобы костер не погас.

Элия отошла от отца, чувствуя, как спину обжигает его защитный, подозрительный взгляд. Она знала — он не до конца поверил. Но сейчас, среди этого барабанового и веселого сотен колокольчиков, ей было жизненно важно верить в свою обычную жизнь. Она видела Лукаса, который стоял у края помоста, и его лицо осветилось такой искренней радостью, что ледяной холод Всадника окончательно отступил в самые дальние уголки её памяти.

— Нашла! — выдохнул Лукас, делая шаг ей навстречу. — Элия, ты... ты светишься. Настоящая судьба, как и обещали.

— Настоящая, Лукас, — ответила она, подавая ему руку. — Давай танцевать.

Пока музыка не смолкла. Она вскинула голову, и лазурный цветок в её волосах вспыхнул в такт первому удару смычка по струнам. Тягучие звуки волынки резко оборвались, и над площадью рассыпалась звонкая, заливистая трель скрипки. Это был сигнал к началу Главного Танца. Лукас, который до этого момента не сводил с Элии глаз, решительно шагнул вперед. В свете костров его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах плясали озорные и теплые огоньки. Он отвесил шутливый, но глубокий поклон, прижав руку к сердцу.

— Госпожа Хозяйка Пути, — пробасил он так, что окружающие весело заулюлюкали. — Не откажите простому кузнецу в чести сбить каблуки об этот помост!

Элия со смехом вложила свою ладонь в его широкую ладонь.

— Смотри не подкачай, кузнец! Говорят, городские девчата танцуют быстрее ветра!

Они вылетели в центр круга, и в ту же секунду барабаны ударили мощный, ровный ритм. Танец закружил их мгновенно. Это не был чинный городской вальс — это была неистовая деревенская пляска, полная жизни и силы. Лукас подхватил Элию за талию, и они закружились так быстро, что подол её золотистого платья взлетел, описывая широкую дугу. Шелестела ткань, задевая высокую траву у края помоста. Лукас выбивал ритм коваными сапогами, а Элия звонко смеялась, откидывая голову назад. Лазурный цветок в её волосах пульсировал в такт музыке, оставляя в воздухе едва заметный светящийся след. Вся деревня расступилась, образовав живое кольцо. Люди хлопали в ладоши, выкрикивали их имена и подбадривали:

— Давай, Лукас! — Элия, лети!

Они были идеальной парой: темноволосый, могучий Лукас, чья рубаха натянулась на широких плечах, и тонкая, сияющая Элия, чьи золотистые волосы рассыпались по плечам, переплетаясь с серебристой лентой. В какой-то момент музыка стала еще быстрее — скрипач на помосте буквально терзал струны. Лукас подхватил Элию и на вытянутых руках поднял её высоко вверх.

— Смотри, Эл! Весь мир у твоих ног! — крикнул он, вращая её над головой.

Элия раскинула руки, чувствуя, как ветер свистит в ушах, а искры от костров взлетают рядом с ней, словно крошечные светлячки. В этот миг она забыла обо всём: о Всаднике, о тайнах отца, о холоде леса. Она чувствовала только горячие ладони Лукаса, ритм барабанов и бесконечный восторг полета. Когда музыка достигла своего пика и оборвалась на торжественном, мощном аккорде, Лукас бережно опустил её на землю. Они стояли в самом центре, тяжело дыша, раскрасневшиеся и абсолютно счастливые.

— Ух... — выдохнул Лукас, утирая пот со лба. — Ну и задала ты мне жару, Эл.

Элия стояла, вцепившись в крепкие плечи Лукаса, и чувствовала, как земля под ногами всё еще продолжает кружиться в бешеном ритме скрипок. Волосы растрепались, одна прядь прилипла к влажному лбу, а лазурный цветок в косе чуть сдвинулся набок, но она никогда не чувствовала себя такой живой. Она звонко рассмеялась, глядя в его сияющие глаза, и шутливо толкнула его ладонью в грудь.

— Это я-то задала жару? — выдохнула она, пытаясь поймать сбитое дыхание.— Да ты кружил меня так, будто хотел забросить прямиком на луну! У меня до сих пор коленки дрожат, кузнец.

Лукас восхищенно покачал головой, не выпуская её рук.

— Видал я, как городские барышни в садах вальсируют — медленно, как сонные мухи. А ты... Откуда в тебе это, Эл? Тебя точно в городе учили какому-то тайному танцу, признавайся!

Элия покачала головой, и её смех смешался с радостным гулом толпы вокруг.

— Никто меня не учил, глупый! В городе я только на витрины смотрела да рты разевала. Там всё по линейке, всё по правилам... А здесь... Она на мгновение замолчала, прислушиваясь к тому, как внутри неё всё еще вибрирует эхо барабанов. — Здесь мне просто не нужно было думать. Ноги сами знали, куда ступать, а сердце — когда прыгать. Словно музыка текла у меня по жилам вместо крови. Наверное, это просто наш воздух такой, Лукас. Или твои руки слишком крепко держали, чтобы я могла оступиться. Она поправила свою серебристую ленту, которая теперь вилась на плече, как живая змейка. — Город красивый, да. Но там я была просто тенью среди камней. А здесь, с тобой... я чувствую, что я дома. И никакой учитель танцев не расскажет тебе, как летать, если у тебя нет крыльев.

Лукас улыбнулся — той самой открытой и нежной улыбкой, от которой у Элии всегда становилось сладко на душе. Он притянул её руку к своим губам и быстро, почти невесомо коснулся пальцев.

— Твои крылья сегодня видели все, Эл. И поверь, теперь ни один парень в деревне не уснет спокойно, вспоминая, как ты сияла в этом кругу.

Праздничный шум на мгновение расступился, когда Марта, раскрасневшаяся и сияющая не меньше самой Элии, замахала им широким белым полотенцем. Она стояла у длинного дубового стола, который буквально стонал под тяжестью угощений.

— Эй, танцоры! — прорезал гул голосов её звонкий выкрик. — А ну-ка живо сюда, пока молодые артисты не оставили от окорока одни косточки! На одних прыжках да улыбках до рассвета не протянете!

Лукас, всё еще тяжело дыша, весело подмигнул Элии и потянул её за руку к столу. Запах жареного мяса, приправленного дикими травами и чесноком, был настолько густым, что у Элии закружилась голова. Огромный окорок, покрытый золотистой хрустящей корочкой, выпускал в прохладный вечерний воздух аппетитные завитки пара, шкварчал сок стекая на блюдо.

— Ох, Марта, — выдохнула Элия, присаживаясь на край скамьи. — Я думала, что после такого танца вообще ничего не почувствую, но теперь... кажется, я готова съесть целый луг!

— И правильно, девочка! — Марта с ловкостью заправского повара отрезала щедрый ломоть мяса и положила его на тарелку Элии. — Ешь, заслужила. Вон как у Лукаса глаза горят — того и гляди, со столом вместе проглотит.

Лукас в это время уже вовсю орудовал своим новым городским ножом, отрезая кусок хлеба. Сталь блеснула в свете костра, и парень с гордостью посмотрел на инструмент.

— Гляди, тетя Марта, как режет! — похвастался он. — Словно не хлеб, а масло. Городская сталь — вещь!

— Вижу, вижу, мастер, — рассмеялась Марта, разливая по кружкам прохладный золотистый сидр запел напиток, покрываясь белой пеной. — Ты только пальцы побереги, они тебе завтра в кузнице понадобятся. А ну, берите кружки!

Элия поднесла кружку к губам. Сидр был ледяным, терпким и пах яблоневым садом после дождя.

— За День Путника! — пробасил подошедший Отец, скрестив свою кружку с их. Чистый звук разнесся над столом. — И за то, чтобы каждая тропа всегда вела к доброму порогу. — Хорошо-то как, папа, — Элия сделала глоток, чувствуя, как приятная прохлада смывает усталость танца. — Всё-таки наш праздник — самый лучший. В городе такого сидра не сыщешь, там он какой-то... слишком правильный. А здесь в нем будто само солнце бродило.

— Это всё потому, что здесь его пить веселее, — Лукас откусил добрый кусок мяса и довольно зажмурился. — Эл, ты только посмотри на артистов! Кажется, они сейчас начнут свое главное представление.

Марта подложила Элии еще пару запеченных картофелин, пахнущих дымком.

— Ешьте, ешьте, голубчики. А потом — снова в круг. Пока лазурные колокольчики звенят, спать никому не положено!

Элия улыбнулась, чувствуя, как тепло родного дома и забота Марты окончательно вытесняют тени леса. Она смотрела на Лукаса, на отца, на сияющие огни вокруг и верила, что этот вечер — самая настоящая крепость, которую не разрушить ни одной тьме. Над площадью внезапно прогрохотал мощный удар барабана, и толпа мгновенно притихла, расступаясь перед бродячими артистами.

Главный закликала в ярко-алом кафтане взмахнул рукой, и из темноты, окружавшей костры, вылетели первые светящиеся снаряды. Это были не просто факелы. Это были тонкие, гибкие обручи, обмотанные особой нитью, которая горела холодным, ярко-синим пламенем. Они чертили в воздухе идеальные дуги, переплетаясь и рассыпаясь каскадами искр.

— А теперь! — прокричал артист, чей голос перекрывал даже треск костров. — Нам нужна та, чье сердце сегодня поет в такт лазурным колокольчикам! Та, что нашла цвет самой ночи!

Он указал расшитым рукавом прямо на Элию. Все головы повернулись к ней. Лукас ободряюще сжал её ладонь под столом, а отец, чуть нахмурившись, всё же кивнул — праздник требовал чудес.

— Иди, Эл! — шепнул Лукас. — Покажи им!

Элия поднялась, и вышла в круг под задорный перебор лютни. К ней подбежала гимнастка в сверкающем трико и протянула два обруча. Они не обжигали, от них веяло странным, бодрящим озоном — почти таким же, как в лесу, но без ледяной жути.

— Просто крути их, красавица, — шепнула артистка. — Огонь сам знает, куда лететь.

Элия взмахнула руками, и обручи послушно взмыли вверх. Она начала вращаться, и синие кольца пламени заплясали вокруг неё, создавая светящуюся сферу. Воздух загудел. Элия чувствовала себя центром маленькой, прирученной бури. Толпа восторженно ахнула. Под удары бубнов Элия подбрасывала обручи и ловила их, пританцовывая. Её лазурный цветок в волосах резонировал с пламенем, вспыхивая ярче с каждым её движением.

Лукас вскочил с места, хлопая громче всех. Его глаза сияли гордостью. Марта прижала руки к щекам, шепча молитвы удачи, а Кайл невольно подался вперед, завороженный тем, как ловко его дочь управляется со стихией. В какой-то момент артисты подбросили вверх еще пять обручей, и все они, словно притянутые магнитом, начали вращаться вокруг Элии. Она стояла в самом центре синего огненного вихря, смеясь и раскинув руки.

— Глядите! Она сама как огонь! — закричал кто-то из толпы.

Элия поймала последние обручи и эффектно опустила их на землю, гася пламя одним резким движением. Наступила секундная тишина, а затем площадь буквально взорвалась криками и свистом.

— Ну ты даешь, Эл! — Лукас подбежал к ней, когда она, запыхавшаяся и сияющая, вышла из круга. — Ты точно не из их каравана сбежала? Это было... невероятно!

Элия обернулась к артистам, которые отвешивали ей поклоны. Глубокая полночь опустилась на деревню, но праздник не угас — он просто переродился, став тише, таинственнее и теплее. Небо превратилось в густой черный бархат, на котором Орион сиял так ярко, будто звезды умылись в ночной росе. Главные костры на площади прогорели, превратившись в горы малиновых, дышащих жаром углей. Выбрасывая ввысь одинокую золотую искру.

Деревня погрузилась в мягкий оранжевый полумрак, в котором силуэты людей казались призрачными и мягкими. Веселые скрипки смолкли, уступив место низкой, баюкающей мелодии лютни. Издалека, со стороны реки, доносился прерывистый шепот воды. А над всей площадью плыл едва уловимый, хрустальный перезвон: это тысячи лазурных колокольчиков откликались на легкое дыхание ночного бриза. К аромату жареного мяса и яблок добавился запах ночного леса — мокрой хвои, папоротника и остывающей земли.

Элия и Лукас сидели на краю помоста, свесив ноги. Усталость после бешеного танца и огненного шоу навалилась приятной тяжестью. Элия прислонилась головой к плечу парня, чувствуя, как его рука осторожно и собственнически обнимает её за талию.

— Тишина-то какая, Эл, — прошептал Лукас, и его голос в этой полночной мгле звучал непривычно глубоко. — Кажется, если прислушаться, можно услышать, как звезды шепчутся.

— Они не шепчутся, Лукас, — Элия полузакрыла глаза, глядя на тлеющие угли.— Они поют. Просто днем их песня слишком тихая для нас.

Отец и Марта сидели чуть поодаль, у остатков своего стола. Отец курил трубку, и красная точка табака мерцала в темноте, как глаз маленького зверя. Он молчал, но его взгляд то и дело возвращался к дочери. В эту полночь он выглядел не как грозный кузнец, а как человек, который хранит слишком тяжелую ношу и наконец позволил себе минуту отдыха.

Вдруг со стороны леса потянуло странным холодом — тонким, колючим сквозняком. Лазурный цветок в волосах Элии, который за вечер немного поник, внезапно расправил лепестки и вспыхнул ровным, пульсирующим светом.

— Полночь Путника, — тихо произнесла Марта, перекрестившись. — Время, когда старые дороги закрываются, а новые только намечаются в пыли. Элии на мгновение показалось, что в тени заброшенной мельницы промелькнул длинный черный плащ, но она лишь крепче прижалась к Лукасу.

— Не бойся, — шепнул он, почувствовав её легкую дрожь. — Я здесь. И колокольчики звонят по-доброму.

Площадь постепенно пустела. Последние гуляки тихими группами расходились по домам, и только редкий смех вдалеке нарушал воцарившуюся гармонию. Угли главного костра подернулись серым бархатистым пеплом, сквозь который всё еще проглядывало мягкое рубиновое свечение.

Лукас поднялся первым и протянул Элии руку, помогая ей встать с деревянного помоста. Его ладонь была горячей и надежной.

— Ну что, Эл, — негромко проговорил он, и его голос в ночной тишине показался Элии удивительно бархатистым. — Пора и честь знать. Марта вон уже зевает, прикрываясь фартуком, да и дядя Кайл подозрительно часто поглядывает на свою трубку.

Они пошли по знакомой тропинке, ведущей к ферме. Деревня спала. Воздух стал неподвижным и густым, наполненным ароматом прибитой росой пыли и ночных цветов. Где-то в зарослях малины сонно ворохнулась птица, а из высокой травы доносилось монотонное, убаюкивающее последнего сверчка. Луна, огромная и серебряная, заливала дорогу призрачным светом, превращая обычные кусты калины в фантастические застывшие изваяния.

Элия шла рядом с Лукасом, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу. Лазурный цветок в её волосах теперь светился совсем слабо, как затухающая свеча.

— Знаешь, — тихо сказала она, нарушая тишину. — Мне на мгновение показалось, что этот вечер никогда не закончится. Словно мы так и будем кружиться в танце, пока не станем частью этих звезд.

Лукас улыбнулся и чуть крепче сжал её пальцы.

— Если бы я мог, я бы остановил время прямо сейчас. Чтобы ты всегда так улыбалась, Эл. Без этого странного взгляда в сторону леса, который у тебя иногда бывает.

Они остановились у старой калитки, той самой, где еще вчера Элия пыталась отдышаться после встречи в лесу. Но сегодня здесь было спокойно. Пахло сухими травами, которые Марта развесила на веранде, и теплым деревом.

— Ну, вот мы и пришли, — Элия обернулась к нему.

Серебристая кайма её ленты блеснула в лунном свете. — Завтра... — Лукас замялся, переминаясь с ноги на ногу.

— Завтра на рассвете, когда туман еще будет лежать над ручьем, придешь? Я хочу показать тебе то место у старой ивы. Там сейчас рыбы столько, что, кажется, её можно руками ловить. Да и просто... посидим в тишине, пока деревня не проснулась.

Элия кивнула, чувствуя, как сердце радостно екнуло.

— Приду. Как только первый луч коснется флюгера на амбаре, я буду там.

— Договорились, — Лукас нехотя отпустил её руку. — Спи крепко, Эл. Пусть тебе снятся только хорошие сны, слышишь?

— Слышу, Лукас. Доброй ночи.

***

— Элия... Дочка, просыпайся. Живо.

Голос отца звучал непривычно — в нем не было утренней доброты, только сухая, сжатая, как пружина, тревога. Элия с трудом разлепила веки. В комнате царил серый, неуютный полумрак предрассветного часа. Воздух казался колючим и холодным.

Элия приподнялась на локтях, щурясь от слабого света масляной лампы, которую отец держал в руке. Его лицо в дрожащем пламени казалось высеченным из серого гранита.

— Папа? Что случилось? Еще ведь совсем темно...

— Собирайся, — коротко бросил Отец, игнорируя её вопрос. Он уже был в дорожном плаще, а за его спиной виднелся плотно набитый вещевой мешок. — Бери только самое необходимое. Смену белья, крепкие сапоги. Быстрее, Элия!

Элия вскочила с кровати, её босые ноги коснулись ледяных половиц. Страх, который она так старательно прятала вчера за танцами и смехом, ледяной волной ударил в грудь.

— Куда мы едем? А как же рассвет у ручья? Я обещала Лукасу...

Отец резко обернулся, и его глаза вспыхнули недобрым огнем.

— Забудь про ручей! Твое вчерашнее выступление с огнем... этот цветок... Праздник привлек ненужные глаза, Элия. Те, кто искал Искру годами, теперь знают, где её искать. Они уже в лесу. Я чувствую их запах — запах старой стали и смерти. Он подошел к окну и на мгновение приоткрыл ставню. Снаружи, в сером тумане, который окутывал деревню, стояла противоестественная тишина. Не пели птицы, не лаяли собаки. Только где-то вдалеке, со стороны тракта, послышался приглушенный, металлический лязг, от которого у Элии перехватило дыхание. — Мы уезжаем сейчас, через задние ворота, — прошептал Отец, прижимая палец к губам. — Марта соберает еду в дорогу. Мы двинемся к горам, там есть тропы, о которых многие не знают.

Элия замерла посреди комнаты, сжимая в кулаке край холодного одеяла. Страх внутри неё внезапно столкнулся с обжигающей волной протеста. Вчерашний смех, тепло рук Лукаса и золотой блеск ярмарки всё еще жили в ней, и она не собиралась отдавать их без боя.

— Нет! — выдохнула она, и её голос, хоть и тихий, прозвучал резко, как щелчок хлыста. — Я никуда не поеду, пока ты не объяснишь, что происходит!

Отец даже не обернулся, продолжая лихорадочно затягивать ремни на мешке. Его пальцы двигались с пугающей быстротой, кожа терлась о металл пряжек.

— Папа! Посмотри на меня! — Элия подскочила к нему и вцепилась в рукав его тяжелого плаща. — Что ты от меня скрываешь? Почему на окне те же звезды, что были на твоей карте? И кто... кто такая Астерия?! Ты назвал меня так внизу, я слышала!

Отец замер. Его плечи под плащом напряглись, став неестественно широкими в тусклом свете лампы. Элия ждала крика, оправданий, хотя бы гневного окрика, но ответом ей была лишь гулкая, давящая тишина. Снаружи, в тумане, снова раздался тот же звук, словно чей-то тяжелый меч лениво скользнул по камню.

— Кто я, папа? — голос Элии сорвался на шепот, полный отчаяния. — Я не просто дочь кузнеца, правда? Те люди в лесу... Всадник... Он не пытался меня убить. Он смотрел на меня так, будто... будто знал меня вечность. Скажи мне правду!

Отец медленно повернул голову. Его глаза, обычно теплые и смешливые, теперь были похожи на два глубоких колодца, на дне которых плескалась такая невыносимая скорбь, что Элия невольно отшатнулась. Он разжал губы, словно хотел что-то сказать, но в последний момент челюсть его плотно сомкнулась, превратив рот в суровую, прямую линию. Он не ответил. Ни одного слова. Ни кивка, ни жеста. Отец просто отвел взгляд и резким движением забросил мешок на плечо.

— Собирайся, — повторил он, и в этом сухом приказе было больше холода, чем в инее на стекле.

— Ты молчишь... опять молчишь. Уходишь от ответа! — Элия замахнулась рукой, словно хотела ударить по этой стене его молчания, но замерла. — Ты думаешь, если мы убежим в горы, тайна останется здесь? Она во мне, папа! Она жжет меня изнутри!

Отец шагнул к двери, его тяжелые сапоги глухо отозвались на половицах. Он остановился в дверном проеме, его огромная тень перекрыла выход, лишая Элию последней надежды на объяснение. Он лишь крепче сжал подсвечник, так что костяшки пальцев побелели.

— Если ты хочешь дожить до следующего заката, ты возьмешь вещи и спустишься вниз через минуту, — произнес он, не оборачиваясь. — Большего я тебе не должен.

Элия осталась одна в холодной комнате. Она посмотрела на свои ладони, которые всё еще помнили жар вчерашних огненных обручей. Отец превратился в незнакомца. Её жизнь превратилась в пепел, такой же серый и безжизненный. Она поняла: правда не будет подарена ей — её придется вырывать у этого мира силой. Элия лихорадочно начала бросать вещи в сумку, едва видя их из-за застилавших глаза слез. Пальцы наткнулись на холодный стеклянный колокольчик из города — он отозвался коротким, жалобным звоном, который сейчас прозвучал как стон. Она засунула его в самый центр свернутой одежды, словно пытаясь защитить последний осколок своего счастья. Она бросила прощальный взгляд на комнату. Еще вчера здесь пахло праздничными цветами, а сегодня — только гарью и страхом.

Когда Элия спустилась вниз, кухня встретила её непривычным, пугающим полумраком. Очаг, который обычно весело потрескивал, был залит водой, и от него тянуло сыростью. У стола, сгорбившись, сидела Марта. Она больше не была той шумной и веселой хозяйкой, что вчера заставляла всех есть пироги. В тусклом свете одинокой свечи её лицо казалось старым и осунувшимся.

— Марта... — Элия шагнула к ней, ища хоть какой-то поддержки.

Няня резко подняла голову. Её глаза были красными от слез, но рука, которой она вцепилась в край стола, не дрожала. Она быстро оглянулась на дверь, за которой слышались тяжелые шаги отца в амбаре, он выкатывал легкую дорожную повозку.

— Слушай меня, дитя, — прошептала Марта, хватая Элию за запястье. Её ладонь была горячей и сухой. — Времени нет. Твой отец... он делает то, что должен, чтобы ты дышала. Но молчание — плохой щит, когда враг уже на пороге. Марта полезла под свой широкий передник и достала небольшой сверток, обернутый в промасленную темную ткань. Она вложила его в руки Элии, накрыв сверху своей ладонью. — Возьми это. Не открывай при нем. Спрячь так глубоко, чтобы даже холод гор не добрался. Когда наступит час самой долгой тени, ты поймешь, что с этим делать.

— Что это, Марта? — Элия почувствовала через ткань что-то твердое и плоское, от чего исходило едва ощутимое тепло. — Ты тоже знаешь, кто я? Почему меня называют Астерией?

Марта горько усмехнулась, и в её взгляде мелькнула тень бесконечной преданности.

— Я знаю тебя как свою дочь, Элия. Но мир знает тебя как начало конца. Не верь его молчанию. Он боится не за себя — он боится, что ты возненавидишь его, когда узнаешь, от чего именно он тебя прятал. Снаружи раздался резкий свист отца — сигнал, что повозка готова. Марта быстро перекрестила Элию и всунула ей в сумку теплый узелок с хлебом и сыром. — Идем! И помни: светлый цвет не гаснет.